Текст книги "Знак Сокола"
![](/books_files/covers/thumbs_240/znak-sokola-42924.jpg)
Автор книги: Дмитрий Хван
Жанр: Исторические приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Воины устремились к месту стоянки кораблей. Огибая сопку, они столкнулись с перезарядившими оружие рейтарами, полусотней тунгусских стрелков и даурских лучников, которые уже вырубили и перестреляли хозяйственную прислугу маньчжурского войска и экипажи стоявших у берега судов. Некоторые из них успели всё же уйти вверх по реке. Используя местность – склон сопки, заросший густым кустарником и высокой травой, и редколесье, тянущееся параллельно берегу Сунгари, ангарцы и их союзники буквально расстреляли маньчжуров, которые уже начинали собирать паникующих людей в прежнее войско, грозя им самыми страшными карами за неподчинение. Невеликая числом маньчжурская часть войска Лифаня была выкошена. Конечное поражение карательного войска было этим и предрешено. Первыми не выдержали китайцы – побросав оружие, они повалились на колени, моля о пощаде. За ними тут же последовали и туземцы. Пришлось бросить оружие и аркебузирам-корейцам. Хотя и сейчас, бросившись в атаку, они могли достичь локальной победы и добраться до своих кораблей. Но уже некому было заставить воинов атаковать. Тем временем вышедшие в погоню из крепости драгуны постепенно охватывали полукругом уже сдавшихся воинов. Показались и повозки с картечницами – эксперимент Матусевича.
Сам Игорь теперь находился в затруднительном положении, содержать столько пленных ему было негде. И кормить нечем. А ещё охранять их надо. И что прикажете делать? Матусевич решил отпустить туземцев, от лица князя Сокола, великодушно простив их. Послали за Лавкаем. Донельзя довольный князец вскоре прискакал к воеводе, с радостью доложив об удачном налёте на лагерь маньчжуров. Игорь похвалил верного капитана и объяснил тому своё решение об участи пленных туземцев. Через некоторое время рейтарский капитан, скалясь в хищной улыбке, промчался мимо толп хмурых воинов, и вскоре конь его гарцевал у сбившихся в кучу туземцев, опасливо поглядывающих на знатного воина в богатых доспехах с окровавленным мечом в руке, который обращался к ним:
– Эй вы, трусы! Убирайтесь отсюда к своим домам и никогда больше не вздумайте воевать против великого князя Сокола! В следующий раз пощады вам не будет! Убирайтесь!
Долго их уговаривать не пришлось – вскоре туземцы, ещё не веря в своё спасение, улепётывали со всех ног. Потом пришла очередь корейцев, коих было числом под две сотни. Тут пригодились оставленные в Сунгарийске двое пленных, захваченных при налёте на маньчжурскую заставу два года назад. Стрелкам из захваченной маньчжурами Страны утренней свежести объявили, что их прощают, поскольку они подневольны. Двое амурских корейцев призвали своих единокровников уходить обратно, однако, по совету Матусевича, они предложили и остаться тем, кто желал бы служить князю и осесть здесь. Этого пожелала лишь дюжина воинов, остальных проводили на оставшиеся корабли, – корейцы заняли два из них и в спешке ушли вверх по Сунгари.
Немногие оставшиеся в живых маньчжуры между тем заметно заволновались. Они, по-видимому, отошли от первого шока и теперь были готовы снова взяться за оружие. Остудить их смогли лишь двумя залпами картечниц, которые повалили около трёх десятков воинов, и направленным на них остальным оружием. Что же делать с остальными? Отпустить, расстрелять? Второе предпочтительнее, поскольку маньчжуров опасно держать под охраной – очень уж они склонны к бунту и побегу.
Вскоре из крепости прискакал радист Стефан, доложивший Матусевичу предложение Сазонова – оставить две сотни наиболее крепких воинов для тяжёлой работы в Ангарии, с остальными он советовал поступить по усмотрению Игоря. Патроны всё же он предлагал поберечь. Матусевич так и поступил – оставшиеся четыре десятка маньчжуров были изрублены даурским ополчением во избежание неприятностей.
Двое суток спустя.
– Вот тебе и поспал, значит. – Николка был вне себя от возмущения. – Я там в тайге караулил народ непонятно от кого, а ты лычки младшего сержанта зарабатывал!
– Зато ты пообщался, верно, со своей девчонкой? – улыбался Ваня, пришивая две лычки на китель.
– А ну тебя! – махнул рукой Николка.
– Но-но! Как ты разговариваешь со старшим по званию? – уже смеясь, отвечал парнишка.
– Вот сейчас как наваляю тебе, старший! – пригрозил ему ефрейтор, покраснев.
– Да не злись ты, Николка. В следующий раз геройство проявишь, – миролюбиво сказал Ванька. – А пока вона, знай себе охраняй крепко пленных.
Взятые в плен вражеские воины в большинстве оказались китайцами. Из них нужно было выбрать наиболее крепких и молодых мужчин для работ в Ангарии. Но прежде все они были разделены на четыре группы. Пока одна группа собирала трупы и очищала местность от последствий боя, вторая копала обширные могилы на месте своего недавнего лагеря. Третья группа собирала железо и оружие, годное для раздачи туземцам или шедшее на переплавку. Четвёртая группа, в которую входили раненые, была предоставлена сама себе. Их постепенно выгоняли прочь воины Лавкая, обрекая на смерть в тайге от рук туземцев. Среди них был и свалившийся с коня Лифань, который решил не искушать судьбу после того, как оба мукденских чиновника были чудовищным, непонятным им способом убиты. Едва он пропустил их вперёд, дабы они осмотрели скоро устраиваемую батарею из китайских орудий, как дзаргучей вывалился из седла, обдав Лифаня горячей кровью. Казалось, что голова его лопнула, словно глиняный кувшин. Следующим стал второй чиновник, его затылок буквально вырвало из головы. Лифань понял, что следующим станет он, поэтому быстро сполз с коня, лихорадочно заметавшись под лошадиными ногами. Он принялся срывать с себя свой походный наряд, не отличавшийся такой богатой расцветкой, что была у чиновников. Лифань уже понял, что чиновников убили именно из-за их нарядов. Поэтому военачальник, пачкаясь в чужой крови и собственной рвоте, под свистящими над головой пулями переодевался в одежды убитого китайца, прижавшись к остывающему брюху убитой лошади. Мёртвый китаец покачивал головой, разбитой вражеской пулей, пока Лифань стаскивал с него залитый кровью и продырявленный в нескольких местах длиннополый халат.
– Без заморских пушек и огромной армии разрушить эту крепость невозможно, – повторял тогда Лифань, стуча зубами от страха, злости и безысходности. – Оружие северных варваров слишком дальнобойно и разрушающе!
Маньчжур решил притвориться убитым, но вскоре краем глаза увидел, как туземцы добивают раненых, что не могут встать и идти. Лифаню пришлось, намотав на лицо окровавленную тряпку, присоединиться к тем немногим, что брели с поля боя к лагерю сами. На вторые сутки маньчжур, пользуясь дозволением северных варваров, хотел было уйти, как наконец увидел тех, о ком говорили ему прежде верные туземцы. Среди привычных Лифаню солонов и дауров появились совсем другие люди – высокие и крепкие телом большеглазые бородачи. Были среди них и безбородые, но все они явно принадлежали к одному сословию. Маньчжур, не отрываясь, наблюдал за ними. Ходят степенно, не бегают, как туземцы. Разговаривают на непонятном языке, причём проклятые туземцы их понимают и даже разговаривают с ними! Лифань не на шутку разволновался – ведь это очень опасно, когда ближние к Цин варвары начинают действовать заодно с варварами дальними.
– Очень опасно, – бормотал маньчжур.
Может быть, именно этим он и привлёк к себе внимание одного из северных варваров. Высокий бородатый воин не спеша подошёл к Лифаню, перешагнув через умершего от ран монгола. Он больно ткнул военачальника длинным ножом, торчащим из аркебузы невиданной прежде конструкции, и проговорил маньчжуру:
– А ты, я смотрю, ещё жив? Халат-то весь в крови! – Бородач принялся тыкать в дырки на одежде маньчжура.
Лифань похолодел и покрылся липким, противным потом. Его сейчас раскроют! Маньчжур тут же спохватился и, изображая сильную боль, принялся тащиться подальше от варвара. Тот его, однако, не преследовал, а лишь рассмеялся, привычно положив руку на аркебузу, что висела на его плече. Бородач даже окриком остановил солона, который, вероятно, хотел прирезать Лифаня. А вскоре северные варвары, заставив своих пленников – китайцев и немногочисленных монголов – погрузить всех раненых на корабли, отправили их вверх по реке. Так маньчжурский военачальник счастливо избежал гибели и теперь с трепетом ожидал прибытия в Мукден. Ему много чего надо поведать мукденскому фудутуну[7]7
Фудутун – помощник командира (дутуна) гарнизона.
[Закрыть]. Лишних пленных постепенно уводили к уменьшающимся в числе кораблям, остававшимся ещё у берега. Сунгарийский воевода Матусевич всё же оставил при себе в два раза больше китайцев, чем ему советовал Сазонов.
– В том же Нерчинске они нужны будут или на ангарских полях – так ведь больше людей на производство можно отрядить, – объяснил он своё решение албазинскому воеводе, старшему на этих землях.
Алексей согласился с Игорем, заодно сообщив, что он на днях уходит к устью Амура на «Тунгусе», оставляя за себя Петра Бекетова.
– Ну, удачи тебе с тестем, Алексей Кузьмич! – пожелал ему сунгарийский воевода. – Зимовать уж там тебе придётся.
А ещё через два дня из Зейска пришли «Солон» и «Даур», с подкреплением и боеприпасами. Теперь Матусевич, используя информацию, полученную от двух командиров, чудом уцелевших на разбитых у крепости кораблях, а также нескольких мелких начальников из пленных, начал планировать рейд возмездия.
Селенга близ устья реки Хилок. Июнь 7151 (1643).
Яркое солнце в зените, яркая зелень под ногами лошадей. Небольшой, в дюжину, отряд всадников неспешно идёт берегом реки. Здорово припекает, но, к счастью, то и дело облегчение приносит ветер. Выручает и близость реки – то один, то второй подъезжает к лениво текущей Селенге и, зачерпнув в шапку воды, обливает голову, тормоша волосы. С одной стороны реки – равнина, покрытая ковром высокой травы. Сильный ветер заставляет её с шумным шуршанием сгибаться под своим напором, словно он пускает волны в этом зелёном море. Невысокие сопки с частыми гранитными выступами тянутся вдоль противного берега, то отдаляясь от реки, то подступая к воде вплотную. Там же стоял сплошной хвойный лес. На более пологом берегу, где шёл отряд, преобладал лесостепной ландшафт, с невысоким кустарником и редколесьем. В траве жили своей жизнью многочисленные насекомые, ни на минуту не прекращавшие стрекотать.
– Жарко! – проговорил передний всадник и вытер кепкой мокрую шею.
Это был крепко сбитый мужчина, обладатель шикарной бороды, солнцезащитных очков Polaroid и огромного медного креста на мощной груди. Конь, захрустев под копытами мелким камнем, остановился на пригорке, слушаясь хозяина. Тот привычным движением руки отогнал назойливых жужжащих мушек и, сняв очки да приложив ко лбу ладонь, стал осматривать окрестности. Близ каменистого берега метрах в двухстах он приметил небольшую рощицу редко стоящих осин, растянутую вдоль берега.
– Вона туда и пойдём, роздых себе устроим! – сказал он остальным.
– Кузьма Фролыч, – позвал его отнявший от глаз бинокль товарищ. – Глянь, там и Хилок в Селенгу вливается.
– Ну и ладненько, – обнажив ровные крупные зубы, проговорил Усольцев с усмешкой. – Вот меня завсегда удивляло, что для кажной речушки или острожка у вас уже и названьице имеется. Выходит, что и придумывать ничего не мочно?
– Тебе жёнушка не говорила, откель оные знания? – улыбнулся немолодой радист группы. – Знамо дело, говорила. Кстати, мы пришли, а это значит, что надо место под крепость смотреть.
– А что тут смотреть? – пустив коня шагом, отвечал казак. – Не по тому берегу мы идём.
Радист согласно кивнул:
– Тут мы дали маху – тот берег выше, крепче, да и лес стоит там. Но зато тут я заметил жирные глины в низинах, пригодится. Да и на Хилке глина и песочек тоже есть.
– Эка вы к камню страсть имеете! – обернулся к собеседнику Усольцев.
– Строить надо крепко! Чтобы наши остроги не пожгли! Уголь, кстати, на Хилке тоже есть.
– Нас не выбьешь! – воскликнул Кузьма. – Кому это по силам? Разве что дикие тунгусцы, яко зверь хищный, схватят да убегут, что на тракте было?
А на тракте случилось то, чего прежде там не бывало. И хотя ранее, бывало, пытались нападать на ангарские караваны желающие разжиться грабежом окрестные тунгусы, их потуги не выходили ангарцам до того раза дорого. Но весной едва не сгорел недостроенный Читинский острог, подвергшись нападению диких тунгусов. Тогда рано утром, в рассветной дымке, крепостица была окружена тремя сотнями или около того воинов местного князька Табуная. Тогда они смогли спалить угловую башенку да сложенный для дальнейшего строительства лес и запасы пакли. Поранили они тогда стрелами до двадцати человек, а двух стрелков-бурят уволокли с собою в тайгу. После того как нападавшие были рассеяны, потеряв перед недостроенными стенами острога чуть менее ста человек убитыми и ранеными, на поиски двух стрелков отправили несколько групп. Но они так и не смогли найти пропавших, лишь позднее в одном из разгромленных кочевий рода Табуная было обнаружено одно из ружей бурят. С тех пор тракт охраняли казаки, а не желающих жить в мире тунгусов они постепенно выдавливали из тех мест совместными со стрелковыми полусотнями рейдами. Одним из факторов снижения напряжённости было открытие меновых центров в острожках, где лояльным туземцам было позволено производить обмен выделанных шкурок, а также скота и птицы на разнообразную утварь и железное оружие.
Помимо Читинского острога и Нерчинского рабочего посёлка главной базой в Забайкалье должен был стать Селенгинск. Поначалу его хотели ставить ближе к устью крупнейшей впадающей в Байкал реки, но неспокойная ситуация на тракте вынудила ставить посёлок гораздо выше. В итоге выбрали местность в устье Хилка, по которому двигались все караваны, идущие на Амур. Ранее для этого использовали реку Баргузин, но дорога через перевал Баргузинского хребта оказалась гораздо труднее, чем через его Яблоневого собрата. Со временем Байкало-Амурская дорога устроилась, осталось лишь заселить эту линию. Но сказывался острый недостаток переселенцев, поэтому приходилось обходиться казаками Усольцева, уповая на очередной царский караван.
– Назад пойдём ближе к вечеру, – объявил Усольцев своим товарищам, – когда жара спадёт.
– Разумно, – согласился Владимир, радист отряда. – Я попробую передать о найденном месте в Усть-Селенгу.
После того как была съедена каша и допит чай, людей потянуло ко сну. Ласковый ветерок, шум листвы над головой, плеск реки, посвист птиц – после обеда всё это действовало особенно умиротворяюще и убаюкивающе. Оставив двоих караульных, Усольцев и остальные, кроме радиста отряда, возившегося со своим аппаратом на ближайшем пригорке, завалились на траву в рощице, постелив себе кафтаны. Один из караульных, казак Ларион, всё же решил искупаться в Селенге, обойдя рощицу тонких осин и с час понаблюдав за безлюдной лесостепью. Сказав своему коллеге, буряту Баиру, приглядывать в оба, он приставил карабин к огромному камню, лежащему на берегу немного выше лагеря, и лихо скинул исподнее, положив его на тот же тёплый камень. Вскоре он вошёл в прохладную воду, испытав самое настоящее блаженство. Баир же с явным неодобрением косился на казака, плескавшегося в воде, словно неразумный ребёнок.
«Пойду поговорю с лошадьми», – подумал он и, повесив карабин на плечо, направился к пасущимся у опушки животным.
Едва Баир погладил свою пегую лошадь по морде, зашептав ей на ухо ласковые слова, как ветер донёс до уха бурята далёкий конский топот. Сглотнув, он побежал к краю осинника, что занимали ангарцы. Так и есть, поднявшись по склону холма, по зелёному полю неспешно двигались всадники. Тогда Баир решил сосчитать их, но, остановившись на двух десятках, он запутался и помчался сообщить атаману о незваных гостях.
– Эй, Баир! Ты чего забегал? – Почувствовав нечто неладное, Ларион тут же вышел из воды, с шумом расталкивая воду.
Прихватив карабин, он поднялся по обрывистому берегу и охнул, после чего принялся звать радиста, который неподалёку пытался совладать с помехами.
– Владимир! Владимир! – пригибаясь и поглядывая на приближающихся конников, звал его казак.
Но у радиста на голове были наушники, поэтому он не мог его услышать. Тогда Ларион, перекрестившись, рывком достиг радиста и, обхватив его за плечи, потянул на траву. Владимир, завалившись на бок, посмотрел на казака такими широко раскрытыми глазами, полными недоумения и какого-то омерзения, что Ларион смутился. Он вспомнил, что совершенно гол и едва успел высохнуть. Прикрыв срамоту одной рукой, второй он указал радисту на чужаков, положив карабин рядом. Всё, бежать назад было уже поздно. Стащив рацию с пригорка, они залегли на его склоне, надеясь, что их не заметят.
В осиннике же тем временем заливали костёр, собирали вещи и уводили лошадей за редко стоящие деревья. Усольцев решил пропустить незнакомцев, не вступая с ними в контакт. Он надеялся, что за листвой их могут и не заметить. Вскоре чужаков можно было разглядеть не только в бинокль. Атаман насчитал не менее тридцати всадников. Судя по их виду, они сами были не из этих мест. Хоть и несколько расслабленно, но они всё же поглядывали по сторонам, время от времени громко переговариваясь. Осматривая этих людей, Кузьма отметил отсутствие у них закреплённого на одежде доспеха, разве что у многих на сером или тёмно-синем стёганом халате была войлочная накладка.
– Куяк поддетый, верно, как и у тунгусцев, – процедил он, всматриваясь в чужаков.
У небольшого количества конников были и нашитые на войлок железные пластины. У немногих были пики, а вот луки, похоже, были у всех. У некоторых на боку наличествовали сабли и кинжалы. В целом на серьёзных воинов они не тянули, но и расслабляться не стоило. Это были уже не знакомые всем сибирцы, а дети степей – халхасцы. И направлялись они прямо к пологому берегу Селенги – попоить своих коней.
– Казачки! – прошипел Усольцев своим товарищам, что стояли позади него среди деревьев. – Позаботьтесь, чтобы наши лошади не заржали, почуяв чужих!
Баир и несколько казаков уже гладили своих животных, остальные, сжимали карабины и ружья, напряжённо смотрели на приближающихся степняков сквозь листву и ветви деревьев. Бинокль атамана скользил по фигурам чужаков, их коням, пока случайно глаз не зацепил светлое пятно в паре десятков метров от крайнего правого всадника.
– Пресвятая Богородица! – воскликнул Усольцев. – Ларион, еттить твою за ногу! Лихой тя попутал?
– Нешто этот дурень на берегу заховаться не сподобился! Вона Володимер тако же с ним! Господи, поможи! – заволновались казачки.
Их сотоварищи находились в опасной близости от нежданных гостей. Причём ползти в сторону берега уже было поздно, да и спрятаться там было негде. Разве что…
И тут залёгшего за пригорком Лариона ожгло, словно плетью! Одёжу-то свою он так на каменюке той, что на берегу лежит, и оставил, вот сейчас заметят её!
И тут же высокий гортанный голос заставил сердце его сжаться от тоски.
«Приметили, бес вас раздери!» – уныло подумал казак.
Близкий топот конских копыт громом отдавался в его голове – двое степняков, озираясь, подскакали к камню. Один из них пикой подцепил шмотьё Лариона и, ощерившись, что-то крикнул идущим берегом собратьям. Второй, хлестанув коня плёткой, закружился на месте, выискивая, где бы мог скрыться обладатель этой одежды, слишком свежей на вид, чтобы лежать тут долго. Следы на прибрежном песке, ведущие к траве, он приметил сразу. Глубокие следы, а это значит, что кто-то так быстро бежал от страха, заметив воинов Тушету-хана Гомбодорджи, что позабыл свои одеяния. Мгновение спустя кто-то из них заметил и множество следов копыт – лошади ангарцев тоже пили на этом месте. Ситуация поменялась – тут был небольшой отряд врага, а не отдельный человек. По всей видимости, думал старший отряда, это дружина мелкого бурятского князька, с которой они легко справятся. А потом легче будет и взять их становища.
– Приметят чичас его, Кузьма Фролыч! – На плечо Усольцева легла тяжёлая рука Осипа, бывшего енисейского сотника. – Надо выручать казачка, хоть и дурень он! – прохрипел он на ухо атаману, не отрывая взгляда от пригорка, за которым были его товарищи.
– У всех ружья заряжены? – оглядел казаков атаман. – Едино выступать надо. Надобно привлечь их к нашей стороне.
Баир, не раздумывая, хлестанул своего любимого коня со всей силы, да так, что у него на боку рубец кровавый проступил. Заржал его верный конь, да больше от обиды, чем от боли. Зато степняки тут же встрепенулись, а спустя несколько мгновений просвистела пара стрел над головой затаившихся между деревьев опушки казаков. Они уже видели то мелькавшие между тонкими деревцами редкие тени, то поднимающиеся над низким кустарником фигуры. Пущенные халхасцами стрелы большей частью прошли мимо стволов осин, не причинив вреда, некоторые застряли в деревцах, а одна угодила-таки в лошадиный бок. Несчастное животное всхрапнуло от неожиданности да тонко заржало. Тут же слитно, заглушая лошадиное ржание, казачки грохнули десятью выстрелами, кто лёжа, кто с колена, после которых с коней упало несколько человек. Стрелы засвистели чаще, всадники принялись крутить карусель вокруг рощицы, осыпая её стрелами, пытаясь нащупать, где именно сидят их неприятели. Они, уже видавшие джунгарских стрелков из аркебуз, знали, что времени после залпа теперь у них достаточно, чтобы попытаться атаковать врага. Несколько халхасцев уже спешились и, выставив копья и достав сабли, с опаской, но немедля вошли в рощицу. Всадники, гарцуя, пускали стрелу всякий раз, как выискивали опытным взглядом фигуру врага. За тонкой осинкой не спрячешься, а под редкий куст не забьёшься. Вскрикнул один казак, судорожно пытавшийся перезарядить карабин, потом ругнулся второй – вокруг ран расплывались кровавые пятна. Не обращая на ранения внимания, ангарцы перезарядили оружие – и снова залп. Пятеро спешившихся врагов упали в траву, а двое уткнулись в конские гривы, выронив луки. Далее ангарцы стреляли вразнобой, по готовности. Потеряв ещё несколько человек, халхасцы решили поскорей убраться. К несчастью, путь их бегства пролегал аккурат мимо не вступавших до сих пор в бой двоих ангарцев. Большая часть уцелевших степняков и не обратила на затаившихся людей внимания, но уходившая в степь берегом реки четвёрка всадников окружила их. Владимира и Лариона едва не потоптали копытами, и лишь вид голого бородатого казака отсрочил их неминуемую гибель. Радист схватился было за винтовку, но один из всадников резким движением ловко отсёк ему кисть широким и острым лезвием гуань дао, захваченным им в бою с ханьцами. Второй же всадил Владимиру в спину пику, заставив его изогнуться с мучительным стоном. Голова его дёрнулась, а тело напряглось, здоровой рукой он схватил горсть земли. И тут, дико заорав, Ларион резко откатился в сторону, между лошадиных ног, получив всё же сабельный удар по плечу. Обливаясь кровью, он разрядил свой карабин в одного из степняков, выбив его из седла.
Пока всадники разворачивали коней, громыхнули выстрелы со стороны осинника. Ничего не видящими от боли и шока глазами Владимир уставился в ту сторону, стараясь уползти прочь от конского топота. Десяток ангарцев несся к пригорку, на ходу стараясь зарядить ружья и карабины. С разбитым черепом упал ещё один враг, а двое оставшихся, зарубив Лариона, понеслись прочь. Послышались вопли, полные гнева и ненависти, казаки бессильно остановили свой бег на злосчастном пригорке. Враг ушёл, оставив половину своих воинов лежать в буйной степной траве.
– Там у осинника раненые валялись, дорежьте иродов, – глухо приказал казакам Усольцев. – А вы положите Лариона на коня.
– Довезём Володимера ли? – участливо спросил кто-то.
– Эх, по дурости пропали. От лешшой! – добавил со вздохом другой.
– Довезём! И Лариона тоже, у острожка и похороним. Лошадей неприятельских ловите – и ходу! – Кузьма поднял уже перевязанного радиста, потерявшего сознание, и ровным шагом направился к лошадям. – А крепость тут будет стоять, – негромко проговорил он и до боли сжал зубы.
Белореченск. Май 7151 (1643).
– Засурский! Иди, твой черёд! – выкрикнул улыбающийся Яромир, выйдя из-за двери. – Я в Железногорск на два года, – похвастался мальчишка окружившим его товарищам.
Сегодня в Белореченской начальной школе распределяли тринадцати-четырнадцатилетних мальчишек и девчонок в средние школы, каждая из которых была с тем уклоном, в котором у того или иного подростка был наибольший прогресс и, самое главное, желание постичь нечто новое. Как уже давно было отмечено, никакой разницы между детьми членов экспедиции и переселенцами в понимании учебной программы не было.
– Великий Ломоносов вон из простых поморов вышел! А каков стал в итоге! – всегда говорил по этому поводу своим коллегам Радек.
Большинство способных ребят старались направлять в наиболее востребованные отрасли – металлургию, машино– и станкостроение. Единицы наиболее одарённых ребят посылали в Порхов, к профессору Сергиенко на обучение. Иван мечтал быть мастером-литейщиком и работать в орудийном цехе. Ему даже снилось, как из отлитых им стволов ангарские артиллеристы сокрушают врага. Вот только какого именно? Этого он не знал, а после пробуждения уже и не вспоминал об этом. Надеясь на то, что его так же, как и Яромира, отправят в Железногорск, Иван потянул ручку двери учительской.
– Иван, – мягко сказал учитель физики и механики, когда он вошёл в кабинет после только покинувшего его Яромира. – Проходи садись.
Бывший волжанин с замиранием сердца ожидал слов директора, который должен был объявить, куда именно его пошлют.
– Иван, после того, как мы посмотрели общие результаты твоей учёбы в начальной школе, а также приняли во внимание твой интерес к машинам и механизмам, – проговорил, поглядывая в бумаги, директор, – было принято решение направить тебя помощником машиниста паровоза на железногорскую пристань либо помощником машиниста на пароход «Тайфун», что таскает баржи с углём на ту же пристань. Что тебе интереснее, Ваня?
– Эка, далёко как всё! – протянул было Иван, но тут спохватился. – Спасибо, Олег Сергеевич! Я хочу на паровоз!
Эта профессия была редкостью, ведь машинистов можно было сосчитать по пальцам. Вначале на небольших участках рельсы прокладывали для вагонеток внутри цехов, а также на небольшие расстояния от угольной шахты и места забора рудной породы. Тут уже вагонетки тянули на оленьей тяге. Первый паровоз, который тащил длинную вереницу вагонеток, а потом и платформы с грузом, был собран и начал работать у железногорской речной пристани. Второй задымил рядом с посёлком угольщиков.
– Ну что, Ванька, куда? – обступили его любопытные товарищи, когда Засурский, наконец, покинул учительскую.
– На железногорскую пристань, паровоз водить, – с гордым видом отвечал тот. – В августе на пароход и туда же, работе машиниста учиться!
Ребята поздравили друга, похлопали по плечам, а потом проводили в кабинет следующую соискательницу – Маринку Коломейцеву, дочку старшего радиста Ангарска. Про счастливого Ванюшку уже и позабыли, а он, сияя от радости и насвистывая, шёл в столовую. Быстро человек привыкает к новому. Вот сидел сейчас вчерашний крестьянский сын, наворачивал картофельное пюре с куриными котлетами да попивал сладкий чай с молоком и не вспоминал уже ни свою деревеньку, ни любимого пса. Позабыл он уже оставленных на голодную смерть больного деда с бабкой и все свои былые страхи. Нынче этого настырного белобрысого паренька не испугать просто так. Теперь жизнь другая пошла. Сейчас он думал о том, что уходящий завтра утром к Усолью пароход «Гроза» доставит его домой и он похвастается перед всем ангарским посадом своим удачным назначением. Да и его друг – лохматый Буян, верно, уже подрос… Как хочется повозиться с ним вдоволь!
Ангарск, Кремль. Июнь 7151 (1643).
Очередное собрание ангарского руководства проходило на садовой веранде. Текущих вопросов накопилось с добрых два десятка. Для начала помощник Дарьи отчитался о мерах, принятых во Владиангарске, этой осенью ожидающем прибытия крупной партии переселенцев. В том числе о новых бараках в карантинной зоне для лиц, чьё состояние здоровья опасно не только для них самих, но и для окружающих. Лишь после проведения необходимой профилактики эти переселенцы смогут получить карту гражданина и предписание к поселению в том или ином населённом пункте. На этот год было также намечено переселение до двух-трёх сотен человек в Приамурье из числа новых переселенцев и уже осевших на Ангаре людей.
– Пригодные под пашни земли на нижней Зее уже размечены. В том же районе обнаружены планировавшиеся Векшиным выходы угля на поверхность, – отрапортовал прибывший с Амура Васин. Он и возглавит караван, что пойдёт уже до самой Зеи.
– Конфликта с местными не будет? – спросил Соколов. – Это свободные земли?
– Так точно, Вячеслав Андреевич, свободные, – пробасил Олег. – Мы со старостами окрестных поселений всё разруливаем, не беспокойтесь.
– Я хочу решить вопрос о вопиющем для нашего общества случае. Все предыдущие подобные явления гасились заранее, – придвинула к себе листок Дарья. – Я говорю о жестоком обращении с детьми. Дети, как мы все знаем, наше главное богатство!
– Что случилось? – нахмурился Вячеслав.
Остальные тоже невесело переглянулись, даже среди своих, членов экспедиции, порой случались и нервные срывы, и драки, и жестокие отношения в семье. До поножовщины, к счастью, дело никогда не доходило, но и тут реакция власти была быстрой и жёсткой. Бузотёров обычно закрывали на былые пятнадцать суток, и за это время они помогали в работе бригаде ассенизаторов, в коей некогда трудился князёк Хатысма. Причём трудился до самой смерти от старости. Всеобщего внимания и смешков хватало для того, чтобы следующие конфликты гасились в зародыше. Да и окрестные князьки о судьбе некогда сильного князца Хатысмы знали отлично – сыновья их, в обязательном порядке учащиеся в посёлках ангарцев, рассказывали об этом. Отцы слушали и мотали на ус.
– Два случая, которые уже из ряда вон! Один из них – наш соотечественник, что особенно больно, – продолжала жена ангарского князя. – Александр Стрекалов, старший мастер бумажного цеха в Васильеве. Жёны его: Елена – из местных, девятнадцати лет, и переселенка Устинья, двадцати лет, и прежде жаловались на жестокое отношение к ним и детям со стороны мужа…
– И что? Не провели с этим засранцем беседу? Староста, комендант, что они сделали? – стукнул кулаком по столу полковник Смирнов.
– Староста его постоянно покрывал, как и комендант, – ответила Дарья. – Всё выяснилось обращением лично ко мне воспитательницы васильевского детского сада. Проходящим из Новоземельска до Удинска пароходом только вчера вечером мне было передано её письмо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?