Читать книгу "На берегах Южного Буга. Подвиг винницкого подполья"

Будем работать…

Как ни трудно это было, Самсонову удалось добиться, чтобы и Ткачук, и Артюшков перестали навещать Крыжевых в их квартире. Отныне доступ сюда имел он один. Это затруднило, конечно, всю работу с листовками, но зато делало группу более конспиративной. Вскоре, впрочем, все наладилось и с листовками. Сначала Артюшков, затем Ткачук и, наконец, сам Борис поведали ему о своих знакомых, с которыми они договорились об участии в подпольных делах. Из этих рассказов следовало, что разговор со знакомыми произошел только что, буквально сегодня или вчера, но каким-то чутьем Самсонов понял, что речь идет о людях, с которыми и Артюшков, и Борис, и Петя, каждый в отдельности, давно связаны. Он схитрил и не стал выказывать желания познакомиться с ними. Хорошо было уже то, что группа разрастается. Теперь оставалось позаботиться, чтобы каждый ее участник был наилучшим образом использован в интересах подполья.

Со свойственной ему склонностью к четкой организации и системе, Самсонов решил разбить город на районы по числу участников группы, закрепив за каждым определенный район. Борис – первый, с кем он об этом посоветовался, – отнесся к предложению одобрительно. Тут же он достал из ящика стола старый план города, и они вдвоем наметили границы всех двенадцати «владений»: с новичками в группе было теперь двенадцать человек.

Чем же заниматься каждому в его районе? Этот вопрос был тоже продуман во всех деталях. Во-первых, как всегда, листовками. Во-вторых, разведкой. Да-да, разведкой, потому что группа должна знать, что делается во всех частях города. Иметь такие данные – значит правильно ориентироваться в обстановке. Кроме того, надо искать дорогу, ведущую к подпольному центру, цепляясь за любые следы.

Самсонова удивило, что Борис очень обрадовался этому последнему предложению. Значит, он все-таки не знает дороги к центру, если готов искать ее вместе со всеми! Или это притворство?

Нужно поговорить, наконец, начистоту!

– Вот что, Борис, – начал Самсонов, – не знаю уж там, насколько ты мне веришь, только ведь наша с тобой откровенность зашла достаточно далеко, и если я не тот, за кого ты меня принимаешь…

– К чему это? – спросил Борис, насторожившись.

Самсонов не стал продолжать фразу и бросил напрямик:

– Мне надо знать, с кем ты связан.

– А если я этим людям слово дал? – задумчиво проговорил Борис.

– Ты можешь не называть мне их имен. Меня интересует одно: кто эти люди? Такие же, как мы с тобой, рядовые подпольщики, или…

– Или руководители? – спросил Борис.

– Да.

– Были и руководители.

– Были? А сейчас?

Борис задумался. Судя по всему, теперь он уж не собирался играть в прятки.

– Был один. Могу вам даже фамилию назвать. Руденко. Его взяли.

– Давно?

– Давно. Осенью еще. Двадцатого сентября.

– Его одного?

– Не знаю. Возможно, их там целая группа была – от обкома оставленные. Я только с ним дело имел.

– Кем он был до войны?

– Не говорил никогда. Как фашисты пришли, на элеваторе стал работать. Там и познакомились.

– Молодой?

– Да не старый. Только бороду носил. Вот такую, черную-черную. Не свою – приклеенную.

– Вот как! – засмеялся Самсонов.

– А что же тут смешного? – вдруг обиделся Борис. – Стало быть, знали его в городе.

– Я понимаю, понимаю…

– Сильный был человек. В политике грамотный. И умел все. – Борис тяжело вздохнул.

– Это по его заданию ты с гитлеровцами дружбу водил?

– Ага.

– И приемник достал?

– Ага.

– А другие? Вот те, с кем ты сейчас связан? Это все его люди?

– Нет. Новые.

– А что за люди у Артюшкова?

– Не знаю, – отвечал Борис.

Кажется, он и в самом деле не знал.

Артюшков, с которым Самсонов встретился на другой день после разговора с Борисом, не пожелал рассказывать о своих знакомых. К плану он отнесся положительно, но и без особого энтузиазма.

– Хорошо, – сказал он, – давайте мне Замостье. Только надо подумать: может, лучше людей по объектам прикрепить? Одного – наблюдать за фельджандармерией, другого – за городской управой, третьего – за гестапо.

– Добре! – обрадовался Самсонов. – И тогда уж обязательно за тюрьмой. Есть же люди, которые носят туда передачи, – вот среди них мы, может, и нащупаем кого надо…

В конце концов решили, что и деление на районы остается, и «объекты» распределяются. Самсонов взял на себя только что открытую биржу труда, Иван Андреевич – тюрьму, Артюшков – фельджандармерию, Борис – городскую управу. Долго думали, кого же «прикрепить» к гестапо, и вдруг на помощь пришел Петя Ткачук.

– Давай-ка мы нашего немца возьмем в работу, – предложил он, обращаясь к Борису, и встретил его непонимающий взгляд. – Бреннера Николая.

Взгляд Бориса стал сразу жестким и чужим. Он, конечно, отлично понял с полуслова, кого имеет в виду Ткачук, – он просто не хотел, чтобы тот называл Самсонову еще одно имя. Однако теперь уж было поздно идти на попятную.

– Давай, – согласился он нехотя.

Николай Бреннер, коренной винничанин, работал до войны учителем немецкого языка в школе. Стройный, худощавый, тщательно выбритый, с красивыми, очень гладко зачесанными темными волосами и ясными голубыми глазами, он казался совсем еще юным, и Самсонов удивился, узнав, что ему за тридцать. Как немец по национальности, Бреннер пользовался всеми привилегиями «фольксдойче» и имел, судя по всему, широкий круг знакомств среди офицеров. «Это для нас находка», – радостно подумал Самсонов, когда выяснилось, что никаких разговоров издалека с Бреннером вести не надо: этот человек давно знаком Борису и Пете и уже проверен на деле.

После нескольких общих фраз, сказанных «для порядка», Самсонов прямо объяснил Бреннеру, что от него требуется.

– Наблюдать за гестапо? Хорошо, – сказал Бреннер спокойно и деловито, словно ждал, что ему предложат именно эту работу. – Теперь у меня к вам вопрос, – продолжал он и уставился на Самсонова своими чистыми голубыми глазами.

– Пожалуйста, – сказал Самсонов. – Наверно, вы хотите спросить, кто я такой, откуда взялся и тому подобное?

– Нет. Борис за вас ручается – этого достаточно. Я о другом. Есть возможность слушать радио – все, что угодно… В общем, знакомый такой появился – с приемником. Понимаете меня?.. Если нужно, скажите.

– Нужно, – сразу ответил Самсонов, еще не зная зачем: одного приемника у Крыжевых было пока достаточно. – Нужно, – повторил он. – Слушайте. Записывайте все, что сумеете.

– Вопросов больше нет, – сказал Бреннер и стал прощаться.

Самсонов был доволен. Все шло по плану. Пока, в ожидании первых результатов разведки, можно было «налечь» на листовки. В тот вечер он остался у Крыжевых слушать радио. И в тот же вечер нечаянно возникший разговор заставил его подумать о новых решениях.

После того как они прослушали сводку, Екатерина Васильевна призналась вдруг, что у них в огороде закопано оружие: девять боевых винтовок с патронами. Это было сделано еще в те дни, когда шли бои под Винницей. Вместе со многими женщинами Екатерина Васильевна выносила тогда раненых и убитых красноармейцев. На поле боя оставались их винтовки и автоматы. И вот, возвращаясь с наступлением темноты домой, она каждый раз уносила по одной винтовке. Делалось это тайком от Ивана Андреевича и Бориса. Они узнали о винтовках только тогда, когда их набралось девять штук. Вместе с патронами они были завернуты в мешковину и тщательно закопаны на огороде. Теперь Крыжевые открыли свой секрет Самсонову.

– Еще по гражданской войне знаю, что оружие может понадобиться, – сказала Екатерина Васильевна и вдруг предложила: – Иван Андреевич, не поленись, возьми-ка спички, выйди да покажи им это место.

– Не надо, – остановил Крыжевого Самсонов. – Пока все равно откапывать не будем. Патронов-то много там?

– Сотни две наберется, – сказал Крыжевой. – Да этого добра сейчас можно достать сколько угодно. Была бы нужда…

– Мне, Иван Андреевич, все кажется, что действуем мы не так, как надо, – вдруг признался Самсонов. – Ведь я никогда подпольщиком не был. Да и не думал, что окажусь в подполье. Кто его знает, может, как раз сейчас надо стрелять, а мы все с листовками да с листовками. Нужно найти, наконец, людей, которые здесь оставлены; они, наверное, проходили специальную подготовку и связь имеют с Большой землей.

– Я-то был в подполье при петлюровцах, но тоже не знаю, чи мы правильно повели дело, чи нет, – отвечал Крыжевой. – Тогда, помню, посылали мы сведения всякие через линию фронта, разведку делали. А теперь? До фронта и не дойдешь. То есть, может, и дойдешь, да не переедешь. Разве с партизанами связаться? Мы и до партизанов тогда, в восемнадцатом, ходили.

– О партизанах в городе много всяких толков, – вмешался Борис. – Слышал я разговор, будто бы отряд какой-то чуть ли не два ихних батальона перемолотил – в госпиталь, говорят, солдат привезли три грузовика.

– Давно это было? – встрепенулся Самсонов.

– Так, месяц назад.

– Ну да?.. И ты не спросил, откуда?

– У кого же спросить? У самих солдат, что ли?

– А еще такой был случай, – сказал Иван Андреевич, – что человек полтораста партизан на склад немецкий напали. Где-то возле Стрижевки. В складе – мука. Охрану перебили, чуть ли не три подводы себе нагрузили, остальное – жителям…

– Давайте искать партизан! – решил Самсонов. – Где эта самая Стрижевка?

– Да тут, можно сказать, рядом. Дорогу знаю, – отвечал Крыжевой, давая понять, что сам готов отправиться в этот рейс.

Так и было решено.

Иван Андреевич отправился в путь на рассвете 15 апреля, того самого дня, когда в городе появился приказ, предписывавший всему еврейскому населению явиться с вещами на стадион. До Стрижевки было всего семь-восемь километров, и он легко, почти без всяких препятствий, преодолел это расстояние.

Обычно Иван Андреевич легко завязывал разговор с новыми людьми, находя, где нужно, веселое словцо и прибаутку – верный ключ к любому знакомству. Так получилось и на этот раз. Он постучал в первую же хату, какая ему приглянулась; хозяева долго разглядывали его в сенях, а кончилось тем, что уже через час он мирно сидел за столом, расхваливая хозяйские щи и хозяйскую махорку. Еще через час он был в курсе всех деревенских новостей.

Новости эти были такие, что и не стоило спрашивать о партизанах. Что-то важное и таинственное происходило рядом со Стрижевкой, на том берегу Южного Буга, в Коло-Михайловке. Никогда еще не было такого, чтобы в маленьких деревнях вводились строгости похуже городских. Хозяин хаты, высокий, крепкий еще старик, испытал это на себе. Как-то недавно заблудилась у него лошадь. С уздечкой в руках отправился он на поиски. Дошел до опушки леса, и тут его вдруг останавливает немецкий дозор и безо всякого – прямо в комендатуру. Комендатура – тут же: большой деревянный дом в лесу. Привели и сразу допрос: кто, да откуда, да почему появился в этих местах. Продержали беднягу целые сутки, пока устанавливали его личность. Когда отпускали, предупредили, чтоб больше здесь не появлялся.

Почему? Не иначе, как тут у гитлеровцев какой-то особо охраняемый район.

Иван Андреевич решил остаться в Стрижевке, чтобы выяснить все подробности. Он пробыл здесь еще два дня. То, что удалось узнать за это время, подтвердило его догадки. Прежде всего рядом с селом находился лагерь для военнопленных. Он занимал огромную территорию – значит, было здесь по крайней мере несколько тысяч человек. Содержались они под сильной охраной. Каждый день на рассвете по мосту, а чаще по льду военнопленных гнали на левый берег, в Коло-Михайловский лес. К ночи, измученные, они возвращались в лагерь.

Теперь, когда Буг разлился и переправлять людей стало затруднительным, гитлеровцы, опасаясь, что мост будет сорван половодьем, разместили часть пленных на том берегу, во дворе Коло-Михайловского колхоза, как утверждали многие очевидцы. Вообще, о пленных рассказывали в деревне довольно подробно. Говорили, что они разбиты на сотни и каждый числится под определенным номером. Всякий раз при входе в Коло-Михайловский лес пленные получали специальные жетоны с номерами. Упаси бог потерять жетон – в этом случае колонна задерживалась, и если жетон не обнаруживался, всю сотню ждала расправа.

Говорили еще, что в Коло-Михайловке фашисты выселили всех, кто жил вблизи леса. Для населения был введен особый режим: жители тщательно переписаны, и таблички с именами и фамилиями вывешены на двери каждой хаты. Каждую ночь патрули проверяют, все ли обитатели домов на месте.

В самой Стрижевке крестьянам запретили выращивать что-либо, кроме сои и картофеля. Как раз в тот день, когда Иван Андреевич пришел в деревню, здесь только и было разговоров, что об этом новом приказе. «И чего это они пшеницы да подсолнуха испугались?» – спрашивали друг у друга крестьяне. И соображали: «Видно, партизан боятся – на картофельном поле не спрячешься, как в пшенице».

Можно было не сомневаться, что гитлеровцы создают здесь укрепленный район. Но почему именно здесь, за несколько сот километров от фронта, этого Иван Андреевич понять не мог. Убедившись на третий день, что ничего нового больше не узнает, он отправился в город.

Что-то странное и страшное творилось в этот вечер в Виннице. На каждом углу стояли патрули. Чтобы попасть домой, Ивану Андреевичу пришлось кружить по окраинным улицам: центральные были перекрыты.

Дома он застал Самсонова. Тот взволнованно бросился ему навстречу. Нельзя было узнать ни Самсонова, ни Бориса: оба они в волнении метались по комнате. Оказывается, в центре города кто-то стрелял в Нольтинга. Говорили, что заместитель гебитскомиссара не то убит, не то тяжело ранен – во всяком случае пуля попала в цель.

– Это сигнал, – не унимался Самсонов, – это сигнал к действию! Не может быть, чтобы стрелял одиночка, просто так, без всякого плана. Это подполье!

И, обращаясь к Екатерине Васильевне, повторял:

– Придется нам, видно, скоро откопать ваше сокровище!..

Был уже поздний час. Самсонов ушел, но вскоре вернулся. На первом же перекрестке он чуть не угодил в руки к солдатам, проверявшим документы у каждого проходящего. Очевидно, облавы шли по всему городу.

Наутро, остыв после вчерашнего возбуждения, Самсонов уже подробно и тщательно, с карандашом в руке, расспросил Ивана Андреевича о его путешествии. Решили держать Стрижевку под наблюдением.

– Мало ли как сложатся еще наши дела. Найдем людей, которые связаны с Большой землей, – тут и наша разведка пригодится. Придет время, вернется сюда фронт, и тогда любые сведения о немецких укреплениях пригодятся нашей армии. Спасибо нам скажут за это! – говорил Самсонов, и хотя это были бодрые слова, от них становилось не по себе и ему самому, и Крыжевым. Невольно думалось о том, как же далеки еще эти дни и как трудно что-либо сделать, не имея связи с Большой землей.

После этого выстрела, который и в самом деле, наверно, был сигналом, хотелось жить, работать, бороться совсем по-другому, совершить что-то особенное, небывалое. Но когда встал вопрос, за что же конкретно приниматься сейчас, сегодня утром, – ответ был один: делать то же, что и вчера, и ничего другого! Это было обидно, с этим трудно было мириться, но другого выхода не было. Каждому в его районе продолжать наблюдение, по вечерам переписывать от руки листовки, искать партизан, искать подпольный центр, привлекать к работе новых людей, – только в этой ежедневной будничной работе и могло возникнуть что-то большое и настоящее.

– Будем работать, – мирно сказал Иван Андреевич, и все поняли, что другого решения быть не может: будем работать, как работали.

Новые друзья, новые надежды

Случай свел Самсонова с семьей Ясновских: семидесятилетним Леонидом Николаевичем, который был старостой винницкого кафедрального собора, и его женой Любовью Леонтьевной. Высокий, не по возрасту подвижной и энергичный, Ясновский был из тех словоохотливых людей, о которых можно узнать многое, если не все, при первом же коротком разговоре. Самсонов без труда понял, что Ясновский скептически относится к гитлеровцам, что религиозность его весьма сомнительна – скорее всего, он просто дорожит своим теплым местечком в соборе. В самом деле, трудно было представить себе смиренно молящимся этого крупного и шумного человека с безукоризненной военной выправкой, которую подчеркивал и наглухо застегнутый черный френч, и седой бобрик волос, и четкий, громкий голос. Самсонов не ошибся, сразу угадав в Ясновском старого военного: оказывается, он в прошлом полковник царской армии.

Сидя в маленькой, по старинному обставленной комнате Ясновских, Самсонов с интересом слушал старика – очевидно, мастера поговорить на любую тему – и лишь время от времени короткими репликами направлял разговор в нужное русло.

Настал момент, когда Ясновский, задетый за живое меткой репликой о немецких порядках, начал называть вещи своими именами.

– Должен вам сказать, уважаемый, – басил он, – я давно имею свои счеты с этими варварами. Еще со времен Первой мировой войны. Да-да, еще с тех времен, – повторил он и при этом часто заморгал глазами, потянул носом и судорожно сжал пальцы своей левой руки пальцами правой.

– Вы опять нервничаете, Леонид, – вмешалась Любовь Леонтьевна, оставив вязанье и умоляющими глазами уставившись на мужа: – Пожалуйста, перестаньте говорить об этом: вам вредно волноваться.

– Я не волнуюсь, – отвечал старик. – Это вы, сударыня, хватаетесь за голову, вместо того чтобы прилечь и отдохнуть… Гипертония у моей Любови Леонтьевны, – объяснил он Самсонову и, о чем-то задумавшись на минуту, продолжал: – Должен вам сказать, что встретился я с ними лицом к лицу еще в девятьсот пятнадцатом. Я был тогда молодым, примерно ваших лет, офицером, в чине подполковника. Наш гвардейский Преображенский полк защищал тогда подступы к Бресту – этой, как вы знаете, старой русской крепости на Западном Буге.

– Нужно вам сказать, Трофим Корнеевич, что Леонид Николаевич был тогда статным, интересным, благовоспитанным офицером и георгиевским кавалером, – снова вмешалась в разговор Любовь Леонтьевна. – Он за Брест награжден даже золотым оружием… Почему вы об этом не расскажете Трофиму Корнеевичу? Это же так интересно! – обратилась она к мужу.

Старик недовольно потянул носом.

– Сколько раз я просил вас, Любовь Леонтьевна: не перебивайте меня без надобности. – Он замолк, потеряв нить разговора. – А насчет золотого оружия, это правильно… Летом пятнадцатого года шли сильные бои за Брест. Наш полк брошен был на защиту крепости, и мы, конечно, отстояли бы ее, будь у нас иное командование. А ведь что произошло? Полковой командир наш (ничтожество, доложу я вам) приказал, без всяких на то оснований, отойти к Вильно. Я с небольшой группой гвардейцев оставлен был в арьергарде и назначен комендантом крепости. Ну что вам сказать, уважаемый? Дрались мы несколько дней. Жарко было. В живых осталось семь человек. Но ворот крепости мы не открыли. Как сейчас помню, пятнадцатого августа получаем приказ: взорвать крепость. Ничего лучшего не могло придумать наше бездарное командование. Первоклассная русская крепость была взорвана! Нас, правда, наградили всех. Получил я тогда чин полковника и золотое оружие с брильянтами, но мало было в этом утешения…

Старик снова задумался. В комнате наступила тишина; слышно было только, как тикают старинные часы на стене да шуршит вязанье в руках Любови Леонтьевны. Он долго сидел, опустив голову, видно, весь еще во власти воспоминаний, и, наконец, заговорил снова, со слабой улыбкой:

– Вот и осталось у меня два подарка от тех времен: золотое оружие да нервный тик… Да, конечно, – продолжал он уже другим голосом, – германские полчища глубоко зарылись тогда вдоль наших рек и озер. Кто же из нас это забудет?..

И руки его нервно задергались, заплясали.

– Я не знаю, с какой целью вы мне все это рассказываете, – тихо проговорил Самсонов, – но большое вам спасибо! И можете не сомневаться, что на этот раз наши враги получат удар, от которого им уже никогда не оправиться!

– А я и не мыслю иначе, – заметил Ясновский.

– Леонид Николаевич и не мыслит иначе, – подтвердила Любовь Леонтьевна. – Кстати, вы знаете, при советской власти Леонид Николаевич занимал важный пост. Он был секретарем районной прокуратуры. Это почти помощник прокурора. – Она сделала выразительную паузу, чтобы собеседник мог понять и оценить всю важность этого признания. – Вы не должны удивляться, что Леонид Николаевич стал теперь церковным старостой – это для того, чтоб не дергали.

Но все равно покоя нет. Сколько церковных ценностей они уже забрали!.. То зайдут в собор под предлогом, будто ищут оружие, то придумают еще какой-нибудь предлог, а все для одного – как бы награбить побольше. Ну, а Леонид Николаевич все это ужасно переживает…

– Понимаю, – сочувственно сказал Самсонов.

– В самые тяжелые минуты, – заговорил снова старик, и голос его стал глухим и тихим, – я жил и живу надеждой, что страдания России вознаградятся ее победами, что отольются им наши слезы и что за Брест-Литовск мы, наконец, отплатим… – Он оживился при этом слове: – А знаете ли вы, уважаемый, что такое Брест-Литовск?.. Брест, Берестье – это один из древнейших городов Киевской Руси… А знаете ли вы, что именно здесь в восемнадцатом году был подписан мир с Германией? Конечно, знаете, – ответил он сам, не давая говорить Самсонову. – Только ведь и после этого мира они не унялись. Это они посадили нам на шею гетмана Скоропадского. А что они делали на Дону, в Крыму! Все это мое поколение прекрасно помнит.

– Но тогда народ, поднявшись, погнал их с Украины, и они, если мне не изменяет память, бежали отсюда в одном нижнем белье, – вставил Самсонов.

– Вот хочу дожить до того дня, когда история повторится! – воскликнул Ясновский и нервно зашагал по комнате.

– Доживем, Леонид Николаевич, доживем! Вы у нас еще командиром партизанского отряда будете.

– А что вы думаете?.. – начал старик, все более увлекаясь, но тут же вдруг осекся: – У кого это у нас? – спросил он, строго глядя на Самсонова.

– У нас, у советских людей, – не моргнув глазом, отвечал Самсонов.

Старик посмотрел в сторону жены, потом снова зашагал по комнате, потом вновь посмотрел на жену. Та сосредоточенно делала свое дело – вязала. Он словно хотел сказать что-то очень важное и секретное, но никак не решался.

– Поговорим еще, – буркнул он вдруг и лукаво подмигнул Самсонову. Тот ответил таким же лукавым заговорщицким взглядом.

Это «поговорим еще» обещало если не прямое соучастие, то во всяком случае поддержку и помощь. И Самсонов не ошибся. При следующем же визите Самсонова, узнав, что у гостя «не все в порядке» с документами, Ясновский сам вызвался сходить с ним в паспортный отдел городской управы, засвидетельствовать подлинность его фамилии и помочь с пропиской.

– Если не возражаете, мы можем пойти сейчас же, – предложил он. – Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Не ровен час, попадетесь с вашими документами, угодите в тюрьму. Я себе тогда не прощу, что не помог такому симпатичному и, по всей вероятности, нужному человеку… Молчите, молчите, я вас ни о чем не спрашиваю, мне достаточно моих собственных наблюдений и догадок. Пойдемте, если желаете.

В городской управе Ясновского знали, держался он здесь, как всегда, независимо, разве что разговаривал меньше обычного. Самсонов получил и паспорт, и свидетельство о прописке. Отныне он мог более свободно ходить по городу.

Появилась, правда, новая трудность. В паспорте должна была стоять отметка о том, что его владелец взят на учет биржей труда, – штамп в виде буквы «О», что означало «остен», восток, в отличие от буквы «R», означавшей «райх». За буквой «R» следовала обычно немедленная отправка в Германию. Чтобы получить спасительную букву «О», нужно было явиться на биржу. Здесь вопрос решался просто: человека либо направляли на работу в Винницу, либо, если он казался достаточно здоровым, появлялась зловещая буква «R». Биржа труда была объектом, закрепленным за ним, Самсоновым. С тех пор как произошло это распределение по районам, он стал бывать здесь ежедневно. Появились новые знакомые, появилась интересная информация, которой, правда, еще нельзя было практически воспользоваться в интересах дела.

Познакомившись с порядками на бирже, Самсонов понял, что являться сюда официально, за отметкой в паспорте, рискованно: можно угодить в «райх». Надо было сделать поддельную отметку, а лучше всего – просто устроиться на работу, чтобы хоть как-то избавиться от голода.

Однажды он решил поговорить об этом с Борисом.

– На работу? – переспросил Борис и задумался. – Нужна такая работа, чтоб не очень-то на глазах у начальства. Лучше всего с разъездами, верно?

– Верно.

– В театре никогда не работали? – вдруг спросил Борис.

– А что?

– Да вот слышал я, какая-то бродячая труппа организуется. Нечто вроде балагана.

– Это интересно! – обрадовался Самсонов. – Во-первых, работа! Во-вторых, не на немцев! В-третьих, разъезды!

– Давайте попробуем, – предложил Борис, все еще не уверенный в том, что эта затея удастся. – Я познакомлю вас с одним человеком, который туда устраивается. Он тоже из военнопленных, хлопец как будто хороший, но к нему еще надо присмотреться.

Назавтра Борис привел Самсонова в клуб на улице Ленина.

В фойе клуба они столкнулись с коренастым черноволосым парнем. Тот куда-то спешил, но, увидев Бориса, остановился и молча протянул руку. Затем вопросительно посмотрел на Самсонова.

– Знакомьтесь, – сказал Борис. – Это Данилов. А это, – продолжал он, указывая на Самсонова, – тот, о ком я тебе говорил.

Парень поворошил свою черную гриву. Что-то насмешливое, колючее мелькнуло в его раскосых темных глазах.

– Значит, в актеры хотите?

– Совершенно верно, – спокойно сказал Самсонов. – В актеры.

Парень беззастенчиво оглядел его с ног до головы.

– Вы и раньше в театре работали?

Самсонов постарался не заметить иронии, сквозившей в этом вопросе.

– Нет, не приходилось. Но склонность всегда чувствовал.

– Склонность?.. – Тут Данилов громко расхохотался. Он смеялся долго, с наслаждением, со смаком, нисколько не смущаясь тем, что смеется один. – Хорошо, я постараюсь, – выговорил он наконец: – У нас тут один бывший военнопленный сколачивает разъездную труппу. Посоветую ему взять вас.

– А вы тоже актер? – спросил Самсонов.

– Такой же, как вы, – сказал Данилов уже без смеха и, быстро попрощавшись, ушел куда-то, оставив их в фойе.

Через несколько дней Самсонов уже ехал на гастроли с балаганом.

Да, это был балаган, и сами участники его не стеснялись этого названия. Среди них было двое настоящих артистов, трое женщин, решивших попробовать свои силы в искусстве, в том числе одна старушка лет шестидесяти пяти, остальные – такие же, как Самсонов и Данилов. Поначалу трудно было определить, что это за люди. Совершенно ясно было одно: отнюдь не любовь к сцене влекла их в эту гастрольную поездку, за пятьдесят километров от города. И озабочены эти артисты были не столько репертуаром (он был подготовлен кое-как и состоял из нескольких старых скетчей самого безобидного содержания) и даже не столько тем, чтобы заработать и привезти продукты, сколько возможностью получить ту маленькую бумажку серо-голубого цвета, которая была выдана каждому из участников балагана, в том числе и Самсонову, принятому на должность кассира. Бумажка эта называлась «аусвайс», в ней говорилось, что предъявитель сего имеет право свободного передвижения в пределах всей Винницкой области как лицо, находящееся на «государственной службе». С этой бумажкой не могли задержать и отправить в Германию, с ней можно было появиться в любом месте и в любое время, никому не давая в этом отчета. Аусвайсы достались участникам балагана при помощи взятки, которую один из них, Петр Ильич Мукомоленко, человек энергичный и предприимчивый, сунул кому-то в городской управе.

…Поскрипывая, плетутся вагоны узкоколейной железной дороги. Самсонов и Данилов сидят вместе в одном купе. Остальные разместились по разным вагонам, кто где смог. Народу много, поезд набит до отказа. Проходы заставлены узлами и корзинами.

Что за странный человек этот Данилов! Не успел сесть в поезд, как уже все купе – знакомые и приятели. Вот он что-то сказал старушке, сидящей на корзине в проходе, весело пошутил с соседом, завязал разговор с девушкой, свесившей ноги со второй полки. Он чувствует себя здесь, как дома. И так, наверно, всюду. С Самсоновым он обращается, как со старым приятелем, и, кажется, видит его насквозь. У них был накануне долгий разговор, во время которого оба о многом расспрашивали друг друга, однако же все, что до сих пор знает о Данилове Самсонов, – это то, что тот из военнопленных. Что он здесь делает, зачем ему понадобился балаган, пока неизвестно и отчасти даже подозрительно. И что означает этот озорной понимающий взгляд, которым он смотрит на Самсонова? Неужели Борис сказал ему что-нибудь лишнее?

Между тем Данилов продолжает вести оживленный разговор с соседями по купе. Вот он предлагает одному из них, пожилому крестьянину:

– Хочешь, расскажу тебе одну веселую историю? А то ведь так умрешь со скуки, пока эта таратайка доедет до места.

По лицу Данилова, вдруг ставшему совсем юным и лукавым, можно понять, что он затеял какую-то игру.

– Ну, хочешь? – не унимается Данилов. – Рассказать?

– Давай, – поддерживает чей-то голос сверху.

– В один прекрасный день вздумалось Гитлеру приехать в сумасшедший дом, – начинает Данилов не очень громко, но так, что пассажирам хорошо слышны его слова. – Известно, что Гитлера всю жизнь тянуло в такие места…

Несколько человек придвигаются к рассказчику, на лицах у них появляются пока еще несмелые, но веселые улыбки. Двое, отвернувшись, старательно смотрят в окно.

Данилов умолкает, испытывая терпение слушателей. Голос с верхней полки подбадривает его:

– Давай, давай. Дорога длинная, почему не послушать веселую историю.

– Так вот, – продолжает Данилов, – приезжает, значит, Гитлер, идет по палатам, всюду заглянул, все осмотрел. Заходит в палату к тихопомешанным. Сидят идиоты на кроватях, все такие смирненькие, послушненькие. Понравились они фюреру, решил он им речь сказать. «Господа, – говорит, – я понимаю, что вы лишились рассудка на почве нужды, которую терпит Германия по вине своих врагов. Но я могу вам твердо обещать: я сделаю Германию великой, всех на колени поставлю. Я завоюю для нее жизненное пространство!» Тут один из помешанных и подходит к Гитлеру: «А знаете, мой фюрер, у меня ведь тоже с этого началось».

Взрыв хохота был ответом на этот рассказ. Кое-кто несмело улыбнулся, но большинство смеялось громко, открыто. Старуха, сидевшая на корзине, испуганно смотрела по сторонам. Неторопливо, как ни в чем не бывало, поднялся сидевший у окна пожилой человек, встал и медленно начал пробираться к выходу. Худенький светловолосый паренек, громче всех смеявшийся над анекдотом Данилова, преградил ему дорогу: