Читать книгу "Воспоминания о службе в Финляндии во время Первой мировой войны. 1914–1917"

Толпа имела в своей среде германских эмиссаров и направлялась будить казарму. В Гвардейские казармы их не пустили, но в Абосские и казармы на Кампенском плацу они проникли очень легко.

Узнав об этом, штаб командующего флотом приказал раздать патроны и быть готовыми к подавлению начавшейся в городе анархии, причем каждой части был указан район действий. В 11 часов ночи из Гвардейских казарм выступила по тревоге дежурная рота, так как было получено сведение о движении частей 128-й пехотной дивизии по льду на город из казармы Лагерного острова (от Свеаборгского крепостного пехотного полка). Рота выступила для восстановления порядка, не имея в своем составе ни одного кадрового офицера, что было большой ошибкой со стороны командира полка полковника Чарноцкого. Роту встретили агитаторы из матросов. Командир роты из офицеров военного времени растерялся, и через час рота вернулась в казарму, не выполнив приказания и приведя с собой матросов и переодетых ими германских наемников. Дежурный по 428-му полку офицер прапорщик Проскуряков пытался не допустить матросов во двор казармы и был убит. Находившийся в казармах старший штаб-офицер полковник Вольбек, когда начался арест матросами вызывавших сомнение офицеров, не позволил себя обезоружить и тоже был убит. Трупы его и прапорщика Проскурякова были брошены в мусорную яму, откуда с большим трудом их удалось достать для погребения на военном кладбище. Таким образом, в какой-нибудь час одна из крепких войсковых частей была матросами совершенно разложена. Первый батальон этого полка стоял на окраине города в Сернэсе, правильнее в Вальгерде, занимая бывшую народную школу Батальон находился в руках старого боевого капитана, служившего ранее в Финляндии, но и туда проникла зараза. Старший унтер-офицер Звонарев (из мастеровых и социал-демократ), после того как вечером командир 4-й роты прапорщик Миронов сообщил роте о произошедших событиях, уговорил роту не петь на вечерней перекличке молитвы за царя и гимна, взяв с нее обещание не подчиняться таким распоряжениям начальства, которые идут вразрез с завоеваниями революции. Этот же унтер-офицер сорвал и уничтожил все царские портреты. Этот батальон благодаря своему изолированному положению остался единственной частью, еще относительно не разложившейся. Связи со штабом полка не было, так как все офицеры полка вместе с командиром были обезоружены и арестованы в казармах. Между тем толпа, подошедшая к казармам на Кампенском плацу и Абосским (соседним с ними), ворвалась во двор. Стоявший там подвижной артиллерийский резерв и части 2-го Свеаборгского крепостного полка оказались уже тронутыми. В Кампенские казармы, широко разбросанные на плацу и к тому же не имевшие ограды, было легко проникнуть, и агитаторы, шнырявшие по городу в течение целого дня, будили казарму, уговаривая готовиться к воскресенью и теперь же начать расправу с сомнительными офицерами. Таким образом, когда подошли матросы и рабочие, то артиллеристы начали разбирать ружья и выходить во двор.

Командир крепостного артиллерийского полка полковник Федченко, выйдя на плац, приказал своим людям не слушать смутьянов и идти спать, так как идти в город без всякой цели, да еще ночью, более чем безрассудно. Слова его подействовали на артиллеристов, и часть их пошла в казармы, но в это время агитаторы начали стрелять – сначала в воздух из задних рядов, имея целью повысить настроение. Полковник Федченко приказал прекратить стрельбу. Толпа на минуту присмирела, но затем из среды матросов раздались голоса протеста. Командир полка, осадив крикунов, вновь решительно приказал своим людям идти в казарму, что те и исполнили. Видя, что дело проваливается и нижние чины не слушают агитаторов, какой-то негодяй из последних бросил в полковника Федченко ручную гранату, которая, разорвавшись, вынесла у него весь левый бок. Смерть последовала мгновенно. На звук разрыва гранаты выскочил из казармы подполковник Евланов (В. П.). Едва успев подтвердить приказание разойтись, он был убит второй гранатой, тоже брошенной в него матросом.

Командир роты капитан Михайлов вышел в свою очередь разогнать смутьянов, но погиб, поднятый матросами на штыки. Капитан Михайлов шел на верную смерть, зная об ожидавшей его участи, но предпочел погибнуть, чем изменить долгу присяги. Вместе с ним погибло несколько сверхсрочнослужащих подпрапорщиков: Селезнев и Минин.

Непогода, однако, сделала свое дело: мало кто из артиллеристов пошел бродить по городу, да и те, которые могли, стали понемногу отставать, и скоро тысячная толпа понемногу растаяла. К 2 часам ночи в городе водворилась полная тишина, на улицах не было буквально ни души, даже полицейских, которых еще с вечера стали снимать с постов.

Труп полковника Федченко ночью был вывезен из города и брошен в канаву на том месте, где дорога сворачивается в сторону от линии трамвая в Хагу. Там он лежал несколько дней, подвергаясь всевозможным глумлениям.

Когда на другой день утром рота крепостной артиллерии, занимавшая Альбергские укрепления позиции, шла под командой поручика Подуфимцева, то более благоразумные солдаты заявили своим офицерам, что если они не исчезнут сейчас, пользуясь тем, что дорога идет лесом, то им, может быть, придется разделить участь командира полка, так как около трупа собрались нижние чины из разных частей и только поджидают подхода войск с позиций, чтобы присоединить офицерство к трупу полковника Федченко.

Германские эмиссары успевали повсюду. Начались волнения и в крепости, и, как в 1906 году, прежде всего в минном батальоне. Своих офицеров минеры, однако, не тронули. Собравшись на плацу, они начали митинговать, подстрекаемые агитаторами. Решено было поднять весь гарнизон и идти в город. Комендант крепости с вечера еще находился в городе, уехав с докладом в штаб командующего флотом, но, возвращаясь оттуда, нарвался на толпу матросов, и только присутствие (случайное) нескольких рабочих, ценивших хорошее отношение к ним коменданта крепости, спасло последнему жизнь. Заместителем коменданта временно оставался командир 1-го Свеаборгского крепостного артиллерийского полка полковник Свяцкий. Последний сидел вместе с офицерами в собрании, когда ему доложили, что гарнизон идет на митинг в город. Полковник Свяцкий поспешил на плац. После долгих и упорных переговоров с нижними чинами ему удалось почти совершенно успокоить людей, тогда агитаторы, видя, что их затея провалилась, стали стрелять из задних рядов сперва в воздух, а затем один из них, подкравшись, выстрелил в спину командиру полка. Последний упал, и тут четыре-пять солдат, переодетых рабочих и германских наемников, начали в упор бить в него из винтовок. Во время расправы с полковником Свяцким из собрания подъехал вернувшийся из Александровского театра командир 1-й Электротехнической роты штабс-капитан Алексеев. Едва он успел выйти из саней, как те же негодяи открыли по нему огонь, которым он и был убит наповал. Позже объясняли, что убийство произошло по недоразумению, так как штабс-капитан Алексеев не остановился на окрик.

С Комендантского острова толпа повалила на Лагерный, где был расположен 512-й пехотный Деснинский полк. Здесь солдаты не поддались соблазну и под влиянием горячих и убедительных слов своего командира разошлись по казармам. Но и тут на сцену выступили агитаторы, окружившие полковника Ненарокомова и начавшие его избивать. Выскочивший из полковой канцелярии адъютант штабс-капитан Федоров был убит на месте, поднятый на штыки. Так же погибли подполковник Дмитриевский (А. И.) и несколько подпрапорщиков. Часть нижних чинов и немецких наемников вломилась в полковую канцелярию, где работал полковой казначей, зауряд-военный чиновник. Негодяи вывели чиновника на лестницу и там прикончили его, поделив ограбленные деньги. Точной фамилии его я назвать не могу, говорили, что это был Колесников.

Агитаторы успели в том, чего добивались, и вывели крепостной гарнизон в город. Достигнуто было главное – люди вырваны были из подчинения офицерам. Митинга, конечно, никакого не было, и после шатания по городу и выслушивания нескольких увещательного характера речей от членов образовавшегося уже в порту Исполнительного комитета смущенные нижние чины вернулись в казармы. Много помогла в этом отношении погода: снежная метель, бушевавшая почти всю ночь… Я уже сказал, что около половины двенадцатого ночи немецкие агенты перерезали телефонные провода, и вследствие этих причин в течение около двух часов не было никакой связи. После событий в Свеаборге все офицеры крепостного штаба были арестованы и переведены на крепостную гауптвахту. Комендант крепости генерал-лейтенант Пащенко заболел, возложив исполнение обязанностей коменданта крепости на начальника артиллерии генерал-майора Алексеевскою.

Порядок в городе можно было бы еще восстановить с помощью дивизиона пограничной стражи и учебных команд, но не было лица, которое бы взялось за это дело, и когда наконец такой человек нашелся и прибыл около 3 часов ночи в штаб командующего флотом, то кроме князя Черкасского, на все махавшего руками, никого там не было. Явился туда и дежурный военный цензор печати, положение которого, можно сказать, было отчаянное. Комендант крепости генерал Пащенко около десяти с половиной ночи подтвердил категорическое запрещение что-либо печатать о революции, а представители газет настаивали на полном разрешении перепечатать все, что только было в Известиях Временного комитета Государственной думы, указывая, что все газеты края уже напечатали всю правду о событиях в Петрограде. Князь Черкасский дал разрешение печатать газетам все, что они хотят, и цензор уехал.

Наконец тому офицеру, который прибыл в штаб для организации подавления восстания, удалось увидеть командующего флотом.

Телефонная связь была восстановлена. Первый звонок к коменданту города генерал-майору Кетхудову. Генерала нет дома. Денщик, когда узнал, кто говорит, то доложил, что комендант города ушел вместе с адъютантом подполковником Никольским ночевать из казенного дома, где боялся оставаться, на частную квартиру окружного воинского начальника. Дозвониться до кого-либо из чинов комендантского управления было невозможно. В войсковых частях писари, боясь ответственности, не хотели никого звать к телефону, ссылаясь на то, что все офицеры арестованы, что отчасти и было правдой в отношении полков, стоявших в центре города.

Адмирал Непенин усиленно курил во все время этих переговоров и, когда они закончились, тяжело вздохнув, опустил голову на обе руки. «Идите, мой друг, ничего не поделаешь!» А затем прибавил: «Утро вечера мудренее…»

Так бесплодно закончилась попытка навести порядок, разбившись прежде всего о трусливость и боязнь за свою шкуру лиц, подобных генерал-майору Кетхудову и его окружению, а была ведь полная возможность ночью же рассеять все эти блуждающие по городу банды и взять власть в руки…

Около полуночи начальник Финляндского жандармского управления располагал значительными сведениями о работе немецких наемников по разложению армии и флота и решил произвести аресты, для исполнения чего был назначен состоявший в прикомандировании к управлению ротмистр Варшавской городской полиции Клауди. Аресты были произведены около 3 часов ночи, причем удалось задержать двух лиц, которые, однако, наутро были освобождены при разгроме Морского отделения губернской тюрьмы на Скатуддене.

За казенными офицерскими домами немецкими агентами была установлена слежка, и в течение ночи было сделано несколько попыток нападения как на отдельных офицеров, так и на войсковые штабы и даже офицерские квартиры. Один из штаб-офицеров, в четвертом часу ночи вышедший из казенного дома по Высокогорной улице (угол Рэддэльской) не через главный подъезд, а через дверь рядом, за которой не было наблюдения, подвергся нападению двух лиц и спасся лишь благодаря тому, что прекрасно владел шашкой, которой нанес нападавшим ранения и отстранил направленные на него дула револьверов, вышибив их из рук нападавших, которые обратились в бегство и скрылись в саду церкви Святого Иоанна. Через несколько минут этот же штаб-офицер, подполковник Д., подвергся вторичному нападению на Нюлландской улице, столкнувшись лицом к лицу с опередившими его со стороны Б. Робертской и Фредрикской улиц германскими агентами, один из которых имел в руках ручную гранату, которую офицер успел вырвать и, обладая большой физической силой, свалил другого ударом кулака в снежный сугроб. Подъехавший случайно с ночной биржи извозчик и угроза гранатой заставили нападавших обратиться в бегство. Едва этот штаб-офицер успел войти в ворота дома на Фредрикской улице, где находился караул от 511-го Сычевского полка, как к дому подкатил автомобиль и, не останавливаясь, ввиду наличия караула проехал мимо и скрылся за углом Банской улицы, но сидевшие в нем германские агенты произвели по направлению ворот несколько выстрелов из винтовок. Караул отвечал огнем. Полчаса спустя был совершен налет на офицерский дом на углу Бульварной и Альбертской улиц № 21/25 на двух автомобилях, двукратно повторенный, но оба раза отбитый огнем караула из ворот дома. На этот раз налет был совершен на контрразведывательное отделение Свеаборгской крепости, помещавшееся в этом доме. Четыре раза в течение ночи возобновлялись эти налеты на дом по Альбертской улице, и каждый раз караул их отбивал. Наутро были найдены обильные следы крови около ворот на свежем снегу и листок, на котором были начертаны латинскими буквами Гельсингфорсского гарнизона, принадлежавшего к составу армии и флота, с указанием занимаемой должности и где их можно найти на службе и дома на квартире. Список этот был контрразведкой крепости сейчас же передан в Исполнительный комитет. Эти офицеры подлежали уничтожению.

Около половины шестого утра на квартиру одного из офицеров, состоявшего на службе в штабе командующего флотом, позвонил состоявший за штатом полковник упраздненных бывших финских войск и просил срочно зайти к нему для важного разговора. Этот полковник сказал, что ему достоверно известно, что ряду офицеров (он перечислил около тридцати фамилий) угрожает в этот день смерть от рук германских эмиссаров, и просил доложить об этом командующему флотом и предупредить офицеров об опасности. Это оказалось правдой, и благодаря этому предупреждению ряд офицеров избежали опасности быть убитыми, так как в течение двух дней немецкие агенты разыскивали этих офицеров, желая с ними расправиться.

Утро 4 марта выдалось необычайно солнечным, ясным, тихим (метель к утру утихла), но морозным. В городе до восьми с половиной часов утра был полный покой. Народа на улицах было мало. Вагоны трамвая не вышли, так как служащие еще накануне объявили забастовку. Шоферы избегали выезжать на улицу, потому что еще с вечера их насильно захватывали матросы и германские эмиссары, и многие из них подверглись обстрелу. Извозчиков было мало. Рано утром член Исполнительного комитета поручик Шишкин прибыл в крепость и освободил всех офицеров из-под ареста.

В 8 часов утра по предложению Исполнительного комитета войска из всех казарм выступили на Сенатскую площадь, где назначен был митинг с успокоительными целями. Над Сенатом взвился красный флаг с изображением финского герба, употреблявшийся иногда и раньше. На площади же председатель комитета должен был прочитать Манифест об отречении государя императора. Из Петрограда пришел рано утром почтовый поезд, привезший Известия Государственной думы, и матросы тут же на площади раздавали эти бюллетени желающим. Было объявлено, что около 11 часов утра ожидается курьерский поезд с членами Государственной думы.

К 9 часам утра весь вокзал наполнился солдатами и матросами.

Прибывшие вместе с нижними чинами рабочие и германские эмиссары, заметив на вокзале жандармскую железнодорожную полицию, приступили к аресту. К счастью, дело обошлось без пролития крови благодаря присутствию на станции унтер-офицерского корпуса от линейного корабля «Гангут», начальник которого, вмешавшись в дело, собрал всех жандармских унтер-офицеров в дежурной комнате. Там же находился и начальник управления генерал-лейтенант Фрейберг, который там проживал. К дверям комнат управления, помещавшихся в третьем этаже станционного здания, этот же унтер-офицер приставил двух человек. Такой исход дела не понравился немецким наемникам, и те, узнав, что в соседних комнатах помещается военная цензура, начали подстрекать нижних чинов ее разгромить. В какие-нибудь четверть часа вся цензура была разгромлена: столы и стулья перевернуты, мешки с почтой опорожнены и письма разобраны. Работавшие в цензуре почтовые чиновники в знак протеста объявили забастовку, опасаясь вполне естественной ответственности за могущую быть утерю ценной международной и внутренней корреспонденции, до тех пор, пока положение не даст им спокойно работать.

Многочисленные служащие в опале, около 200 человек, конечно, разбежались. Случайно задержавшийся военный цензор подпоручик Смоленский (призван из Государственного ополчения в чине статского советника из учителей гимназии) был жестоко избит матросами. От полученных нервных потрясений он через несколько часов скончался от паралича сердца. Часовые у комнат с арестованными жандармами отвлеклись от охраны входов, заинтересовавшись разгромом, чем воспользовался начальник управления генерал Фрейберг и, одевшись в штатское платье, спокойно вышел на улицу, благодаря чему и остался жив, так как пущенная германскими эмиссарами клевета на старика генерала вызвала вспышку необычайной ярости со стороны матросов, хотевших немедленно с ним расправиться. Дело заключалось в том, что около половины десятого утра на станцию Гельсингфорс прибыли четыре цистерны со спиртом для нужд лазаретов в Гельсингфорсе, которых одного только финляндского Сената было четырнадцать, не считая военных госпиталей, и один вагон с вином. Немецкие агенты пустили слух, что груз этот прибыл из Царского Села на имя генерала Фрейберга, чтобы возбудить нижних чинов против него. Почти одновременно были найдены на столе у генерала копии посланных им еще ночью телеграмм по линии Финляндских железных дорог с приказанием всем оставаться на своих постах, так как еще не все потеряно и возможно восстановление порядка. Оно действительно было возможно, если бы не преступная трусость коменданта города генерала Кетхудова. Между этими телеграммами и цистернами со спиртом видели прямую связь и предполагали, что надежда на восстановление положения кроется именно в вине. Начался грабеж. Исполнительный комитет, опасаясь, что нижние чины перепьются и благодаря этому все завоевания революции сведутся к нулю, отдал распоряжение о переводе цистерн и вагона на один из запасных путей станции Фредриксберг (первая станция от Гельсингфорса).

Первые два утренних поезда на Або в 8 часов и на Таммерфорсе в восемь с половиной утра успели уйти, хотя последний и с получасовым опозданием, лишь благодаря тому, что дежурный по станции не стал больше ждать контроля, который должен был прибыть от Исполнительного комитета для проверки отъезжающих, дал сигнал к отправлению поезда. У первого же семафора была сделана попытка задержать поезд, но она закончилась неудачей. С этим поездом уехали три офицера, жизнь которых от этого зависела, так как их фамилии стояли одними из первых в найденном списке. С этим же поездом выехали матросы, солдаты и агитаторы в прибрежные города края.

Остановить поезд уже было нельзя. Связь с другими городами не была еще налажена, так как там не было исполнительных комитетов и войска находились в руках своих начальников.

На всех заставах нижние чины поставили караулы для задержания офицеров, если бы таковые пожелали уехать из города, также и на станции Гельсингфорс. Мера эта была уже запоздалой, так как те, кому нужно было исчезнуть, благополучно успели уехать в провинцию. Большинство из уехавших были позже арестованы, но во всяком случае избежали расправы. Следует заметить, что местное рабочее население в этом отношении шло целиком навстречу солдатским массам и спешило выдать каждого замеченного им офицера для расправы с ним.

Рано утром, когда упомянутый список был доставлен в Исполнительный комитет, последний тогда же решил организовать Охранное отделение, или Отделение по охранению завоеваний революции, во главе которого встал прапорщик Свеаборгской крепостной артиллерии Боровитинов, приступивший сейчас же к аресту офицеров – чинов отдельного корпуса жандармов и высших штабов – в целях охранения их жизни от покушений со стороны германских агентов.

Как Исполнительный комитет, так и немецкие наемники бросились ловить в первую очередь начальника Жандармского управления генерала Еремина и его адъютанта ротмистра Маслова.

Генерал Еремин – человек колоссального ума, воли и выдержки. Около 8 часов утра он спокойно оделся в штатское платье и ушел на конспиративную квартиру на Владимирской улице, куда с вечера еще перешли семьи его и адъютанта.

В течение нескольких дней он совершенно спокойно разгуливал по городу, бывая в самых опасных местах, не будучи совершенно никем узнан. Он присутствовал и при убийстве командующего флотом.

Ротмистру Маслову пришлось много тяжелее. На его квартиру был совершен утром 4 марта налет германскими агентами. Предупрежденный об этом в самую последнюю минуту он купил у швейцара дома, бывшего агента управления (Филера), за 500 марок штатское платье и сапоги, во что и переоделся, изменив свою наружность. Ян Данковский вывел его на улицу, и ротмистр Маслов мог воочию убедиться, наблюдая за домом из сада церкви Святого Иоанна, как настойчиво его искали какие-то темные организации. Наняв извозчика, он выехал в Мальм, откуда ему пришлось пешком продолжать дорогу. Около деревни Тусьбю он услышал пгум приближавшегося автомобиля со стороны города. Бросившись с дороги в лес он был вскоре окружен двумя собаками-ищейками, подбежавшими к нему. Сжимая в руке маузер, ротмистр Маслов уже обдумывал, как ему лучше и дороже продать свою жизнь. К его большому удивлению собаки, обнюхав его, продолжали свой путь дальше, куда за ними по дороге поехал и автомобиль, в котором сидело несколько матросов, солдат, рабочих и немецких агентов. Переночевав на одной русской даче, он утром продолжил свой путь дальше, узнав по дороге, что, не найдя его, автомобиль доехал до станции Хювингя, где захватили начальника станции города Ило, состоявшего агентом Жандармского управления, и повесили его в клозете при станции… Ему удалось благодаря помощи полковника Загорского удачно переехать границу в Белоостров.

Неделя пребывания в Крестах была для него сплошным мучением, так как его и там не оставляли в покое. Исполнительный комитет в Гельсингфорсе, подстрекаемый темными личностями, все время требовал его ареста и возвращения в Гельсингфорс для расправы с ним немецких агентов…

Таких случаев, как описанный, было несколько. Особенно тяжелым явилось положение начальника Оперативной канцелярии штаба командующего флотом подполковника Нордманна с чинами его управления, которых в течение трех дней осаждали те же темные организации, добиваясь их смерти. Если бы несвоевременно прибывшая помощь в лице караула от Исполнительного комитета, то дело для него закончилось бы очень плохо. Дело это смогли быстро наладить еще потому, что состоявший при канцелярии Барановский, до войны младший переводчик Канцелярии финляндского генерал-губернатора, был выбран в члены Исполнительного комитета, где пользовался большим влиянием.

Арестованных по приказу Исполнительного комитета офицеров на автомобиле отвозили в помещение комитета в Морском собрании на Скатуддене. Позже отвозили в 5-й Временный лазарет Императорского финляндского сената на станции железной дороги, откуда затем постепенно отправляли в Петроград.

Аресты производились исключительно офицерами и, имея свою хорошую сторону, скоро дали повод матросам, подстрекаемым темными личностями, производить таковые самолично, обходя офицерские квартиры, вытаскивая оттуда офицеров и расправляясь с ними на улице перед окнами их квартир на глазах семей.

Днем 4 марта германские эмиссары ворвались в дом № 21/4 по Высокогорной улице, где помещались некоторые штабы и учреждения. В помещении военно-цензурной комиссии был ими тяжело избит прикомандированный для письменных занятий прапорщик 509-го пехотного Гжатского полка Федоров, впоследствии скончавшийся от этих побоев, и убит секретарь редакции «Финляндской газеты» Н. С. Рождественский. Днем погибли штабс-капитан по адмиралтейству Балашов, лейтенант фон Стихт и инженер-механик лейтенант Бакалынь от руки той же таинственной германской организации.

Войска и флот уже вышли из подчинения. Часть их занималась выборами в комитеты и в Исполнительный комитет Гельсингфорса, на что вице-адмирал Непенин дал разрешение еще накануне, а другая часть собиралась на площади для чтения Манифеста и встречи депутатов от Государственной думы или бродила по городу. С раннего утра на «Кречете» появились депутации с кораблей. Начались разговоры, ничем не закончившиеся. В порту собирался митинг для выборов командующего флотом. Вошедший в связь с организациями капитан 2-го ранга Муравьев провел на эту должность вице-адмирала Максимова, занимавшего пост начальника минной обороны Балтийского моря. Адмирал родился в Финляндии и хорошо владел местными языками и по-русски говорил даже с акцентом, ввиду чего был известен во флоте под именем «pojlca[12]12
  Poika (финск.) – мальчик, парень.


[Закрыть]». При назначении вице-адмирала Непенина на пост командующего флотом он считал себя обойденным.

Выборы были только для проформы, да на них было и мало народа. Максимов был намечен еще накануне и все равно был бы проведен на эту должность Совдепом. В начале 11 часов утра он явился в штаб командующего вместе с капитаном 2-го ранга Муравьевым и вступил в пререкания с офицерами, требуя немедленного допуска к адмиралу Нежнину, заявляя, что он выбран флотом в командующие.

Адмирал Непенин в конце концов согласился, чтобы положить конец всяким пререканиям, что Максимов будет контролировать все распоряжения, от него исходящие, а должность он ему сдаст лишь тогда, когда получит об этом указание Временного правительства.

Максимов уехал на автомобиле под флагом командующего флотом и большим красным флагом в штаб крепости для переговоров с комендантом в отношении установления единства власти.

Был составлен и выпущен приказ по флоту, которым приветствовался новый строй, но уже через какой-нибудь час в штаб командующего было принято радио с призывом ко всему флогу не верить адмиралу Непенину: «Товарищи матросы, не верьте тирану! Вспомните о приказе об отдании чести. Нет! От вампиров старого строя мы не ползшим свободы. Мы ожидаем депутацию, а когда к нему были посланы депутаты от толпы, то неожиданно «Кречет» давал сигналы: «Прислать сформированный полк». Нет! Смерть тирану – и никакой веры от объединенной флотской организации демократов».

Кем было отправлено это радио, установить не удалось.

После отъезда Максимова адмирал Непенин отправил в Государственную думу следующую телеграмму: «Сейчас прибыл ко мне начальник минной обороны вице-адмирал Максимов и доложил, что приехавшая к нему грзчша, состоящая из разнородной команды и офицеров морских и сухопутных, на посыльное судно «Чайка», где он был арестован, сообщила о его избрании на пост командующего флотом. Линейный корабль «Император Павел I», играющий сейчас существенную роль, дал телефонограмму не исполнять моих приказаний. Условился с адмиралом Максимовым, что дальнейшие распоряжения будут подписываться во избежание двоевластия им и мною. Непенин».

На Сенатскую площадь, однако, вышли не все войсковые части гарнизона, поэтому матросы и агитаторы опять забегали по городу, мутя нижних чинов. В Сернэсе ими был смущен расквартированный там 511-й пехотный Сычевский полк, арестовавший своего командира, старого лихого финляндца полковника Ржевусского, начальника хозяйственной части и полкового адъютанта, а позже были арестованы и все офицеры полка. В 510-м пехотном Волховском полку матросов встретил командир первого батальона полковника Семова с офицерами и в такой решительной форме заявил матросам, что его солдаты будут слушать только его и пойдут только с ним туда, куда это будет нужно, что те оторопели. Волховцы поддержали своего командира, прогнав матросов. Тогда толпа отправилась в саперные казармы на Рунебергскую улицу. В канцелярии помещавшейся там воздухоплавательной роты Свеаборгской крепости сидел ее командир штабс-капитан Левицкий и разбирал служебную почту. Матросы обратились к нему с вопросом, почему он не вышел с ротой на Сенатскую площадь для выслушивания Манифеста об отречении государя. Офицер отвечал, что он никакого распоряжения не получал, а потому не считал необходимым туда идти. Неизвестный матрос тут же убил штабс-капитана Левицкого, выстрелив ему в голову. Это был один из лучших кадровых офицеров в крепости. Убийство не было случайным. По дороге матросы увидели в одном из окон прапорщика Логинова, служившего в Строительстве сухопутного фронта Свеаборгской крепости. Двое матросов зашли в дом и отобранным у офицера револьвером, с которым они не умели обращаться, пытались его застрелить. Хозяйка квартиры, где жил этот офицер, догадалась внести завтрак с выпивкой, и матросы оставили свое намерение. Несколько дней спустя (6 марта) комендант города генерал-майор Кетхудов избавился от смерти тем же способом. Когда к нему на квартиру приехали матросы, чтобы его арестовать и по дороге убить как бывшего флигель-адъютанта, он предложил им на дорогу хватить по стаканчику коньяку, а сам позвонил в комитет, откуда сейчас же прибыли два офицера с нарядом матросов и освободили генерала от посетителей.

В десять с половиной утра Исполнительный комитет отдал распоряжение о выходе всех частей на Вокзальную площадь для встречи прибывающих депутатов из Петрограда. Одновременно приказывалось отобрать у офицеров холодное и огнестрельное оружие и сдать таковое в комитет. Не все части пожелали, однако, подчиниться последнему распоряжению, оставив оружие у своих офицеров. По казармам разъезжал на автомобиле какой-то пехотный прапорщик с большим красным бантом на шинели и требовал скорейшего выхода на площадь. Когда он подъехал к саперной казарме, то матросы сняли его с автомобиля и отправились продолжать свою работу уже без толпы. Последняя, поглазев немного вслед уехавшим, бросилась назад в казармы. Во дворе был ею выловлен фельдфебель воздухоплавательной роты подпрапорщик Пушкин, которого привели к воротам и спросили у дневального, что тот может сказать в защиту фельдфебеля, так как они собираются его сейчас убить. Негодяй дневальный дал самую мрачную аттестацию честному служаке, результатом которой явилась бесчеловечная расправа толпы со сверхсрочнослужащим. Дневальный потом испугался ответственности и поспешил поскорее спровадить со двора тело убитого, которое было найдено только спустя несколько дней в виде бесформенной массы, и только по форме признали, кому принадлежало тело.