![](/books_files/covers/thumbs_240/prevyshe-vsego-roman-o-cerkovnoy-necerkovnoy-i-anticerkovnoy-zhizni-131388.jpg)
Автор книги: Дмитрий Саввин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
– Бред, говоришь?.. – раздумчиво, но все же несколько повышенным тоном, переспросил Евграф.
– Да, Владыко! – твердо ответил Челышев.
– Бред… Что-то очень много народу сразу бредить начало! – продолжал вслух размышлять архиерей.
– Ваше Преосвященство, если нужно, я на кресте и на Евангелии готов подтвердить!.. – слова эти Вадим произнес с горячностью, и они прозвучали неожиданно для него самого. «Как на кресте! – вдруг вспыхнуло у него в уме. – Ведь это же клятвопреступление!..» Религиозное чувство было в нем по-прежнему сильным, и осознание того, что он только что пообещал солгать перед святым крестом и Евангелием, стало отрезвляющим ударом. Челышев замер, оцепенев, на том месте, где стоял.
– Не надо на кресте, – коротко ответил Евграф. На несколько секунд в архиерейском кабинете повисло молчание. Затем епископ продолжил:
– Что ж, всякое бывает. Бывает и такое, что сплетни на пустом месте рождаются, или из-за какой-то ерунды… Будем считать, что именно это и произошло. Иди. Но за собой смотри – диавол, яко рыкающий лев, смотрит, кого из вас поглотить – эти слова для нас всех сказаны и нас всех касаются. И тебя тоже!
Хотя Вадим категорически отказывался признать, что между ним и Еленой Андрейко что-то было, архиерей отнюдь не был склонен ему доверять, точнее – доверять на сто процентов. Кроме того, личный, и духовный, и просто житейский опыт подсказывал: если еще ничего не произошло, то со временем может произойти. Он и сам видел, как держатся друг с другом Елена и Вадим, слышал их разговоры, не раз наблюдал, какими они обмениваются взглядами. Содержание этих взглядов ему, человеку в прошлом женатому, прочитать было не слишком сложно. «Фейерверк на бензоколонке – дело интересное, но небезопасное!» – мысленно отметил он и решил принять меры. Как он надеялся, превентивные меры.
В это время как раз завершилась передача епархии здания одного из старых мангазейских храмов – Свято-Пантелеимоновской церкви, в прошлом именовавшейся Дальневокзальной. Она находилась в том районе, где в начале XX столетия располагалась грузовая железнодорожная станция. Когда-то украшенное куполом и звонницей, храмовое здание в советские годы превратилось в одноэтажное деревянное сооружение с двускатной крышей, напоминающее амбар. Изнутри оно еще сильнее походило на амбар: рассевшийся дощатый пол сурикового цвета и такие же стены, без малейших признаков церковного использования. Храм находился далеко от центра города и потому был важен: для многих небогатых людей (настолько небогатых, что даже оплата проезда на троллейбусе была для них проблемой) он должен был стать единственной доступной церковью.
В этот храм требовался толковый и распорядительный настоятель. Отец Ярослав вполне подходил на эту роль, и вечером того же дня, когда Евграф беседовал с Челышевым, он подписал указ о назначении иерея Ярослава Андрейко настоятелем Мангазейского Свято-Пантелеимоновского храма. Теперь общение четы Андрейко и Челышева волей-неволей должно было сократиться.
– Как говорится: с глаз долой – из сердца вон! – вполголоса проговорил архиерей, сидя в одиночестве вечером в кабинете и глядя на только что подписанный документ.
На следующий день об указе было сообщено супругам Андрейко – епископ пригласил к себе не только Ярослава, но и его жену.
– Свято-Пантелеимоновский храм надо восстанавливать, а людей не так-то много, – мерно рассказывал архиерей о тех задачах, которые стояли перед свежеиспеченным настоятелем и его супругой. – А вам, Елена, предлагаю заняться организацией тамошней воскресной школы, и как минимум на первое время – взять на себя обязанности старосты. Задача, понимаю, непростая, но уверен, что с Божией помощью справитесь. Опыта у вас более чем достаточно, – с улыбкой завершил он.
– Дай-то Бог! – ответила Елена. – Но не только ведь в опыте дело: приход там совсем маленький, людей, которые могли бы помочь, взять негде…
– Вот ваша с отцом Ярославом задача в том и состоит, чтобы приход стал большим и люди появились! – несколько назидательно сказал Евграф.
– Разумеется, Владыко, мы все, что сможем, сделаем, – сказал отец Ярослав. – Но если возможно, хорошо бы кого-то со Свято-Воскресенского прихода взять, хотя бы с минимальным опытом. Чтоб было, кому за службой читать или петь, не только Елене…
– Хорошо бы, не спорю, – Преосвященный медленно, задумчиво поглаживал бороду. – Только ведь сам знаешь: хору платить нужно, а толковых псаломщиков у нас почти нет. А тех, что есть, не сегодня-завтра рукополагать надо.
– Да, понятно, – с грустью кивнул Ярослав. Так же кивнула и Елена. Такой настрой не особо радовал Евграфа, но менять свое решение он не собирался.
– Отец Ярослав, я ведь не против, – сказал архиерей. – Но я не вижу никого, кто бы из хора, да и вообще с прихода, захотел бы переходить в Свято-Пантелеимоновский храм. Сам знаешь, тут не только в деньгах дело, люди со своей церковью сживаются, что-то менять не хотят. Но если найдешь добровольца или даже добровольцев, которые пожелают за тобой последовать, – обещаю, я препятствовать их переводу не буду.
На том разговор и был закончен.
Уже на следующий день о новом назначении стало известно всем, включая и Вадима. Тем же вечером он в очередной раз, на правах друга семьи и по приглашению Елены, побывал в гостях у Андрейко. Как обычно, был чай на кухне и обсуждение последних событий.
– Такие вот дела, – вяло резюмировал рассказ о своем назначении настоятелем отец Ярослав.
– Хорошие дела! – бодро отвечал Челышев. Елена, которая явно была подавлена карьерным ростом своего законного мужа, посмотрела на него непонимающим взглядом.
– Хорошие-то хорошие, да только надо из чего-то делать иконостас, из кого-то делать хор и чтецов… А вот из кого?.. – с той же опустошенной грустью продолжал Ярослав.
– Из добровольцев! Вам же Владыка сказал, что если добровольцы найдутся, то можете забирать. Ну, вот я готов быть добровольцем, забирайте! – несколько шутливо ответил Челышев.
Елена, которая за секунду до того выглядела даже не побледневшей, а пожелтевшей, после этих слов засветилась.
– Правда? – радостно спросила она и тут же, не давая Вадиму ответить (как будто бы он мог передумать!), продолжила, обращаясь уже к мужу:
– Слава, это же прекрасно! Лучше варианта и не найти! Вот тебе и чтец, и певец, и вообще специалист широкого профиля!
– Да, согласен… – несколько неопределенно, но, однако, улыбаясь, отвечал Ярослав. Его эта перспектива не радовала, но и не страшила. Он уже привык к тому, что Вадим присутствует в их жизни, и даже не хотел думать о том, чтобы что-то менять. Что тут изменить? Так, по крайней мере, сохраняется какая-то видимость семьи, дома, уюта… А что будет, если начать давить на Лену? Очевидно, что все это рухнет, и ничего, решительно ничего, чем можно заменить эту видимость, он не найдет… По крайней мере тогда он был уверен, что это действительно очевидно.
– Ну ничего себе! – громко, почти угрожающе сказала Елена. – Вадим готов оставить свою службу иподиакона при архиерее, чтобы тебе помочь, а ты только «согласен»! Мог бы и спасибо сказать!
– Да ну что вы… – с несколько фальшивым смущением сказал Челышев.
– Да, Вадим, извини, – обратился к нему отец Ярослав. – Спасибо, твоя помощь будет очень кстати…
На следующий день Вадим объявил архиерею о том, что хотел бы продолжить службу на приходе у отца Ярослава. Евграф был ошарашен этой новостью, однако вскоре понял, что отговаривать своего иподиакона едва ли есть смысл. Иподиакон, келейник и телохранитель – это лицо, которое должно пользоваться абсолютным доверием. А сейчас, особенно в случае отказа, о таком доверии уже говорить не приходилось.
– Скажи по совести: это из-за Елены? – спросил Вадима архиерей. Вместо ответа Челышев подошел к аналою в красном углу, перекрестился, поцеловал лежащие там крест и Евангелие и сказал:
– Говорю Вам, Ваше Преосвященство: не из-за нее. Никаких там отношений не было!
Евграф молча смотрел на него, потом перевел взгляд на аналой. Можно ли было после этого доверять Вадиму? Доверия не прибавилось, скорее наоборот. Но было ли у него право не доверять Вадиму? В конце концов, все, что было против него – это сплетни, слухи, догадки… Слишком мало, чтобы принять однозначное решение, особенно в отношении человека, который до этого служил верой и правдой.
– А если не из-за Елены, то из-за кого? – вновь спросил Евграф.
– Из-за отца Ярослава, конечно. Мы давно с ним дружим, а тут я с ним поговорил: он как в воду опущенный, боится, что не справится. Нужно ему помочь, хотя бы на какое-то время.
Упоминание о «каком-то времени» прозвучало успокаивающе. Любая, даже очень малоприятная вещь, начинает казаться сравнительным пустяком, когда объявляется, что она – явление временное. И хотя Евграф был человеком опытным, на него это, как ни странно, также подействовало. Хотя умом он и понимал, что нет ничего более постоянного, чем временное…
– Ну ладно. Пускай отец Ярослав сам ко мне зайдет и попросит – тогда я тебя отпущу… – резюмировал Евграф.
Отец Ярослав на следующий день зашел и попросил.
– Я не против, – по возможности дипломатично ответил ему архиерей. – Но тебе действительно нужен… Нужна помощь именно Вадима?
– Да, Владыко. Да и нет больше никого, – как-то отстраненно ответил ему Андрейко. Он уже дал согласие и Лене, и Вадиму, и ему казалось, что отыгрывать назад сейчас уже поздно. Да и есть ли смысл? И был ли у него вообще выбор?..
Архиерей еще раз взвесил ситуацию. Если все то, о чем сплетничают и что предполагает он сам, правда – то отец Ярослав должен быть об этом осведомлен. И кто-кто, а уж он-то в этой ситуации менее других заинтересован тащить за собой Челышева. Но Челышев перед крестом и Евангелием отрицает все обвинения, а Андрейко против него ничего не имеет. По крайней мере, на словах. Может, и на самом деле ничего нет, одни лишь сплетни, очередное искушение?
Помолчав несколько секунд, Евграф выдохнул и ответил:
– Что ж, будь по-твоему…
* * *
Вскоре после того, как отец Ярослав стал настоятелем Свято-Пантелеимоновского храма, все то, что осталось от его семейной жизни, приобрело некую странную, уродливую завершенность. И для самого отца Ярослава, и для его прихожан семья Андрейко превратилась в семью Челышевых, при которой приходской священник находится в качестве этакого приживальщика. Он, как и полагается попу, совершал воскресные и праздничные службы, исполнял требы, однако все решения, касающиеся обустройства прихода и, конечно же, его бюджета, принимали Лена с Вадимом. Денег у него в кошельке было столько, сколько они считали нужным ему выдать – иногда не было и вовсе.
Через полгода для приходских же нужд (по крайней мере, такова была официальная версия) приобрели старенькую праворульную японскую иномарку. И теперь едва ли не ежедневно можно было видеть, как на этой машине Вадим и Лена вместе отвозят в школу дочку Вадима и детей самой Елены. Так же вместе они ездили в магазин за продуктами и много еще куда. Когда нужно было доехать до Епархиального управления, они брали с собой еще и отца Ярослава.
Их общение, и ранее бывшее формальным, стало и вовсе эпизодическим. Вадим на ходу брал у него благословение, мог, особенно при людях, перекинуться парой вежливых фраз, но и только. Сам Челышев так же сильно изменился: если совсем недавно он был, казалось, искренне религиозным человеком, то теперь он ничего подобного в себе не замечал. Нет, Вадим не отрекся от веры, по крайней мере формально. О религиозных вопросах он теперь почти не думал, а церковная жизнь, по форме оставшаяся прежней, наполнилась для него принципиально иным содержанием. Если ранее он ощущал себя служителем Престола Божия, стоящим среди невидимо присутствующих тут же ангелов, то теперь он чувствовал себя техническим работником театра и актером одновременно. Следил за порядком в храме и в первую очередь в алтаре, старался выдерживать чинность богослужений, но ощущение реальности всех этих действий, некогда столь сильное, исчезло. Была работа – обезпечение функционирования учреждения, в котором он состоял то ли наемным работником, то ли пайщиком, то ли просто любителем, не желающим отказываться от старой привычки…
Если раньше перед отцом Ярославом он чувствовал себя виноватым и лишь сильнейшая страсть к Елене заставляла его перешагивать через эту вину, то теперь он относился к нему с безразличным пренебрежением. «Если его устраивает, что я у него под носом живу с его женой, почему, в конце концов, это должно не устраивать меня?!» – задавался он вопросом. И, разумеется, Вадим не видел причин, по которым это могло бы его не устраивать. Его чувство по отношению к Елене также претерпело трансформацию. Если раньше она была для него воплощением мечты, земным божеством, ради которого он готов был перешагнуть через многое – как оказалось, даже через крестоцелование, – то теперь он ее оценивал совсем иначе. «Богиня» превратилась в «бабенку», главным достоинством которой было то, что она «еще очень даже». Что же до Лены, то она эту перемену ощущала, и ее страстная привязанность к Вадиму начала приобретать болезненные черты. Это сказалось на ее отношении к мужу, которым она стала уже откровенно помыкать. Они почти не разговаривали, а в какой-то момент перестали спать вместе – ничего друг другу не говоря, без каких-либо обид и претензий. Обе стороны просто восприняли это как новую норму их жизни.
В один из майских вечеров, когда долгая мангазейская зима наконец уже уходит, сменяясь не календарной, а реальной весной, Ярослав, сидя на кухне, вдруг неожиданно (в первую очередь, для себя самого) спросил жену:
– Ты спишь с Вадимом?
Елена, в отличие от него, не была удивлена этим вопросом. Она продолжала громыхать вымытой посудой, привычными и быстрыми движениями вытирая ее полотенцем, и спокойно ответила:
– Зачем ты спрашиваешь? Ты же все знаешь.
Отец Ярослав уже пожалел, что спросил. Но почувствовал, что остановить этот разговор, единожды начатый, он не в состоянии:
– Я не знаю. Но мне нужно знать.
Лена продолжала составлять посуду в кухонный шкаф.
– Ты знаешь, – с какой-то усталой, горькой иронией сказала она. – Не будь трусом.
– Давай без оскорблений, – с непонятной и удивительной для него самого твердостью ответил Ярослав. – Я же не говорю тебе: «Не будь шлюхой!»
– Шлюхой? – в голосе Лены не было обиды. В нем прозвучало нечто иное: искреннее удивление. – Я не шлюха. Я люблю одного, единственного человека. А он – меня. При чем же здесь шлюха?
Отец Ярослав криво, почти судорожно улыбнулся:
– Ну да, конечно, любовь… А ничего, что ты вообще-то моя жена, что мы в венчанном браке? Это имеет какое-то значение? Или уже нет?
– Все имеет значение, пока нет любви, – устало ответила Лена. – А когда есть любовь, то уже ничто не имеет никакого значения. Я же говорила тебе: незачем спрашивать. Ты сам все прекрасно знаешь и помнишь. Ты же никогда не любил меня. Я для тебя была только пропуском на хиротонию, не более того…
– Не более?! – почти закричал Ярослав.
– Ну, может, не только пропуском… Еще домохозяйкой, помощницей… Женщиной, наконец. Но при чем здесь любовь?..
Отец Ярослав молча переваривал услышанное. Как ни странно, в этих словах, жестоких и наглых, была определенная истина. Действительно, если бы не благословение архиерея в кратчайшие сроки жениться и рукоположиться, он бы вряд ли связал свою судьбу с ней, Леной Черновой, интеллигентной молодой женщиной с двумя детьми.
– Я ведь помню, как ты ко мне тогда пришел делать предложение, – продолжала говорить Елена. – Очень хорошо помню. Ты тогда говорил о том, что ты должен жениться, о хиротонии, о приходе. Только о том, что ты любишь меня и хочешь связать свою судьбу с моей, ты не говорил.
И это тоже было правдой.
– Да, не говорил, – ответил Ярослав. – И, быть может, многого не говорил, что нужно было бы сказать! Я не говорил, что хочу связать с тобой свою судьбу – но, как видишь, связал! И если уж мы говорим откровенно, то я тебе напомню: когда ты принимала мое предложение и соглашалась выйти за меня замуж, ты уже была не девочкой-студенткой и не какой-нибудь мечтательной тургеневской девушкой. Опыта у тебя было много больше, чем у меня. Ты выбирала сознательно – и ты выбрала. И вот теперь ты меня обвиняешь, что, мол, я тебя не люблю! И потому прощаешь себе все!
– А что тебе не нравится? – Лена продолжала говорить все тем же спокойным, уверенным и потому особенно нагло звучащим тоном. – Слава, ты же предложил мне сделку. Я даю тебе возможность стать священником, помогаю тебе в быту, живу с тобой, а ты взамен даешь мне какой-то дом и вообще какой-то якорь в этой жизни. А про любовь речи не было. Так что же тебе не нравится? Мы как жили, так и живем под одной крышей, еду, как видишь, я тебе готовлю, в квартире убираю, белье стираю. Приходскими делами занимаюсь. А насчет любви в той сделке, которую ты предложил, ничего не было. Что же дурного в том, что я нашла ее где-то в другом месте, раз здесь ее нет?
Ярослав не смог ответить сразу. Услышанное на несколько секунд оглушило его. Стоит ли спорить? Да и с чем здесь поспоришь… Некая своя правда во всем этом была. Но помимо этой своей правды было кое-что еще, очень важное для Ярослава.
– Пусть будет сделка, – вновь заговорил он спустя пару минут. – Но скажи, пожалуйста: как эта коммерческая схема совмещается с тем, что ты – жена священника, староста православного прихода? Что Челышев – церковнослужитель? Что насчет седьмой заповеди, да и десятой тоже? Как быть с тем, что блудники Царствие Небесное не наследуют? Или это устарело, а я просто не в курсе последних новшеств?
– Мы любим друг друга, и Бог нас простит. Бог есть любовь! – ответила Лена.
– Не кощунствуй! – вдруг прикрикнул на нее отец Ярослав. Елена испуганно сжалась – быть может, впервые за много лет она испугалась своего мужа, в котором внезапно проснулась его юношеская нетерпимость ко всему, что он почитал противным православной вере.
Отец Ярослав молча встал из-за стола и направился в прихожую. Лена услышала, как он надевает свои летние ботинки.
– Ты куда? – удивленно спросила она его.
– А тебе не все ли равно? – ответил он вопросом на ее вопрос. Лена не стала больше спрашивать. Ибо ей, в общем-то, было действительно все равно.
С тех пор ежевечерние отлучки отца Ярослава из дому стали обычным делом. Теперь он очень часто стал бывать у своих друзей, главным же образом – у отца Игнатия. Последний, разумеется, знал о том, во что превратилась семейная жизнь его друга, и потому никогда не противился его визитам, хотя подчас они были довольно утомительными. Но он понимал, что сейчас их дружба и эти вечерние посиделки дают отцу Ярославу хоть какое-то отдохновение, а значит – хоть малую, но все-таки опору. И лишать его этой опоры было бы жестоко.
Впрочем, помимо квартиры отца Игнатия, в Мангазейске появился еще один адрес, который значил для отца Ярослава как минимум не меньше…
* * *
Чай был благополучно выпит. Какое-то время два друга, два священника, посидели молча, мысленно вспоминая общее прошлое. Затем отец Игнатий произнес фразу, ставшую уже почти традиционной:
– Отец Ярослав, время позднее…
Андрейко кивнул. Чайник и кружки были убраны, после чего два друга вместе прочитали вечернее молитвенное правило. Затем (что, опять же, уже стало своеобразной традицией) отец Игнатий удалился в соседнюю комнату, где стояла старая разбитая кровать, а отец Ярослав расположился на не менее старом и не менее колченогом диване.
Глава 3
Наша служба и опасна, и трудна…
– Значит, говоришь, надо все-таки съездить… – раздумчиво, медленно произнес Евсевий. С момента его прибытия на кафедру прошло уже почти три месяца, зимоподобную весну сменило лето, однако в своем архиерейском кабинете он как будто еще не освоился. Благочинный отец Василий стал для него гидом и эдаким чичероне, объяснявшим, что и где находится, а заодно и как строить взаимоотношения с миром за пределами кабинета и алтаря.
– Как благословите! – коротко, нарочито рублено ответил отец Василий. – Но в администрации области ждут. Губернатор, сами понимаете, очень высокого мнения о собственной персоне, – тут в словах благочинного появилась столь же нарочитая, ядовитая ирония. – Сам на прием ехать не хочет. Но звонили, приглашали. Даже обещали все особо торжественно устроить.
– А ты вместо меня не можешь? – спросил Евсевий. Интонация была почти просительной, отчего Васильев основательно смутился. Понятие субординации за годы армейской службы он впитал чрезвычайно крепко, и неуверенность, а тем более просьба со стороны вышестоящего лица – это было что-то диковинное и даже неприличное.
– Как благословите! – снова сказал он. Благочинному очень нравилась и эта фраза, и сам этот стиль. Он любил командовать и подчиняться – но первое все-таки больше.
Евсевий продолжал размышлять. Он все еще не мог привыкнуть к архиерейскому сану. И он сам, и епархиальные клирики ощущали, что ведет он себя со священниками скорее как один из них, первый среди равных в лучшем случае, а не как собственно епископ – «князь Церкви». Казалось, будто он надел костюм с чужого плеча. Но это была лишь половина проблемы. В конце концов, так ведут себя многие недавно рукоположенные архиереи, те, кто не впадает в противоположную крайность – упоение только что упавшей в руки властью. Вторая половина проблемы состояла в том, что Евсевий, в отличие от множества иных епископов, был монастырским монахом.
Разумеется, по традиции все архиереи были монахами. Однако в большинстве случаев свою жизнь до епископства они проводили отнюдь не в монастырях – служили на приходах и в кафедральных храмах, преподавали в семинариях, а чаще всего – были функционерами в епархиальных или даже патриархийных структурах. Получению навыка монашеской жизни это не способствовало, зато позволяло хорошенько узнать всю церковную управленческую кухню. Кроме того, такие кандидаты в архиереи очень неплохо ориентировались в мирских реалиях, более-менее ясно представляли себе расклады во власти на региональном и на федеральном уровне и хоть как-то, но умели с этой властью взаимодействовать.
В случае Евсевия все было совсем иначе. Еще семинаристом, в выпускных классах Московской духовной семинарии, он принял монашество. Однако на приходе не служил, а состоял в братии Свято-Троицкой Сергиевой лавры. Оттуда его перевели в Данилов монастырь, потом и вовсе перебросили за пределы Московской области, но, так или иначе, всю свою жизнь он и жил, и служил исключительно в монастырях, последним из которых был Павловский Покровский, куда Евсевия поставили уже наместником.
Разумеется, в сане архимандрита ему приходилось общаться с местными властями, выезжать на приемы к ним, а иногда и принимать их у себя. Однако случалось это не слишком часто. И всегда он возвращался в свою обитель, в привычную и ставшую для него родной монашескую среду.
Теперь же все изменилось. С различными представителями «властей предержащих», местными учеными, общественниками и прочей подобной публикой нужно было встречаться чуть не ежедневно. Все они очень хорошо помнили интеллектуального и открытого Евграфа и теперь спешили познакомиться с его преемником, от которого ожидали такой же открытости и радушия. Но для Евсевия, который, в отличие от своего предшественника, был выходцем отнюдь не из номенклатурно-интеллигентских кругов, такое общение стало настоящей пыткой. Которой он и старался, елико возможно, избежать, либо отказывая во встречах (если речь шла о местных университетских преподавателях и всяческих общественных активистах), либо посылая вместо себя благочинного (когда дело доходило до взаимодействия с властями). Естественно, обижались и те, и другие. В глазах большинства местных интеллигентов, избалованных вниманием Евграфа, поведение епископа Евсевия выглядело высокомерным. Что же до Областной администрации, то там небезосновательно усматривали в попытках вести дела через благочинного грубейшее нарушение протокола.
Евсевий понимал, что подобный стиль чреват серьезными рисками. Во-первых, пренебрежение местными властями может весьма скоро аукнуться охлаждением отношений с руководством области. Да, в Москве, на всероссийском уровне, было принято решение о некотором государственно-церковном сближении (по крайней мере, об этом можно было судить по первым шагам нового президента). Но сближение – сближением, а в Мангазейске хозяином остается местный губернатор, и если ему очень захочется, то он может основательно попортить кровь здешнему епископу, невзирая даже на официальные московские директивы. Во-вторых, перекладывая значительную часть своих обязанностей на благочинного, он, как архиерей, попадал в зависимость от этого самого благочинного. Скоро не только в администрации, но и в епархии начнут путать, где заканчивается епископ Евсевий и начинается иерей Василий. А следом за епархией, чего доброго, начнут путать и в Патриархии…
– Ты сам-то как думаешь? – после некоторого раздумья, спросил благочинного Евсевий.
– Простите, Владыко, но дело важное. Если благословите, то, конечно, поеду. Но будет, кроме всего остального, обсуждаться вопрос и о кафедральном соборе… – отец Василий мягко оборвал фразу и вопросительно посмотрел на Преосвященного.
– А-а, вот так бы сразу и сказал! – ответил тот и даже улыбнулся. – Кафедральный собор – это дело важное, тут съездить надо обязательно!
– Благословите! – вновь повторил, вежливо улыбнувшись, отец Василий.
Архиерей встал из-за стола и после того, как благочинный спешно поклонился ему, коснувшись кончиками пальцев пола, преподал благословение.
– Бог благословит. Машину завтра организуешь? – спросил Евсевий. Привычка вникать во все дела выработалась у него давно и была уже неискоренима.
– Да, разумеется!
После этого, выйдя от архиерея, отец Василий, шелестя краями широченных рукавов своей рясы, направился к своему столу, который стоял возле дверей в кабинет Преосвященного. Здесь, в небольшом «предбаннике», находилось рабочее место секретаря епархии (каковым числился сам благочинный), а также редактора епархиальной газеты «Православный Мангазейск» Александра Шинкаренко. Шинкаренко был человек совсем не замкнутый, но по отношению к людям незнакомым демонстративно немногословный. Эта немногословность, вкупе с армейским прошлым (до 1992 года он служил в ГРУ), стала одним из очень значимых факторов, обусловивших их с отцом Василием взаимную симпатию. И хотя оба они были не слишком уживчивы, но вот вдвоем в одном тесном помещении существовали если не совсем прекрасно, то без больших потрясений.
Отец Василий снял трубку телефона и неторопливо начал тыкать старые пластиковые кнопки с наполовину стершимися цифрами. Вскоре на том конце кто-то ответил.
– Это Свято-Пантелеимоновский храм? Это благочинный иерей Василий Васильев… Бог благословит! Позовите отца Ярослава, – Васильев заметил, что Шинкаренко смотрит на него выразительным и понимающим взглядом, и столь же выразительно кивнул ему в ответ.
Через пару минут на том конце провода послышался голос Андрейко.
– Как дела, отец Ярослав?.. Как обычно?.. Ну, слава Богу. Сможешь ко мне в храм сегодня подъехать? – после этих слов благочинного взгляд Шинкаренко стал еще более выразительным.
– Да, надо, откладывать не стоит. После девяти вечера…
Благочинный положил трубку.
– Значит, вот все-таки так? – спросил его сосед по кабинету. Предложение прибыть на беседу не в Епархиальное управление, а именно в храм, в котором служил настоятелем благочинный (и при котором он жил), было признаком серьезности момента. И Васильев, и Шинкаренко прекрасно знали, чем именно может быть вызвана такая серьезность.
– Да, так! – ответил отец Василий.
– Ну ясно, – сказал Шинкаренко голосом, лишенным сколько-нибудь выраженной интонации. Однако за безцветной тональностью благочинный расслышал вполне отчетливый упрек. И посчитал нужным пояснить:
– Слишком большое смущение от всех этих их дел… Надо ставить точку. Запустил Владыка Евграф всю эту ситуацию! – негромко, но резко произнес отец Василий.
Шинкаренко довольно демонстративно ухмыльнулся. Прошло меньше трех месяцев после того, как Владыка Евграф отбыл в Вену, и вот уже благочинный дает весьма суровую характеристику его действиям. Хотя пока Евграф был здесь, в Мангазейске, он не только не высказывал столь жестких оценок, но и пытался одергивать отца Игнатия, который любил иногда посплетничать о своем епископе.
– Не знаю, – пожал плечами Шинкаренко. – В таком деле аккуратность нужна. Может, потому Владыка Евграф и медлил.
– Запустил! – нахмурившись, безапелляционным тоном заявил Васильев. – А новый наш Преосвященный – он не таков! Тридцать лет в монастырях – сам понимаешь, какая это духовная школа… Он это терпеть не будет. Надо принимать решение.
Шинкаренко с треском захлопнул старую кожаную папку с документами, данные из которых он забивал в какую-то таблицу, открытую у него на мониторе.
– Надо так надо, – негромко ответил он. – Но отца Ярослава жалко. Хороший он человек.
– Знаешь, Сергеич, как Жеглов говорил: «Наказания без вины не бывает»! – отрезал отец Василий. Сделав еще два шага, он оказался в следующем помещении – в прихожей или приемной, где за столом сидела прекрасно известная всей епархии Наталья Юрьевна Склярова, некрасивая женщина лет сорока пяти, выполнявшая функции секретарши. Она была искренне предана отцу Василию, несколько менее искренне – Шинкаренко и люто ненавидела бухгалтершу, сидевшую в соседнем с ней кабинете. Именно она отвечала на почти все входящие телефонные звонки, а также проводила первичную фильтрацию пришедших на прием.
– Наталья Юрьевна, сможете мне документы по нашему храму завезти сегодня часам к десяти? – спросил ее отец Василий. Под нашим храмом он подразумевал Свято-Иннокентьевскую церковь, где был настоятелем. До революции там находилось Духовное училище, а два года назад эти помещения вернули епархии. На первом этаже расположилась иконная лавка, склад и трапезная, на втором, в бывших классах училища, занималась воскресная школа; на том же этаже был и собственно храм. А на первом этаже, кроме прочего, была комната, в которой жил отец Василий и которую он сам предпочитал именовать кельей.
Наталья Юрьевна выдохнула не без некоторого демонстративного недовольства:
– Смогу…
– Очень хорошо! – ответил отец Василий и направился к выходу из Епархиального управления.
* * *
«Жалко ему, видите ли! – мысленно рассуждал он, шагая по двору Свято-Воскресенского храма к своему микроавтобусу (или, если угодно, микроавтобусу Свято-Иннокентьевской церкви). – А мне не жалко? И мне жалко, человек, что правда – то правда, недурной… Но смущение от его действий вышло большое. Понятно, что не мне его грехи судить, но тут – смущение пошло. Авторитет Церкви страдает! Честь Имени Христова!» – с этими мыслями он уселся за руль, пристегнулся (он всегда пристегивался: «мы повинуемся властям и законы не нарушаем!») и легонько нажал на газ. Микроавтобус плавно соскользнул на проезжую часть, и неспешно – опять же, в полном соответствии с установленным скоростным режимом – покатился к центру Мангазейска.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?