Читать книгу "Вещи мертвого человека"

Малый джентльменский набор.

Фактически, все говно.

Жесточайшее.

Лютая попса, рассчитанная максимум на то, чтобы произвести некоторое впечатление на телочку. Если у телочки, разумеется, есть некая претензия на интеллигентность. Не сама интеллигентность, разумеется, хотя я и саму «интеллигентность» тоже не очень люблю. Но тут – вполне довольно и претензии…

Часть книг даже не читана. Грустно, наверное, им.

Да…

И вообще – сумеречно в комнате. Плохо.

Затхло, что ли.

На полке, рядом с томиком Кастанеды – черно-белая фотография молодой красивой женщины.

Ирка…

– Знаете ее? – спрашивает капитан сзади.

Я сначала молча киваю. Потом сглатываю комок.

– Знал, – отвечаю. – Вот в этом случае точно «знал», капитан. Это – Ира Кондратьева, директор нашего ебуржского филиала в прошлом. И его первая и единственная любовь. Еще до первой женитьбы. Она умерла, уже больше десяти лет назад. Рак. Поздно спохватились. Ничего сделать было нельзя. Это старики этой гадостью могут долго болеть, а молодые в момент сгорают. Вот и она. За три месяца…

– Понятно, – говорит.

Да что тебе тут может быть «понятно», думаю, мент? Хотя ты вроде бы и нормальный…

Но молчу.

Иду дальше.

– Может, – говорит со вздохом, – они сейчас и встретятся, кто знает…

Я только головой покачал.

– Знаешь, – говорю, – капитан… Я всегда себе с ужасом представлял все эти фенечки типа встречи на небесах. Это ж ужас ужасный. И он за эти годы так изменился, что она его не узнает, да и она у него в воспоминаниях, наверняка, совсем другой стала. Совсем не такой, какой при жизни была. Так что ну его нафиг…

Он помолчал.

Потом тоже закурил, не выдержал.

– Интересный, – говорит, – у вас взгляд на вещи, Глеб Борисович. Нестандартный. У меня от таких взглядов мороз по коже…

Я невольно сглатываю.

Чешу в затылке.

– Капитан, – смеюсь. – Ты же не барышня, такого в жизни повидал… с твоей-то службой. Человек не одинаков в разные интервалы своей жизни. Помнишь, кто «остановить мгновенье» от Фауста требовал?

Он отводит взгляд в сторону. Кривится. Потом мотает большой, явно очень усталой головой.

– Нет, – хмурится, – не припомню…

Я коротко киваю. Неудивительно. И дело тут не в том, что вряд ли опер-убойщик капитан Мышалов слишком серьезно мог «Фаустом» заморачиваться. Тут всякое бывает. На это просто вообще немногие внимание обращают…

– Дьявол, – говорю, – Сатана. Понимаешь почему?

Он отворачивается к окну.

Вздыхает.

Смотрит на меня.

На портрет.

Снова на меня.

– Кажется, – кивает на труп, – догадываюсь. Для него время остановилось, так ведь? И для нее тоже…

Я снова киваю. Да, капитан. Остановилось. Причем теперь навсегда.

– Вот то-то и оно, – тоже вздыхаю. – Ладно, пойдем дальше…

– Пойдем, – соглашается.

А вот и моя фотография. Точнее – наша со Стасиком. На рыбалке.

Стоим.

Хохочем…

– Это вы где? – капитан спрашивает.

Я невольно улыбаюсь. Хорошие были времена…

– Под Астраханью, – отвечаю. – За судаком, помню, мотались. Рыбак он был знатный. Один из лучших…

– Вот оно что, – вздыхает. – Я сам туда каждый год езжу, если обстоятельства позволяют. Под Харабали…

Жму плечами.

Понимание тебе, капитан.

– Для меня, – говорю, – рыбалка вообще как наркотик. Как только свободные выходные – сразу или в Дельту, или в Карелию…

– Согласен, – кивает. – Только для этого деньги надо иметь.

Я киваю в ответ.

– На это пока, к счастью, хватает, – говорю.

– Завидую, – усмехается.

Я только еще раз плечами пожал. Точно ничего нового. По крайней мере, ничего не бросается в глаза. Да и давненько, честно говоря, я сюда не заходил…

– Все, – говорю, – капитан. Ничего особенного не разглядел. Кроме гильз от травки. Не знал, что он начал покуривать…

– Ну, это фигня, – морщится. – А больше – ничего?

Жму плечами.

– Ничего, – говорю.

– Жаль, – вздыхает. – Но все равно спасибо. Если что, я позвоню. И вы звоните, если вдруг что интересное услышите. Он ведь вам, судя по всему, не чужой был…

Я строю кислую мину.

– Да в последнее время, – тоже вздыхаю, – уже почти чужой. Все реже и реже виделись. У него своя жизнь, у меня – своя…

Отворачиваюсь.

Смотрю в окно.

Там снова начинается дождь…

– Так часто бывает, – говорит.

Я на него даже с интересом глянул.

– Первый раз, – говорю, – на моей памяти мент свидетеля утешает на тему, что тот уж не совсем неправильно жизнь свою ведет. Спасибо…

– Вам спасибо, – улыбается. – И до свидания. Мы вас, наверное, все-таки вызовем, когда в бизнесе его ковыряться будем.

Я наклоняю голову. Так-то не очень хотелось бы, разумеется. Но что делать…

– Да нет проблем, – говорю, – приду. А пока – всего доброго…

Вышел из квартиры.

Спустился на лифте, прошел ограждение.

Закурил.

Дождь.

Мокро, холодно.

На лужах крупная рябь, пересыпанная редкими, тяжелыми каплями, морщит тусклый свинец воды.

А по двору дети носятся. Да и что им? Уроки сделали, свободны… Собака вон ковыляет, на трех лапах. Четвертая поджата.

Бедолага.

Я водителю служебной машины махнул, чтоб подождал. Сел на скамеечку. Закурил опять, не обращая внимания на то, что джинсы мгновенно промокли на самом интересном месте.

Сижу, дымом давлюсь.

А ведь смерть, думаю, это очень просто. Это когда пробегающий мимо ребенок просто бежит дальше.

Но уже без тебя.

Докурил. Встал, отряхнул капли дождя со ставшего отчего-то непомерно тяжелым непромокаемого плаща.

И медленно пошел в сторону машины.

Да, думаю, с Нинкой сегодня в ресторан ужинать точно не стоит идти. Только настроение испорчу. И ей, и себе…

Глава 4. Паб на Мясницкой. Продолжение

От пива и воспоминаний отвлекло дребезжание поставленного на вибру телефона. Еще перед церковью звук отключил. А снова нажать кнопочку на экране так до сих пор и не удосужился.

Идиот.

Хотя, может, оно и хорошо. В смысле к лучшему. Сколько ненужных разговоров не состоялось…

– Слушаю, – говорю.

Почти что рычу, кстати. Понятное дело. Настроение – сами понимаете…

– Ну, тогда слушай, – передразнивают на другом конце провода.

Вот же привычка! Так и говорим про этот «другой конец», хотя какой там провод-то, при беспроводной связи…

Моментально собираюсь.

Твою мать.

Главный. Главный редактор в смысле. И ладно бы чей посторонний. Так ведь мой. Начальство, мать его.

Надо было хоть на экран сначала взглянуть, на определитель, а уж потом в прием вызова тыкать…

Ладно.

Буду борзеть.

Имею, в принципе, право. Товарища поминаю…

– Давно с похорон-то съебался? – интересуется.

Н-да. Я все-таки еще, наверное, щенок. По крайней мере, по сравнению с этим поколением монстров. Мне до них еще скрипеть и скрипеть.

Если вообще доскриплю.

Стас вон не доскрипел.

Тем не менее надо держать удар.

– С прощания, – поправляю. – Его честно отстоял. Ну, как честно? Большей частью с сигаретой, на улице, под дождем. А на похороны – да, не поехал. Ты же знаешь, я на похороны вообще не хожу. Живым вообще не место среди мертвых.

Задумывается.

– А еще осенью жить нехорошо, – говорю неожиданно, вслед и невпопад. – Особенно если еще и в дождь…

Он, судя по всему, сглатывает. Прямо в трубку.

– Бухаешь, что ли? – интересуется брезгливо.

Задумчиво смотрю в окно.

– Компанию составить хочешь? – невежливо бурчу в ответ.

Ну вот, да, такие своеобразные отношения. Хотя вот как раз тут я, конечно, не прав. Начальство все-таки.

Но у меня сегодня повод есть.

Железобетонный.

Хотя я в последнее время все чаще и без всякого повода пью. К сожалению…

– Да пошел ты на хуй, – даже отсюда слышно, как он морщится, позабыв, что его глубокие морщины в телевизоре не закрывает уже даже плотный профессиональный грим. – Сегодня можешь бухать, разрешаю. Хоть до зеленых соплей. Но не увлекайся. Завтра в десять у меня в кабинете.

Теперь уже я сглатываю. Вот гад…

– Это за что так жестоко? – поражаюсь. – Сам же раньше двенадцати не придешь. Имей в виду, я тогда к твоему появлению уже совершенно точно опохмелюсь. Причем не единожды. Возможно, даже в твоем кабинете. И вообще…

Он думает.

Вздыхает.

Я прям вижу, как прикусывает по привычке полноватую, чуть синюшную губу прилично пожившего, да и испившего – замечаю злопамятно, – свое человека. Во всех смыслах слова «испившего», кстати.

Я почему тут на полное мужское взаимопонимание и рассчитываю: Главный в этом смысле человек правильный. Он в свое время не только отлично работал, как один из лучших профессионалов в нашей не самой простой среде, но и довольно славно так выпивал.

Да и сейчас, поговаривают, не сказать, чтоб совсем уж успокоился с этим делом.

Но уже не в старых, не в журналистских компаниях.

Noblesse, простите, oblige.

Морда, простите, буржуйская.

Он тем временем снова тяжко вздыхает. И молчит в трубку.

Не любит признавать свою неправоту. Но тут уж куда денешься. Раньше двенадцати он в любимую редакцию принципиально не приезжает: если нет совещаний «наверху», то элементарно спит.

Ну-ну.

Доливаю шнапс из графинчика. Задумываюсь: не заказать ли еще?

И, кстати, тоже молчу.

Паузу выдерживаю.

Мы тоже умеем…

Наверное, все-таки заказать.

Как за окно в очередной раз гляну, на эту не прекращающую лить с неба холодную, осеннюю воду, так в очередной раз это самое и понимаю. И даже сегодняшние похороны тут ну совершеннейшим образом ни при чем.

Заказать.

Обязательно заказать.

Не-пре-мен-но.

– Ладно, – вздыхает наконец, в третий раз. – У меня в девять совещание в администрации. Хрен его знает, во сколько закончится, но до двенадцати точно. В двенадцать нашему туземному царьку самому к еще более высокому начальнику на поебку идти. И нас туда завтра совершенно точно не позовут, не царское это дело. Так что к двенадцати подъезжай, реально нужен. И не вздумай длительно забухать, некогда. Есть тема денег немного вместе заработать. Так что давай, не телись…

И бросает трубку.

Вот и поговорили, да…

Ничего.

Я, вообще-то, привык.

Гляжу на часы.

Два часа дня.

Терпимо.

Еще успею и нажраться, и поехать домой проспаться, благо жена в очередной командировке. На этот раз в Италии.

Соответственно, и бухтеть особенно некому.

А потом еще раз опохмелиться, если потребуется. И даже еще немного поспать. Что совершенно точно снимает ряд проблем с непрезентабельным внешним видом: для телевизионщика это вообще дело последнее.

Лучше изнутри сгнить, это на экране не так заметно.

Ага…

Все-таки, думаю, хорошо, когда похороны с утра. Утром выпил – весь день свободен.

Тьфу.

Что же я такое несу-то, господи меня прости?

Похороны.

«Хорошо».

Прямо-таки ад какой-то.

Который – прав Довлатов, прав – мы, наверное, сами и есть. И никто больше. Не надо умножать сущности: все уже, в общем, здесь…

– Милая, – машу татуированной официанточке. – А давай-ка мне еще двести того же самого нектару. И пива еще тащи…

Глава 5. Интермедия

Когда пришел в себя, сразу автоматически взглянул на часы. Хорошо, что я их практически никогда не снимаю: Ulysse Nardin, яхтенная модель, ничего сверхъестественного, но совершенно искренне любимая. Никаких «турбиенов» и всего эдакого прочего: на моем социальном уровне это просто пошло. По деньгам примерно на десять тысяч евро с небольшим, что, в общем, для часов «приличных» людей совсем даже и недорого.

При этом масса преимуществ. «Убить» фактически невозможно. Утопить тоже. Что для человека пьющего очень важно, признаться. При этом даже среди ревнивых к часовым прибамбасам нуворишей не вызываешь раздражения и отторжения своим нищебродством: просто молодой человек предпочитает спортивный стиль.

Так, десять часов. Осталось выяснить: вечера или утра…

А пока огляделся по сторонам – обстановка совсем незнакомая.

Не то чтобы некомфортная, нет.

Просто чужая.

Дела…

Татуированная красотка, довольно посапывающая рядом, кстати, оказалась не такой уж и татуированной. И там, где игла мастера не дотянулась до юного комиссарского тела – совсем даже и ничего.

Свежая девочка.

Там, где надо, вполне себе выпуклая.

Сколько ей лет-то, кстати? Лет на пятнадцать как минимум, думается, моложе, чем ваш покорный слуга. Хорошо хоть точно совершеннолетняя.

Н-да-с.

А еще очень хорошо, что у меня ума хватило к ней поехать, а не ее к себе домой потащить. То-то бы коты с собакой охренели.

Да и Нинке кто-нибудь из соседей потом бы обязательно настучал.

Старая Москва – она и есть старая Москва.

А при наших с ней нынешних прохладных, мягко говоря, отношениях, это было бы как бы несколько не алё…

Так.

Судя по электронному будильнику на прикроватной тумбочке, сейчас все-таки 22.04. А значит, вечер. Нормально. Успею и до дому добраться, и котов покормить.

И с собакой погулять.

Хотя умница Герда дотерпит и до часу ночи: удивительно воспитанное существо, будто и не я воспитал. А если не дотерпит – внаглую нагадит в кошачий лоток. Его, конечно, после придется мыть, но тут уж – сам виноват.

И еще как виноват.

Н-да…

Какая ж ерунда все-таки в голову лезет. А тело-то, кстати, которое рядом – очень даже и ничего. Может, еще на один заход? Время пока есть…

Нет.

Не стоит.

Да и нет его, этого самого времени – вот от слова «совсем»…

Быстро, по-солдатски, оделся, чмокнул проснувшуюся официанточку в щечку, записал ее номер телефона на оборотной стороне чьей-то золоченой визитки: на прощании со Стасом кто-то сегодня сунул.

Да и не было печали.

– К жене, что ли, торопишься? – спрашивает девушка под конец, даже как-то немного ядовито.

Блин. Когда ты мне в трусы прямо в пабе лезла – семейным положением что-то не интересовалась.

А тут…

– Хуже, – признаюсь. – К собаке. Жене-то пофиг, она на Сицилии сейчас или где-то там рядом, в командировке. А зверя надо гулять.

Достал бумажник, вынул оттуда две бумажки по сто евро.

Подмигнул.

– Ты не обижайся, – говорю. – Это не «плата шлюхе», ни в коем случае. Сама все понимаешь. Не ребенок. Просто подарок тебе сейчас купить нет никакой возможности, так что придется выбрать самой.

Поводит точеными плечиками, – татуировки скрадывает мягкий свет ночника. И в этом мягком свете – совсем еще девочка, конечно.

Нарочито бесстыдная такая.

Красивую, очень красивую, чуть излишне даже полноватую грудь и не пытается прикрывать.

– А я и не думаю обижаться, – тянется к тумбочке за сигаретами. – Чего обижаться-то, если я и вправду не шлюха? Обычная молодая дурочка. Студентка, загремела в академку в начале года сразу после сессии: грохнулась с лестницы в гололед, позвоночник повредила, только к маю ходить начала. Восстанавливаться в универе только в феврале, а заниматься чем-то надо, вот и пристроилась в паб через отцовских знакомых. Я, вообще-то, дневной администратор там, плюс переводчик, если надо. У меня свободные английский и испанский. Просто одна из официанток приболела, вот и пришлось подменить. А на твои двести евро я духи куплю, знаю какие. Мне будет приятно думать, что мне их ты подарил…

Понятно, думаю.

А я-то все гадал, что в ней «не совпадает». Судя по говору – моя землячка, коренная москвичка. Причем из неплохой явно семьи. И квартира, скорее всего, не съемная.

И вдруг – официантка в пабе.

Незачет тебе, Глеб Борисович.

Незачет.

Чмокнул ее еще раз в щечку, на прощание.

– Ладно, – говорю. – Не скучай.

– А это уж как получится, – фыркает. – Может, и не заскучаю. Телефон у тебя есть, так что ты звони, если что.

Подмигнул ей, шагнул на лестничную клетку, захлопнул дверь.

Вызвал лифт.

Огляделся.

Хороший дом. Старый, еще «сталинка», с огромными подоконниками в подъезде. Судя по всему, самый что ни на есть центр моей любимой Москвы. Хоть она в последнее время радикально изменилась. И не в лучшую сторону, признаться.

Сейчас спущусь, такси буду вызвать – по локации заодно адрес уточню. Как мы сюда добирались – вот вообще не помню ни фига. Как трахаться начали прямо в пабе, в подсобке – помню.

А как сюда ехали – ну вот вообще нет.

Как отрубило.

Да чего там «как»: отрубило – оно отрубило и есть…

Спустился на лифте, поднял воротник, шагнул из подъезда наружу, под козырек, вынул смартфон из сумки, чтобы вызвать такси.

Ого!

Девятнадцать непринятых звонков!

Надо будет смотреть.

Быстро вызвал машину через первый попавшийся агрегатор: они у меня все установлены, чаще всего выбираю.

Сейчас – не до того.

Уткнулся в мерцающий экран.

Так.

Так.

Это – фигня.

А вот это – нужно срочно перезванивать.

Ибо тесть.

Который меня, кстати, возможно, даже и любит. Не будем разочаровывать мужика…

Набираю.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, – хмыкаю. – Извините, не мог ответить, Геннадий Петрович. На совещании был. Что там у вас стряслось?

– …! Ёб….! Ты…!

Понятно.

Я его тоже люблю.

– Геннадий Петрович, – выдыхаю укоризненно. – Нет, я не пидарас. И не импотент. И не безответственный сраный молодой демократ. Ни за того, ни за другого, ни уж точно за третьего ваша дочь точно замуж не вышла бы. И вообще, что значит «ебаный алкаш», в конце-то концов? Насчет «алкаша» я, кстати, не возражаю…

Товарищ генерал остывает так же быстро, как и заводится. С тем, что меня не построишь, он уже, в общем, смирился.

И давно.

– Совесть-то есть?! – гавкает напоследок. – Ладно, на дочь мою похуй, эта блядь сама с кем хочет разберется. Так тебе и на себя похуй! Но кошки-то тут при чем, им жрать вовремя надо! Про Герду вообще молчу: надо же, такому распиздяю – и досталась такая девочка с таким идеальным характером…

Я хихикаю.

Он настораживается.

– Геннадий Петрович, – ухмыляюсь, – сколько вам раз повторять? Герда – сука. А хорошая девочка – это моя жена и ваша, простите, дочь…

Хихикаем уже вместе.

– Ну да, – признает. – Характер у нашей с тобой Нинки похуже, чем у Герды, конечно. Ладно. Это нам общее наказание за грехи. Хоть они у каждого и свои. Короче. Заезжал я к вам, дочь просила антоновки с дачи завезти, к ее приезду. С Гердой погулял, всех покормил. Тебе жирный минус, боец.

Понятно…

– Зато вам плюс, – вздыхаю. – А заодно и удовольствие. И вам, и собакену моему. Она вас только и признает, кроме меня. Ну, может, Нинку еще, но у них есть общие тайны. Бабы все-таки, да…

Вот прямо вижу, как товарищ генерал расплывается в улыбке. Герду он обожает. Я, кстати, не соврал – она его тоже признает.

Редкость для породы.

У них обычно только один человек бывает, которого они готовы слушаться совершенно беспрекословно. А Герда еще и выдрессирована очень жестко.

Но и тесть у меня – тоже, сука, кремень.

– Спасибо, кстати, – зеваю, – что Герду выгуляли. Хоть в кафе какое по дороге домой заскочу. Оправдать репутацию алкоголика на граммов эдак сто – сто пятьдесят. Да съесть что-нибудь жирное и горячее, хоть это на ночь и не совсем хорошо. А то весь день во рту только сухомятка, даже алкоголь не берет. Я ж сегодня с утра – вы, Геннадий Петрович, не знаете – товарища – так получилось – похоронил…

Глава 6. Ночное кафе в холодный осенний дождь

Ночные огни, отраженные в покрытых дождевой рябью лужах – это только со стороны красиво.

Из окна хорошей дорогой машины, например.

Марка и понты тут совершенно ни при чем, волнует исключительно безопасность, сухость и, простите, комфорт. Позволяющий наслаждаться этой игрой отражений.

Да и не только ей.

Ну, или если ты смотришь на них из-за чисто вымытого стекла небольшого и обязательно полупустого кафе.

Или бара.

Непременно расположенного в самом центре большого, никогда толком не спящего города.

Когда музыку уже выключили, шумные компании разошлись, а закрываться еще рано.

И ты входишь туда, в тепло, с мокрой холодной улицы, стряхиваешь тяжелые ледяные капли с плаща и вешаешь его, заботливо расправив, чтобы немного просох, на массивную вешалку у входа.

Только нужно, чтобы в баре были такие небольшие высокие столики прямо у выходящих на переполненную блестящими от дождя машинами улицу почти что витринных окон. И можно было бы через тщательно промытое дождем стекло наблюдать яркий и красочный ад мегаполиса.

Как раз в такую погоду он по-особенному хорош.

Это, кстати, не проблема. Нужно только подходящее кафе поискать. Благо, их сейчас таких не только в центре полно. Причем относительно пустых в это позднее время суток. Пандемия не то чтобы подкосила москвичей или сделала их более пугливыми. Просто город накрыла осень, во всех смыслах этого слова.

И он как-то разом, в один момент, постарел.

Так вот – садиться надо как раз именно туда.

К окну.

Заказать усталой молоденькой официантке крепкий чай или небольшую чашку эспрессо. Подумав, согласиться с девушкой, что на улице сейчас как-то особенно промозгло и тоскливо. После чего дозаказать еще и тяжелый стакан двойного виски без льда.

Ну, или просто рюмочку коньяка, обязательно армянского. Можно и дагестанского, только хороших сортов: они сейчас научились, тоже неплохо делают. Но никакой пафосной Франции, даже если будут навязывать. Резкие французские бренди с русской промозглой осенью отчего-то совершенно не сочетаются.

Фальшивят.

Поэтому, если в такую погоду что-то французское – то только кальвадос.

Его, пожалуй, и закажу…

Потому как, если правильно подобрать напиток, а параллельно согреться горячим чаем и задуматься, глядя в промозглый ад за стеклом, тогда поэтические ночные огни, отраженные в лужах, и вправду становятся просто до нереальности хороши.

Нет, я серьезно.

Сырой холодный воздух полон острыми, косо летящими каплями мороси и предощущением смерти.

Ад, кстати, вообще, если смотреть со стороны, всегда полон неожиданных эстетических находок и выглядит ярко и достаточно привлекательно. Дизайнеров хороших, видимо, довольно много туда в последние годы поступило.

Из нашей родины грустных осенних осин в том числе.

У нас их тоже хватает в последние годы.

Есть из кого выбирать.

Тут ведь, понимаете, еще в чем дело-то – ад всегда отлично продавался, и сейчас тоже неплохо продается, на его инфернальность всегда найдется денежный покупатель. В кино и гламурном глянце это уже давно поняли, вот и штампуют сумрачные картинки, смущая невыдержанные умы.

Мне ли, некоторым образом еще и рекламщику, об этом не знать.

Опыт, знаете ли… Дизайнерское место, короче.

Модное.

Да и ты сам, старик, в общем и целом такой же. Ничем и ни в чем не лучше, пусть и не сильно хуже этих больных, изломанных сукиных детей.

Тоже своего рода рекламный агент мокрого осеннего мегаполиса.

Ну – что поделаешь. Я здесь, вообще-то, рожден.

И воспитан.

Не только и не столько родителями, царствие им обоим небесное, сколько улицами этого, по-прежнему мной любимого и мною же проклинаемого города. Который называется просто и предельно внятно и буднично.

Твоя, сука, Москва.

Хоть что-то в этой жизни не меняется…

Вот, кстати, удивительное ведь дело. Его, этот город, можно искренне любить или так же искренне ненавидеть, но равнодушным он не оставляет.

Причем никого.

А я сам – плоть от его плоти. Кровь от его крови. И это, наверное, глупо не признавать. Один из осколков его странноватой, но вполне материальной души. Разбилась она, вот только опасаюсь, эта самая душа. Да и этот «грипп 2.0» прошлой зимой и весной ее просто добил.

Сейчас-то уже полегче.

А вот тогда разлетелась необычно теплая, бесснежная фактически Москва мертвыми яркими огнями по лужам и фонарям.

Хрен теперь соберешь.

Ну да ладно.

Ничего.

Прорвемся.

Следом за Стасом в это тоскливое никуда лично мне отправляться пока все равно рановато. Ад меня подождет…

Дождь.

Дождь.

Дождь.

Вода льется с небес.

Вода течет по улицам, накрывает забившиеся ливневки, заползает за воротник плаща, когда вылезаешь из теплого кафе покурить.

А без плаща – лучше даже не думать.

Дождь.

Мелкий. Частый. Противный.

Злой…

Уходить из тепла и света кафе совершенно не хотелось. Посижу еще, потом спокойно вызову такси – и домой.

Из приглушенного света и тепла – в приглушенный свет и тепло.

К кошкам…

Вот только выпью еще…

Он зашел в кафе, явно понимая, зачем сюда пришел.

Бросил тело на соседний с моим стул.

Большой.

Грузный.

Кажется, до сих пор злой.

И – вот хоть усрись, но сразу видно – генерал.

Хоть и одет давно по гражданке, в добротный классический костюм с тяжелым непромокаемым плащом. Да и в отставке давным-давно. А вот не спутаешь ни фига…

Геннадий Петрович.

Тесть.

Пожал мне автоматически протянутую руку, рявкнул на официантку:

– Водки сто пятьдесят принеси!

Принесла, кстати, мгновенно. Я не успел даже сигареты достать.

– Сейчас, – извиняюсь, – товарищ генерал, покину вас на две-три минуты. Пару затяжек сделаю, а то тут нельзя.

Он милостиво машет рукой.

– Беги, – морщится. – Я отдышусь пока. И налью. Девочка, а ты мне еще чайку зеленого изобрази, пока этот безобразник дымом своим давится. Большой чайник только, не маленький. И с мятой. Пить что-то хочу…

Вот все-таки есть такое слово – порода.

Генеральская.

За деньги эдакое не купишь.

Причем вот вообще никогда.

Завидую…

Сделал пару коротких затяжек, быстро вернулся в кафе. Махнул рукой официантке, чтоб повторила мой кальвадос. Тесть еще не успел себе водку толком в лафитничек перелить, как я снова напротив нарисовался.

Он только подбородок слегка наклонил. Стрельнул глазами, не отвлекаясь от процесса наливания. Мол – молодец.

Стараешься…

– Хреново тебе, – внезапно вздыхает, – наверное, Глеб? Вы ж с этим чертом, насколько я помню, типа даже дружили?

Я жму плечами. Тяну к нему недопитый «предыдущий» стакан с кальвадосом. Там чуть-чуть осталось.

На донышке. Буквально на полглоточка. Новый официантка еще не принесла.

Чокаемся за встречу: поминать никого не хочу. Ни Стаса, ни свою несчастную жизнь.

– Да нет, – морщусь, – товарищ генерал. Так-то хреново, конечно, но не от этого. От другого. А Стас для меня, как я понял, уже давно умер. Хоть когда-то и жил где-то и как-то неподалеку. И мы даже общались. Но вот сейчас по этому поводу эмоций вообще, в принципе, никаких…