Читать книгу "Вещи мертвого человека"

Глава 7. О ненависти к редакционным буфетам

Есть что-то, что никогда не меняется.

Иногда – к счастью.

Чаще – к сожалению.

Вот, к примеру – и понимаю, что это глупо, но ничего с собой не могу поделать, – никогда не любил редакционные буфеты, как бы они теперь, в нынешние прогрессивные времена, ни назывались. Хоть «ресторан». Хоть «кафе-бар», как в интересующем нас случае.

В некоторых редакциях в девяностые вообще, говорят, умудрялись устраивать ночные клубы и полулегальные казино, с блэкджеком и шлюхами. Кое-где это даже преподносилось как истинная победа рынка и демократии.

Мне повезло, я сравнительно молодой и эти прекрасные времена почти не застал.

А вы что же, решили, что «демократические» журналистские начальники в те светлые времена от любых других начальников отличались?

Ну-ну.

Опять же, вонять прогорклой кухней бывшим редакционным буфетам, поговаривают, даже клубные блестки не мешали. О-хо-хо-хо-хонюшки, где ж вы, мои сонюшки… Жрите сами эту свою демократию, короче.

Я лучше в стороне постою.

Но сейчас просто выхода другого не было. Главный, пригласивший на разговор, еще не подъехал. А вот я зачем-то приперся сильно заранее, сквозь злой утренний дождь промозглой московской осени.

И теперь страдал.

А тут хоть кофе горячий. Да, стандартный. Да, из кофе-машины, а не из медной турки. Но все равно вкусный.

Да и вискарика могут хорошему человеку плескануть.

Плохому, впрочем, тоже.

Лицензия на алкоголь у них есть, продают свободно, здесь все-таки взрослая редакция, а не образовательное учреждение, господи меня прости. А у меня три дня назад жена упорхнула на неделю в командировку в Италию.

И товарища похоронил.

Ну и, конечно, перебрали слегка.

Главный поймет. Он насчет меня иллюзий уже давно не питает. От словосочетания – вот «совсем никаких»…

Взял у симпатичной блондинистой барменши с цветастыми татухами на предплечьях (да что ж у них за мода-то в этом нынешнем общепите!) двойной эспрессо. Ну, и принципиальный, можно сказать, полтинник какого-то, первого попавшегося, ирландского виски со льдом.

Уселся у окна, выходящего во дворик редакции. Страдать.

Кстати…

Может, я и правильно пораньше пришел. Дома все равно делать особо нечего: животные покормлены, обихожены и спать уложены. А дождь вон за окном все усиливается и усиливается.

Мелкий. Плотный. Косой. Злой.

Безнадежный.

Осенний, короче…

Впрочем, я уже об этом, кажется, говорил.

Лужи под таким дождем морщинистые, грязноватые, мутные, даже чуть пенные по краям.

Графоманские, короче, какие-то лужи, блин.

Скучные, короче, лужи.

Чего уж про людей говорить.

Плестись сквозь него сейчас, после неминуемого разговора с Главным и, почти наверняка, получения от него какого-то важного и финансово-значимого задания, – радости совсем никакой.

А вот виски… Виски можно, пожалуй, и повторить.

Гарик, наш радийщик, возник напротив в своей обычной манере – как всегда, неожиданно и, как всегда, со стаканом виски.

Даже двумя.

Видимо, себе заказывал, заодно и мой прихватил.

Это нормально, кстати. Давно заметил: в любой уважающей себя редакции должен быть свой, очень умный, добрый и оттого вечно печальный армянин.

А лучше двое.

И желательно, чтобы оба в очках…

– Здорово, – говорит, – неожиданная птица счастья и редкий гость. Надо же, какая нежданная красота. Не кто иной, как сам Глеб Борисович Ларин почтил присутствием наши скромные трудовые редакционные будни. И даже, несмотря на уже не раннее утро, еще относительно трезв.

Меня аж передергивает.

Блин.

– Вот умеете же вы, – морщусь, – радийщики, сказать кучу всего и ни слова правды. Зато максимум витиеватости и красивости. За это вам, догадываюсь, деньги и платят. И тебе тоже привет.

Коротко обнимаемся. Один из немногих людей, с кем у меня тут довольно искренние отношения. Нормальные – считай, со всеми. Ровные в смысле.

А вот чтобы искренние – это, извините, вопрос.

Искренность и редакционная работа – две вещи почти несовместные, хуже, чем совмещения гения и злодейства. Этим-то мы тут в будничном режиме занимаемся.

Совмещаем.

Со злодейством, не с искренностью.

А Гарик… Гарик как-то сумел.

Блин. Запутался я что-то, не надо мне больше по утрам даже с очень хорошими и искренними людьми выпивать.

А уж с плохими – тем более.

И что же? Совсем, что ли, не пить?!

– Это как же, – протягивает стакан, чтобы чокнуться, – вас прикажете понимать, сударь? Или вы таки в этих стенах родной редакции частый гость? Тексты по мылу, зарплата и гонорары на карточку. Свой офис, с секретаршей, причем вне стен уважаемого заведения почему-то. Чтоб я так жил…

Задумчиво чешу пока еще не полысевший затылок. Морщусь. Потом подмигиваю.

– Не завидуй, – ворчу. – У каждого свой крест.

Чокаемся.

– Так все-таки, какими судьбами? – интересуется. – Главный в гости с утра пораньше пригласил?

– Тебя что, тоже? – начинаю догадываться.

Гарик довольно ржет. Купил.

– Ага, – подмигивает сквозь свои выпуклые иллюминаторы. – Жди. Мы, его скромные заместители и руководители подразделений, удосуживаемся видеть солнышко наше или в очереди за пиздюлями, или сильно нетрезвым и добрым. И ближе к вечеру. С утра я к нему, извини, не ходок. Это тебе похуй, ты у нас волчара. Существо, в служебную иерархию принципиально не встраиваемое. Оттого тебе не грозят ни служебный рост, ни животворящие пиздюли. Какой смысл тратить энергию на животное, самовыпиливающееся из любой пищевой цепочки? Ни ты его не сожрешь, ни оно тебя. Я ж тебе это не просто так говорю. Это я, типа, завидую. Повторяюсь: чтоб я так жил…

Я киваю.

Тут – не отнимешь.

Это он правильно говорит, я эту историю вокруг себя в профессии долго и старательно выстраивал. С одной стороны – вроде как бы и «топ-дог». Тот, кто может решать вопросы. Причем почти на любом уровне. А с другой – никому и близко не конкурент в гонке за место под солнцем.

Развожу руками.

Подмигиваю.

– Ну, тут кто на что учился, извини…

– Да я-то так, по-доброму, – улыбается грустно. – Кстати. Ты как, на программу ко мне придешь? Как эксперт, разумеется, мы с тобой говорили на эту тему. Хотя бы с периодичностью раз в пару недель. Просто, сам понимаешь, у нас тут немногие в экономике по-настоящему понимают. В отличие от тебя…

Я мнусь. С одной стороны, с Гариком приятно работать. По-настоящему. И программа у него, в принципе, рейтинговая. А я эту тему по отношению к себе запустил, откровенно так говоря, занимаясь больше баблом в последнее время. Надо подкручивать, если не хочу расстаться с профессией окончательно. Короче, не повредит как минимум.

И Гарику неудобно отказывать.

Гарик хороший.

С другой, в моей ситуации время – это почти всегда деньги. А они мне, признаться, всегда нужны. И особенно – в последнее время.

Эх, Нинка…

А с Гариком мы в одной, объединенной редакции служим, и тут песню на эту тему не запоешь. Могут и не понять. Типа, а зарплата тебе за что? А что она мне, эта ваша зарплата?!

Слезы одни…

– Насчет гонорара не переживай, – хмыкает с пониманием. – Много выписать не смогу, но совсем уж стыдно не будет. Приходи.

Я коротко киваю. Тогда – да.

– Сумма не принципиальна, – кривлюсь. – Ты же знаешь, я зарабатываю в других местах. Принципиален подход. Мне когда платят, я иду работать. По-настоящему, а не развлекаться. Ну, ты меня понимаешь, короче. Сам профессионал. Не люблю ничего бесплатного, ни на входе, ни на выходе. Даже бесплатный сыр…

Глава 8. О профессиональной деформации

От необходимости отвечать сразу и немедленно избавил телефонный звонок.

Главный, естественно.

Гарик, умница, увидев фамилию на иконке, сразу предусмотрительно в сторону отвернулся.

Только что уши не заткнул.

Все правильно: профессиональное любопытство – оно ведь не только кошек губило.

Равно как и профессиональная этика «для своих».

– Привет еще раз, – говорит. – Я подъехал, можешь потихоньку подниматься. Наверняка в кафе же сидишь.

– Цербершу свою предупреди, – бурчу. – Чтоб лаяла поменьше. А то я ее как-нибудь саму покусаю…

Секретарша у него, конечно – страх и ужас.

Фурия.

Уверен – специально такую суку себе в приемную подбирал.

Патентованную.

Главный у нас только старается казаться эдаким правильным профессионалом, рубахой-парнем для своих.

На самом деле у него даже глаза рептилии.

Сволочь редчайшая.

Его отношение лично ко мне, кстати, мне совершенно точно известно: я у него, кажется, прохожу под ярлычком «полезное дерьмо». Впрочем, я его тоже люблю.

Работать друг с другом это ни разу не мешает.

Так-то профессионал он блестящий и никакой интеллигентской рефлексии совершенно не подверженный. Просто решает свои задачи, подбирая наиболее им соответствующий и надежный в обращении инструмент.

А мне… Мне просто деньги вечно нужны.

Это уже константа.

Увы.

Как этот вечный осенний дождь за окном, тщательно отмывающий труп моего родного и любимого города.

И не то чтобы я мало зарабатывал. Наоборот. Вполне себе прилично. Как говорят, даже по европейским меркам. И семья не жалуется. Хотя где она сейчас, та семья?

В Италии?

Так там сейчас тоже, говорят, дождь…

Просто все равно, сколько ни заработай, все деньги уходят, как вода сквозь пальцы.

И – в горячий песок.

С шипением.

К тому же еще, сука, и пью…

В приемной начальника помимо Церберши тусовала еще и Юлечка Серостаева, совсем недавно – совершенно роскошная и идеологически правильная блядь, неистово и небезуспешно желаемая всей мужской и некоторой женской частью редакции.

Она между вожделевшими особой разницы не делала.

Принимала почти всех.

А сейчас, увы – просто сухая морщинистая полувобла-полушвабра с жидкими волосенками. И коричневатым, будто печеным лицом.

В записную моралистку, как бывает в таких случаях, Юлька по живой жизнерадостности характера и здоровом отвращении к окружающим так и не превратилась. И к «новой себе» относилась достаточно трезво, даже с юмором. Да и вообще была одним из немногих людей в редакции, с кем было приятно даже просто поболтать в великолепной тематике «ни о чем».

Вот ведь… Совершенно бессмысленный, в сущности, человек. Даже, в общем-то, вредный.

Скрипучий.

Толку от нее, кроме дежурного пересказа редакционных слухов и сплетен, вообще никакого. И как редактор – тоже, в общем-то, не алё.

А все равно – человек.

Возможно, это как раз самое главное в нас всех и есть. Что осталось. Что мы изо всех сил мучительно боимся потерять в себе, благодаря понятной профессиональной и личностной деформации.

Юльке вот повезло…

– О, – радуется, – Глебушка. Тебе первому на поебку к начальнику надо выдвигаться. Меня следом за тобой…

– Тебя-то, – поражаюсь, – за что?

Юлька так-то – святая женщина. И, несмотря ни на что, включая понятный цинизм, наивная. Даже цинизм в ее исполнении выглядит сейчас чистейшей воды романтикой. Она, к примеру, до сих пор уверена, что Главный меня ценит исключительно за мой журналистский талант.

Ага. Нет, его он тоже ценит. Безусловно. Глупо не ценить то, что приносит деньги, правда? Но все-таки суть наших сложносочиненных отношений – совершенно в другом.

Как говорится, спасибо за аплодисменты, но лучше все же деньгами…

– А он меня уже месяц пиздит, – продолжает радоваться Серостаева. – Говорит, что распустилась и перестала следить за собой. Хуй ему в нос, такой прогноз. Я снизу и со спины еще диво как хороша, и километр легко за сорок минут плыву. А то, что сиськи обвисли и морда стала на жопу цыпленка похожа – так это конституция такая, тут уже ничего не поправишь. Наследственность у меня. И матушка-покойница точно такая же была, что ей совершенно не мешало. Спереди пенсионерка, а с жопы – так и вообще пионерка. Значит, спереди лучше не смотреть. Можно подумать, мне прям охота, чтоб на меня мужики с жалостью пялились. Вот прямо как ты сейчас, например…

Я только морщусь. Попробуй тут возрази: и проблемы свои, и мои взгляды на них девушка совершенно верно и точно отображает. Не поспоришь.

За что, в принципе, и люблю…

– А этот что? – киваю в сторону двери.

Юлька жмет по-прежнему точеными плечиками. Не все безжалостная река времени унесла. Ну да. Проблемы, в принципе, достаточно точно обрисованы. Морда и грудь. Но этого, к сожалению, более чем достаточно.

Увы…

Глава 9. Долгая прелюдия

Юлька, может, и расстроилась бы, узнав, что меня приглашали не на «поебку». А может, и нет.

Много чести.

Да и ваш покорный слуга немного не в том социальном статусе уже, пардон, чтоб его без весомого повода на эту процедуру в начальственные кабинеты-то приглашать. А поводов… Поводов я не допускаю.

В принципе.

Это не так сложно, на самом деле. Достаточно многого не хотеть. Из того, что хотят остальные: должностей, наград, званий.

Славы, наконец.

Мне иногда и жить-то, честно говоря, не хочется – какая уж тут слава? Иди вон, выйди на улицу. Промокни, как следует. И все сразу пройдет…

Ну да ладно.

Зашел в кабинет. Пожал руку демонстративно-приветственно вышедшему из-за стола встречать «дорогого младшего друга» Главному. Уселся в кресло перед журнальным столиком, в углу кабинета, игнорируя большой «переговорный» стол.

Главный у нас человек эстетически развитый. Интимные вопросы предпочитает решать именно там. А я сейчас здесь, судя по всему, как раз по такому вопросу. Иначе б меня настолько настойчиво сюда никто не звал…

Главный, в свою очередь, остался посреди комнаты. Переминаясь с пятки на носок. Посмотрел на меня несколько наигранно-осуждающе. Типа, провел воспитательную работу.

Потом хмыкнул.

Крякнул.

Вздохнул тяжело.

Открыл прямо по экватору большой стилизованный под средневековые карты деревянный глобус. Откинув верхнюю часть, превращая почти музейно исполненный экспонат в пошлый и банальный бар, вынул оттуда аккуратно за горлышко бутылку очень хорошего – я знаю, о чем говорю – торфяного синглмолта.

Хорошего-хорошего, можете мне поверить.

Старший товарищ у нас – настоящий, сука, эстет: слушает классический рок-н-ролл, обожает Элвиса. Понимает импровизационный джаз. И в вискарях тоже разбирается прямо-таки изумительно хорошо.

Можно доверять, короче.

Сам предмет моих наблюдений тем временем нажимает пальцем свободной руки клавишу селектора громкой связи:

– Галочка, сообрази нам с Глебом пару кофе, пожалуйста.

Тьфу ты. Ну вот зачем такой радикальный контраст?!

Я недовольно морщусь. Более того – меня передергивает. Хотя последнее, может, и просто с похмелья. Но все едино неприятно.

– Бля, – говорю, – Евгений Васильевич, ну что за ебаная пошлость? «Галочка», «сообрази»… Вы же цивилизованный и утонченный топ-менеджер крупной медиа-корпорации, а не тринадцатый секретарь мухосранского райкома партии, который был распущен победившим капитализмом почти сразу после моего счастливого рождения. Не узнаю вас в гриме, короче.

Главный неожиданно с размаху хлопает крышкой глобуса, причем со всей пролетарской дурью и ненавистью.

Бутылки внутри жалобно звякают.

Ой…

– Да пошел ты в жопу! – ощеривается. – Я что, ради тебя тут турку для ручной варки кофе заводить должен?! Причем обязательно медную, и ручную мельницу в комплект? Мажор хренов. Как женился на генеральской дочке, так решил, что теперь из старой хорошей семьи? Не хочешь видеть Галку, так и скажи! Можно подумать, я не знаю, что ты и ее тоже в койку заволок! Ну, давай, будем отменять заказ. Я тебе растворимого заварю!

Чо это его так понесло? И ведь знает, что Геннадий Петрович – мужчина, конечно, видный, по-своему примечательный. Просто не может не знать, иначе напрасно ест свой жесткий редакторский хлеб с маслом.

А иногда – так даже и с черной икоркой…

В смысле Геннадий Петрович – это отец той самой «генеральской дочки», на которой я, типа, так выгодно и благополучно женился. Который – да, мужик так-то отличный. Но и пальцем бы ради меня не пошевелил. Разве что наверняка, с самого начала и для моей же, не сомневаюсь, пользы, просветил мою биографию, вплоть до самой жопы и иных темных пятен. Через свою не самую простую контору – возможностей там в этом плане до хрена…

Мне плевать на это дело. Абсолютно. Хоть Нинка и предупреждала, с изрядной долей ненависти к родителю…

Ну и что? Пусть просвечивают. Чисто там. Кроме излишней, возможно, пьянки и неразделенной любви к деньгам – никаких особых грехов. И не пошевелит, кстати, ради меня и пальцем товарищ генерал, если только совсем хреново придется. Тогда-то вытащит, наверняка.

А так – фигушки.

Принципы, понимаете, у него…

– Не надо мне растворимого, – бурчу. – Я его по командировкам да по поездам с самолетами так нахлебался, до сих пор при одной мысли тошнит. Даже на банки эти консервные в магазинах смотреть не могу, брюхо сводит. Согласен. И на кофе, и на Галку твою, кобру очкастую. Но пошлость в своих жестах, даже когда они заимствованы, все равно надо уметь замечать. И поправлять, особенно если начальник. Иначе со временем пошлость становится просто тобой. А я этого не хочу.

Он только сплевывает. Хорошо, что хоть в сторону, а не в морду.

– Сам не хочу, – щерится. – Но таковы правила игры. Тебе виски налить?

Таким он мне нравится больше, признаться. Когда внезапно теряет лоск большого медийного босса, а из-под него вылезает недовольная жизнью и поросшая трехдневной щетиной морда профессионального, временами сильно пьющего и потрепанного жизнью, но по-прежнему вполне дееспособного и злобного журналюги.

Не самого худшего в стране, замечу. Сейчас, по крайней мере, таких больше не делают.

Волк.

Элита.

Штучный, как говорится, товар…

– Наливай, – вздыхаю. – Разговор, чую, будет серьезным.

Женя наклоняет массивную голову вбок, брезгливо кривит уголок длинного, породистого, тонкогубого питерского рта. Не торопясь, аккуратно разливает тягучий и драгоценный янтарный напиток на два пальца каждому.

Лед здесь будет выглядеть немыслимой пошлостью.

Этот виски – его даже и охлаждать не надо. А вот водичкой родниковой если разбавить – самое оно будет. Пятьдесят семь градусов, как-никак.

Только где ж ее, суку, взять.

Ладно.

С учетом этой сраной ледяной воды, непрерывно льющейся с неба, с учетом этой тяжелой промозглости, вода родниковая тут могла бы только помешать. Иногда чистая, ничем не скрываемая голая функциональность и простота конструкции лучше любой художественной вычурной навороченности.

Закинул благородный напиток в рот. Обжег нёбо.

Поморщился.

Протолкнул внутрь одним, обжигающим душу и горло, глотком.

Ай, хорошо!

И крепость что надо, и послевкусие шикарное: зрелая, но еще не поздняя осень, прелый лист, тянет торфяниками с чистых, глубоких, поросших кривыми березками и чахлыми елочками северных студеных болот.

Даже согрелся немного.

И даже чуть-чуть, самую капельку, посвежел…

Глава 10. О неразделенной любви к деньгам

– Вот, смотри, – Главный бросил на стол две папки. – Внимательно смотри, как умеешь. Потом скажешь, что думаешь…

Хорошие, кстати, папки. Настоящие. Кожаные.

Старомодные.

С тисненым двуглавым орлом.

А заказчик-то наш – пижон… Так-так, ну-ка…

Быстро просмотрел содержание сначала одной, потом второй: без подробностей, разумеется, совсем «по диагонали».

Нечего там особо смотреть.

Скукота…

Нам тем временем доставили кофе, и Главный довольно неспешно разлил еще по одному стакану. Так же, на два пальца. А больше и не надо.

Я, не спрашивая разрешения, закурил. Главный и не поморщился. Даже пепельницу к столику принести не обломался.

Ну да…

Это – моя епархия.

Абсолютно.

– Жень, – вздыхаю. – И как ты смотришь на это, прости, дерьмо?

Главный задумчиво утыкается взглядом в наглухо затянутое бежевыми вертикальными жалюзи окно. Знаковая, кстати, вещь в последнее время для любого серьезного начальственного кабинета. Разумно, в общем.

К тому же смотреть на этой вашей улице все равно нечего, там один бесконечный дождь…

– Как на заработок, – отвечает, ни секунды не думая. – Или как на халтуру. Или, если хочешь, как на «двойной тариф». Учти, эти ребятишки, которые заказчики, хоть и молодые, да ранние, «добро» получили на таком верху, что к нам никаких претензий быть просто не может. И, да, фамилии исполнителей под текстами тоже здесь не нужны. Вполне сожрется любой псевдоним или «редакционный материал». Да и не будет никто копать сильно. Если какой идиот сунется и ты об этом узнаешь, просто звони мне. Я извещу посредника, и любопытный нос вместе с головой отшибут. Заказчик чем-то людям наверху очень дорог. Возможно, чей-то близкий родственник. Или еще хрен знает какой вариант.

Я со вздохом киваю.

Понятно…

– Понятно, – выпускаю сиреневый дым в потолок. – Две дебильные стартаперские конторы схватились за один и тот же кусок рынка. Причем рынка самого что ни на есть блядского и бандитского по определению. МФО, коллекторские агентства, экономика утюга и паяльника, все дела. Короче – пидарасы, сэр. И у одной конторы внезапно появились средства, судя по всему, заемные. Хватает, чтобы организовать себе дорогой административный ресурс и замочить конкурента, в том числе и через медийку. То есть через нас, многогрешных. На что тоже получено добро. Ну что же, я за это возьмусь, Жень. Только тариф будет не двойной и даже не тройной. Четверной.

– Почему? – смотрит заинтересованно.

Он меня может сколько угодно не любить, но в этой области я вообще-то лучшее, что у него есть. И он мне может полностью доверять.

Это все и решает.

– А потому что они – мудаки, – тяжело вздыхаю, тщательно размазывая не желающий гаснуть окурок по пепельнице. – А мудаки должны платить по максимуму, это просто такой закон природы. Не нами придуманный. Этот сектор, микрокредиты под техпаспорт, который они собираются делить, несколько лет назад уже пытались окучивать взрослые парни из больших банков. Точнее, из аффилированных с ними контор. Но довольно быстро свалили: он бесперспективен. В такие конторы обращаются люди, только очутившиеся на грани отчаяния, а человек на грани отчаяния редко когда владеет интересным для отъема автомобилем. Нет, какие-то потоки там аккумулировать, в принципе, можно. Но под куда меньший процент и не сильно значительные. Ну, блин, нахрен владельцу карты с отсрочкой платежа в три месяца закладывать свою тачку под безумный процент?! Короче, очень проблемный сектор. Очень. Если б передо мной ставили такую задачу, я б тупо отказался. И если они туда так рьяно полезли, то, скорее всего, либо мажоры, либо долбоебы. Скорее первое. Пусть платят, короче. Не люблю…

Главный медленно кивает.

– Мажоры, – пробует слово на вкус. – А знаешь, очень похоже. Но четверной тариф не обещаю. Максимум – тройной. Плюс мои тридцать процентов сверху за преступное использование служебных обязанностей в личных целях. Ну и общее руководство плюс переговоры с заказчиком…

Главный незаметно оказался у изящного, как и все в этом кабинете, сейфа. Открыл. Вынул оттуда конверт.

Бросил на «мой» столик.

Ого.

– Тут двадцать тысяч. Евро, естественно. Это безвозвратный аванс, заказ могут отменить, об этом предупреждали. А в случае добровольного отказа заказчика аванс, естественно, не возвращается.

Я медленно киваю. Ну да, правила игры.

Серьезные подрядчики, типа нас с Главным, по-другому на этом рынке не играют: это очевидный левак, мы тут рискуем единственным, что у нас есть. А именно деловой, простите за банальность, репутацией.

А больше-то у нас и нет ничего, даже с должности снять могут в любой момент. Если найдут, разумеется, кем нас заменить. С этим пока что проблемы, но не вечно же.

Однако риски в любом случае велики…

Снова киваю.

Главный чешет гладко выбритый подбородок.

– Поднимай своих, – кивает в ответ. – Готовьте контент, рисуйте медиаплан, ну, ты понял. Медиаплан и тезисно контент пришлешь на согласование, дальше ждешь трех зеленых свистков. Все понял?

– Yes, sir!

Допил одним глотком виски, собрал бумаги обратно в папки. Поднялся.

– Погоди, – смотрит на меня укоризненно. – Кофе хотя бы допей…

Жму плечами. Вздыхаю.

– Жень, ты свой-то попробуй. Он уж остыл давно. А чуть теплый кофе хуже женщины в климаксе: вроде еще и можно, да еще как, а толку все равно ноль. Вот от вискаря на ход ноги не откажусь.

Он только хмыкнул. Плеснул. Себе на один палец, мне на три. Правильно. Ему еще основную работу работать, это мне по городу кататься, с приятными людьми разговаривать. По телефону и даже через телеграм такие темы обсуждать не стоит.

Лучше уж так.

По старинке.

– И да, – отхлебываю. – Сам понимаешь, для такой работы нам нужен один идеальный исполнитель. Который мог бы совместить в себе роли аналитика по контенту, частично райтера, координатора, которого, если надо, будут слушать очень разные люди. И не просто слушать, а слушаться, потому как ему же еще и имеет смысл заниматься тайм-менеджментом. По службам такое не распределишь, сам понимаешь. Работаем в черную, я сам координатор, финансист, приемщик работ и даже бухгалтер с кассиром в одном лице. Так что, повторяюсь, без такого человека не обойтись…

Женя выхлебывает содержимое своего стакана одним глотком. Наливает еще, уже на два пальца. Снова опрокидывает залпом.

Морщится.

В его рептилоидном облике снова начинает проклевываться нечто почти совсем человеческое.

– Понимаю, – лезет в мою пачку.

Достает сигарету, прикуривает от моей зажигалки.

Он так-то бросил. У него вообще в последнее время ЗОЖ: никакого рок-н-ролла, поменьше алкоголя, а если да – то очень и очень качественного.

Каждое утро километр в бассейне, не меньше.

Умиротворяющий джаз.

Все дела.

Политика, сэр.

На этих этажах уже дуют весьма неприятные ветра…

Выдохнул горький дым. Затянулся второй раз, покатал дым во рту, не глотая. Затушил сигарету в пепельнице.

Выдохнул.

Поморщился.

– Ты же знаешь, – вздыхает. – Я его терпеть не могу…

Я фыркаю. Тоже выпиваю остатки виски из стакана. Подумав, наливаю туда еще. Сам. Получи, жадина!

Сейчас это мой банк, ты уже морально готов…

Закуриваю.

– Ты и меня, – усмехаюсь, – тоже не очень любишь, Жень. Да и я тебя, несмотря на все уважение и к личности, и к занимаемой этой личностью должности. Это же нам не мешает плодотворно сотрудничать? Потому что мы пусть и не любим, но уважаем друг друга. А я еще и признаю твое старшинство. Не по должности – по жизни. Ну и кто тебе сказал, что тебе надо Деда в этом мире любить? Ни у кого ведь сомнения нет – он тебя тоже при первой возможности закопает. Как и ты когда-то его карьеру похоронил. Но тебе ведь нужно, чтобы все было чики-пуки? А лучший среди известных нам, пусть и сомнительных личностей, в этом деле, простите, кто?!

Он снова вздыхает.

Чешет коротко стриженную и уже крепко лысеющую голову.

Снова лезет в сейф, достает оттуда еще один конверт. Аккуратно кладет его перед моим стаканом с виски.

– Здесь еще десятка, – прищуривается. – Это его аванс.

Вот ведь, думаю. И зачем, когда самому деньги вечно нужны, я тащу в схему человека, с которым еще и придется делиться? Когда в кои-то веки прилетел такой жирный заказ. Аж с переподвыпердом. Клиенты и вправду, похоже, реальные мудаки. Которым не грех впарить прайс по самые помидоры.

И Женя их обязательно разведет…

А я… Я своими руками затаскиваю в схему еще и Деда.

И Дед не будет Дедом, если не отгрызет от общего пирога еще и свой, причем вполне реальный кусок.