Читать книгу "Улица Марата и окрестности"

С начала XX столетия дом Барышниковых облюбовали деятели культуры и искусства. Здесь помещалась, в частности, штаб-квартира Императорского Русского театрального общества, которое возглавлял великий князь Сергей Михайлович. Он был большим ценителем театра и особенно театральных звезд. Как писал его брат Александр Михайлович, «Сергей Михайлович никогда не женился, хотя его верная подруга, известная русская балерина, сумела окружить его атмосферой семейной жизни».

Титул верной подруги присвоен тут небезызвестной Матильде Кшесинской, и не вполне по праву. Известно, что живя одним домом с Сергеем Михайловичем, «Малечка» родила ребенка от другого великого князя – Андрея Владимировича. «Когда я несколько окрепла после родов и силы мои немного восстановились, у меня был тяжелый разговор с великим князем Сергеем Михайловичем. Он отлично знал, что не он отец моего ребенка, но он настолько меня любил и так был привязан ко мне, что простил меня и решился, несмотря на все, остаться при мне и ограждать меня как добрый друг... Я чувствовала себя виноватой перед ним, так как предыдущей зимой, когда он ухаживал за одной молоденькой и красивой великой княжной и пошли слухи о возможной свадьбе, я, узнав об этом, просила его прекратить ухаживание и тем положить конец неприятным для меня разговорам...».

Даже и не знаешь, как прокомментировать такое признание!

Великий князь Сергей Михайлович много лет был президентом Русского театрального общества, а в Совет общества в разное время входили знаменитые артисты Мария Савина, Александр Сумбатов-Южин, а также драматурги, режиссеры, критики. Все они, несомненно, бывали в этом доме на Николаевской.

Отвлечемся на время от сценических искусств: хронология заставляет перейти к другой странице истории дома. В 1910 году сюда, в «громадные комнаты» квартиры № 1, въехало широко известное тогда издательство «Шиповник». Книги и альманахи его пользовались большим успехом, да это и понятно: с издательством сотрудничали Блок и Бунин, Леонид Андреев и Алексей Толстой, Аркадий Аверченко и Саша Черный, Корней Чуковский и Федор Сологуб... Чуть ли не все самые громкие имена тогдашней литературы!

Марка издательства «Шиповник»

Кто из них бывал на Николаевской, 31? Абсолютно все, это известно достоверно. Кроме того, заходили в издательство Алексей Ремизов и Тэффи, Михаил Пришвин и Сергей Городецкий. Бывал и Александр Бенуа: он несколько лет выпускал в «Шиповнике» свою монументальную «Историю живописи всех времен и народов»...

Гости бывали здесь не только по делам. Иногда издательство устраивало званые вечера. Самым нашумевшим был, пожалуй, тот, на котором впервые прозвучала пьеса Леонида Андреева «Океан».

Имя Андреева тогда гремело погромче имен Блока или Бунина. И немудрено, что вечером 25 сентября 1910 года в помещении «Шиповника» собрались полторы сотни писателей и художников. Среди самых видных гостей был Илья Ефимович Репин со своей супругой.

Увы, не самая удачная это была пьеса – «Океан». Даже популярный актер Николай Ходотов, отлично читавший ее, не смог выправить положение. Часть слушателей явно уходила из «Шиповника» разочарованной. Да и другие отклики, собранные по горячим следам литератором Федором Фидлером, получились очень уж обтекаемыми, без восторгов. Как, например, довольно туманный экспромт Алексея Толстого, будущего «советского графа»:

 
Я океан назвал бы море:
В нем корень «мор», в нем древний стих,
В его мятущемся просторе
Глубины дум твоих... моих...
 

Но все-таки вечер, затянувшийся далеко за полночь, запомнился. Хотя бы потому, что чтению сопутствовало «великолепное угощение» с коньяком и красным вином, а после «Океана», в два часа ночи, был дан отличный ужин.

Рассказывая о «Шиповнике», нельзя не упомянуть человека, который составлял сердце и душу этого издательства. Зиновий Исаевич Гржебин, художник по образованию, был человеком огромной энергии и неисправимым оптимистом. Он затевал одно за другим всякие предприятия, вовлекал в них художников, писателей, поэтов. Потом, случалось, предприятия разваливались, на Гржебина сыпались обвинения и упреки, но он снова брался за дело и снова придумывал что-нибудь новое.

До «Шиповника» у него были сатирические журналы «Жупел» и «Адская почта», нашумевшие в первую русскую революцию. Одновременно с «Шиповником» – издательство иностранной литературы «Пантеон». После «Шиповника» – журнал «Отечество», затем созданное вместе с Горьким издательство «Всемирная литература», собственное «Издательство З.И. Гржебина», выпустившее после революции многие произведения русской литературы...

Из дневника Корнея Чуковского: «Зиновий Исаевич Гржебин окончил Одесскую рисовальную школу, никогда ничего не читал. В литературе разбирался инстинктивно, Леонид Андреев говорил:

– Люблю читать свои вещи Гржебину. Он слушает сонно, молчаливо. Но когда какое-нибудь место ему понравится, он начинает нюхать воздух, будто учуял запах бифштекса. И тогда я знаю, что это место и в самом деле стоющее».

И еще, оттуда же: «Это был один из самых привлекательных людей, каких я встречал в своей жизни. Его слоновая неповоротливость, его толстокожесть... самая его неспособность к интеллектуальным разговорам, – все это нравилось в нем. Он был перед вами весь как на ладони – и это тоже располагало к нему».

К слову сказать, Чуковский увековечил не только Гржебина, но и его дочку. Помните начало одной из частей знаменитого «Крокодила»:

 
Милая девочка Лялечка!
С куклой гуляла она
И на Таврической улице
Вдруг увидала Слона...
 

Лялечка – это дочь Гржебина, «очень изящная девочка, похожая на куклу» (цитата все из того же Чуковского).

И снова о сценических искусствах. Перед революцией в доме № 31 по Николаевской улице работала популярная Школа балетного искусства братьев Чекрыгиных. Александр и Иван Чекрыгины много лет выступали на сцене Мариинского театра, но еще большей известности добились как балетные педагоги.

Среди учениц школы Чекрыгиных была Любовь Белозерская, в будущем вторая жена Михаила Булгакова. О своих занятиях она вспоминала с благодарностью: в парижской эмиграции уроки Чекрыгиных позволили ей с легкостью поступить в балетную труппу знаменитого мюзик-холла «Фоли Бержер»...

Оба брата Чекрыгины не только работали, но и жили в этом доме перед революцией. Александр Иванович обитал тут и в 1920-е годы, когда стал уже заслуженным артистом Республики. А позже Александр Чекрыгин переехал в Москву, где среди питомиц его были прославленные танцовщицы Большого театра Ольга Лепешинская и Софья Головкина...

Доктор Илья Васильевич Буяльский был в середине XIX века чуть ли не самым популярным хирургом столицы. Он собственноручно провел больше двух тысяч операций – в том числе сложнейших. При этом Буяльский не стремился непременно резать. Вот его характерное высказывание: «Операция делается иногда для того, чтобы сохранить жизнь, но мы обязаны подумать и о том, чтобы эта сохраненная жизнь, по возможности, была менее тягостна».

Популярный и к тому же гуманный врач – он же врач состоятельный. Конечно, Буяльский не был столь же богат, как некоторые лейб-медики – но все-таки в столице ему принадлежали шесть домов. Один из них стоял на Грязной улице: солидное каменное здание в три этажа высотой. Позже, при строительстве нынешнего дома № 33 по улице Марата, старое здание будет в него включено...

А еще доктор Буяльский написал множество трудов по анатомии. Собирал всевозможные хирургические инструменты и конструировал новые (лопаточка Буяльского используется до сих пор). Первым в России применил для наркоза эфир. По собственному методу бальзамировал тела усопших, в том числе герцогини Вюртембергской, императрицы Марии Федоровны, княгини Лович (супруги великого князя Константина).

Дом № 33

И последнее, что стоит прибавить: Буяльский был одним из пионеров переливания крови. В 1846 году он напечатал на эту тему обширную статью. «Занимаясь тридцать два года хирургическою и акушерскою практикою, я встречал случаи, где причиною смерти роженицы была единственно только чрезмерная потеря крови».

Илья Васильевич поставил тогда вопрос о правильном переливании крови. Считал необходимым производить его «от здорового человека и, если можно, от ближнего». Писал о том, что в кровеносные сосуды не должен попадать воздух, а переливаемая кровь не должна охлаждаться. Предложил даже использовать особый шприц собственной конструкции...

Буяльский опередил время: переливание крови тогда еще не могло войти в широкий обиход. Это стало возможным только в XX столетии, после открытия групп крови.

С домом № 33 – уже с нынешним, пятиэтажным – связан еще один медицинский сюжет.

Любите ли вы походы к дантисту? Сомневаюсь. Но иногда к зубному врачу приходится не просто идти – бежать!

Зубоврачебный кабинет Юлии Ивановны Лаврентьевой работал в доме № 33 многие годы. Лаврентьева принимала здесь страждущих в 1900-м году, принимала в 1917-м, принимала в 1930-е. На недостаток посетителей она пожаловаться не могла никогда, хотя на Николаевской ее коллег хватало: в 1911 году здесь насчитывалось аж 18 зубных врачей.

Особенной популярностью пользовался кабинет Лаврентьевой в годы первой русской революции. Только причины тому были не медицинские, а политические. Один за другим поднимались посетители на четвертый этаж дома. Произносили пароль: «Долой бонапартизм!». Выслушивали отзыв: «Мы соединимся в единую партию».

Это были большевики, члены ЦК партии, для которых кабинет Лаврентьевой играл роль явки. Причем явки удобной и безопасной – что странного могла увидеть полиция в визитах к дантисту?

Да и расположена квартира была удобно: вход на лестницу находился между магазинами. Торговля в доме велась оживленная: тут работали кондитерская, белошвейный и галантерейный магазин, лавка аптекарских товаров, меховой магазин (хозяйка которого, г-жа Апащикова, не только торговала кроличьим мехом, но и разводила кроликов, а также владела кинотеатром «Люкс» на Невском, 98). Там, где оживленная торговля, где много публики, опытному конспиратору «раствориться» несложно...

На квартире Лаврентьевой большевики собирались не раз. Здесь бывали Ленин, Крупская, Красин. Тут проходили встречи Ленина с товарищами, заседания ЦК партии. Случалось, здесь оставались ночевать.

Интересно, лечили ли большевики у Лаврентьевой свои зубы? Увы, на этот вопрос в историко-партийной литературе ответа нет...

Имя Надежды Константиновны Крупской соединяет собой историю домов №№ 33 и 35. Потому что ей довелось не раз бывать в обоих этих зданиях. С одной только разницей: если у Лаврентьевой Крупская бывала в пору своей революционной деятельности, то в доме № 35 ей приходилось захаживать задолго до того.

В 1870 – 1880-х годах в доме № 35 обитала большая дворянская семья Тырковых. Мать, отец и их дети. В числе детей был Аркадий Тырков, участник народовольческой организации, вместе с товарищами готовивший покушение на Александра II. Тырков входил в группу тех, кто наблюдал за выездами царя; после гибели Александра его сослали в Сибирь.

А младшей сестрой Аркадия была гимназистка Ариадна Тыркова. Пройдут годы – и она тоже займется политикой, станет Ариадной Тырковой-Вильямс, одной из самых известных женщин в российской политической истории. Но это потом. А пока Ариадна учится, и одной из ближайших ее подруг является соученица по гимназии Надежда Крупская. В гости друг к друга они заходят нередко.

С воспоминаниями Тырковой-Вильямс читатель уже знаком; есть в них и примечательные страницы, посвященные подруге.

Дом № 35

«Надя Крупская была высокая, ширококостная, с гладкими бесцветными волосами, которые прядями падали на высокий светлый лоб. Толстые губы, белые, но неровные зубы. Маленькие, глубоко запавшие, незаметные глаза. Лицо некрасивое, но его красила улыбка, застенчивая, добрая. Ее мягкие, чуть влажные руки ласково, осторожно касались моих горячих смуглых рук. Надя и двигалась, и думала медлительно. Я десять раз промелькну через ее небольшую комнату, десять раз переверну фразу из учебника или высказанную кем-нибудь из нас мысль, пока она сообразит, в чем дело. Но когда сообразит, когда придет к определенному пониманию, примет его крепко, неизменно, как приняла позже учение Карла Маркса и Ульянова-Ленина.

Надя жила с матерью... Тихая была у Крупских жизнь, тусклая. В тесной, из трех комнат, квартирке пахло луком, капустой, пирогами. В кухне стояла кухаркина кровать, покрытая красным кумачовым одеялом. В те времена даже бедная вдова чиновника была на господской линии и без прислуги не обходилась. Я не знала никого, кто не держал бы хотя бы одной прислуги.

<...>

В ее девичьей жизни не было любовной игры, не было перекрестных намеков, взглядов, улыбок, а уж тем более не было поцелуйного искушения. Надя не каталась на коньках, не танцевала, не ездила на лодке, разговаривала только со школьными подругами да с пожилыми знакомыми матери. Я не встречала у Крупских гостей. В их квартире не было ни шума, ни движения, ни громкого смеха, ни пения, не было всего того, чем я в нашей большой семье была окружена...»

Уже скоро жизнь разведет Ариадну и Надежду по разным политическим лагерям.

Тыркова войдет в ЦК кадетской партии и будет пользоваться уважением не одних только кадетов. Эсеры, например, получат возможность оценить ее проницательность и знание людей. Один из эсеровских руководителей отправил однажды к Тырковой своего соратника Евно Азефа и получил затем от нее гневное письмо: зачем присылать «какого-то отвратительного субъекта, от которого за версту пахнет шпионом»? Возмущенный эсер ответил сразу: когда я рекомендую человека, я за свою слова отвечаю. Азеф – мой боевой товарищ. И только через несколько лет он узнал, что Тыркова все почуяла верно...

Ариадна Тыркова получила известность не только в политических кругах. Она была хорошо знакома с Александром Блоком и Анной Ахматовой, со многими другими поэтами и писателями...

А судьба Надежды Крупской хорошо известна. Она стала видным членом партии большевиков, а после революции – когда Тыркова отправилась уже в эмиграцию – «первой леди» социалистического государства...

Свой теперешний облик дом № 35 приобрел после надстройки, осуществленной в 1900 году – не в первом году XX столетия, как думают многие, а в последнем году XIX века.

А вскоре здесь поселился и до самой революции жил банкир и промышленник Ефим Григорьевич Шайкевич – человек весьма обеспеченный и известный, входивший в руководство многих предприятий Петербурга. Перед революцией он возглавлял, например, правление Акционерного общества Русских электротехнических заводов «Сименс и Гальске» – нынешней «Электросилы». А еще Шайкевич много лет состоял членом правления и директором Петербургского международного коммерческого банка. В начале XX века это был второй по активам банк России; здание его на Невском, 58, хорошо знакомо петербуржцам...

И снова большевики: на сей раз в центре внимания ежедневная рабочая газета «Правда». Родилась она в мае 1912 года, и в первом номере был указан адрес редакции: улица Николаевская, 37, квартира 18.

Здесь ленинско-сталинская «Правда» не только родилась, но и выходила первые несколько месяцев. Почему ленинско-сталинская? Да потому, что Владимир Ильич был вдохновителем «Правды», а Иосиф Виссарионович принял в ее создании самое непосредственное участие, да и в первом номере поучаствовал: написал статью о задачах газеты.

«Сеять правду среди рабочих о друзьях и врагах рабочего класса, стоять на страже интересов рабочего дела – вот какие цели будет преследовать "Правда".

Ставя такие цели, мы отнюдь не намерены замазывать разногласий, имеющихся среди социал-демократических рабочих. Более того: мы думаем, что мощное и полное жизни движение немыслимо без разногласий...»

Как расходятся эти слова, напечатанные в первом номере газеты, с тем, что мы знаем из позднейшей истории партии!

А еще в первом номере были такие вот вирши Е. Придворова (он же Демьян Бедный):

 
Полна страданий наших чаша,
Слились в одно и кровь и пот.
Но не угасла сила наша:
Она растет, она растет.
<...>
Пускай шипит слепая злоба,
Пускай грозит коварный враг.
Друзья, мы станем все до гроба
За правду – наш победный стяг!
 

Дом № 37

Правда тут подразумевается в самом прямом смысле слова: газета собиралась писать правду о жизни рабочих. И писала ее – рабочие со множества предприятий присылали сюда свои корреспонденции.

А вот из летних публикаций 1912 года, своего рода роман в трех частях.

Первая часть – письмо в редакцию. «Я, П. Мухина, работала в переплетной Улемана во время забастовки в качестве штрейкбрехерши, к чему побудили меня случайно сложившиеся обстоятельства». По окончании забастовки эта П. Мухина ушла от Улемана и пыталась было поступить в другие переплетные мастерские, но там рабочие решили ее бойкотировать. «Я признаю себя виноватой и прошу назначить товарищеский суд... Всему, что будет вынесено, я подчинюсь».

Вторая часть трилогии – краткое сообщение о состоявшемся суде. «Суд постановил бойкот... снять».

И завершение, снова письмо П. Мухиной: «Товарищи, благодарю за принятие меня в общую рабочую семью. Я постараюсь быть таким же солидарным товарищем, как все... Жертвую в пользу бастующих товарищей мою посильную лепту 1 р. 20 к.»...

Рабочая «Правда» не пользовалась благосклонностью властей: номера ее подвергались конфискации, на газету накладывались штрафы. А первый редактор «Правды» М. Е. Егоров из-за неуплаты штрафа был летом 1912 года заключен под стражу и помещен в кутузку Нарвской части.

«Нам передают, что арестованных в той части около 100 чел.

Спать там абсолютно негде... Кушанье отвратительное... все пропитано грязью и вонью... Обращение со всеми грубое.

В таких условиях приходится отбывать административный штраф редактору газеты».

Можно по-разному относиться к той «Правде», но роль в российской истории она сыграла заметную. Как подытоживал десять лет спустя Сталин (еще не всевластный хозяин страны), «"Правда" 1912-го года – это закладка фундамента для победы большевизма в 1917 году».

Знал ли тогдашний владелец дома № 37 мясоторговец Федор Парфенов (брат уже знакомого нам Дмитрия Лаврентьевича), кого приютил под своей крышей?

С той памятной поры облик дома № 37 изменился не сильно. Но правдинская квартира была перепланирована, и теперь это квартира № 34. Историческое место!

Весной 1881 года на месте нынешнего дома № 39 по улице Марата стояло небольшое деревянное здание, возведенное в первой половине XIX века. В первом его этаже жил вместе с родителями Петр Петрович Гнедич, в ту пору студент, а потом популярный писатель, драматург и театральный деятель.

Среди современных ему литераторов Гнедич был одним из самых плодовитых. В этом плане с ним могли сравниться немногие – и это ведь при том, что Гнедич мог и не писать вообще, финансовое положение позволяло жить в свое удовольствие. Вот что говорил о Гнедиче симпатизировавший ему Чехов:

«Это же настоящий писатель. Он не может не писать. В какие условия его ни поставь, он будет писать – повесть, рассказ, комедию, собрание анекдотов. Он женился на богатой, у него нет нужды в заработке, а он пишет еще больше. Когда нет темы сочинять, он переводит».

Сегодня большинство сочинений Гнедича безнадежно устарело, но вот красочные, живые мемуары его и поныне читаются с большим интересом. Писал он их тоже на Николаевской, только в другой части улицы – в доме № 66, где обитал с предреволюционных лет до советских 1920-х...

Дом № 39

А один эпизод этих мемуаров, относящийся к весне 1881 года, связан с упомянутым деревянным домиком – и потому его можно привести целиком.

«Я любил всегда свежий воздух, и как только становилось теплее, спал с открытой форточкой, которую открывал еще с вечера, спуская штору.

Раз утром рано разбудило меня громкое постукиванье в окно, не то палкой, не то каким-то металлическим предметом. Стук был настойчивый и властный. Я накинул пиджак и поднял штору.

У окна стоял околодочный и сурово ждал.

– Заприте окно, – распоряжался он. – Приказано, чтоб все было закрыто.

– А не будет душно? – наивно осведомился я...

– Провезут, тогда откройте.

– Кого?

– Вешать повезут через час. Да штор лучше не опускайте. Только форточку закройте.

Зачем запирали окна, – не знаю до сих пор. Чего опасались, и при чем тут открытое окно или закрытое? Опущенная штора или поднятая?

По тротуарам начал набираться народ. Это были обыватели внутренней части домов: мастеровые, кухарки, – все, кто за ранним временем еще не приступил к работе, но на всякое "зрелище" его тянуло...

От гнусной процессии нельзя было укрыться никуда. Гул толпы все рос. Из соседних частей города – из Ямской, с Лиговки, стекались толпы и размещались поудобнее на подъездах, на фонарях. Звало ли их сюда одно праздное любопытство или тут было еще что, – трудно сказать.

И вот затрещали суровые звуки барабанов. Неясный гул, стук и гам надвигающейся лавины раздавался все больше. Слышался уже звон мундштуков, лязг оружия, стук подков о камни. Процессия двигалась не медленным шагом, – она шла на рысях.

Впереди ехало несколько рядов солдат, точно очищая путь для кортежа. А затем следовали две колесницы. Люди, со связанными назад руками и с черными досками на груди, сидели высоко наверху. Я помню полное, бескровное лицо Перовской, ее широкий лоб. Помню желтоватое, обросшее бородой лицо Желябова. Остальные промелькнули передо мною незаметно, как тени.

Но ужасны были не они, не тот конвой, что следовал за колесницами, а самый хвост процессии.

Я не знаю, откуда набран он был, какие отрепья его составляли. В прежнее время, на Сенной площади, у "Вяземской лавры", группировались такие фигуры. В обычное время в городе подобных выродков нет.

Это были простоволосые, иногда босые люди, оборванные, пьяные, несмотря на ранний час, радостные, оживленные, с воплями несущиеся вперед. Они несли с собой, – в руках, на плечах, на спинах – лестницы, табуретки, скамьи. Все это, должно быть, было краденое, стянутое где-нибудь.

Это были "места" для желающих, для тех любопытных, что будут покупать их на месте казни. И я понял, что люди эти были оживлены потому, что ожидали богатых барышей от антрепризы мест на такое высоко интересное зрелище.

Были ли это провокационные толпы, или это были подонки населения, которые не прочь сами зарезать и придушить при случае кого угодно? Они считали свою торговлю делом вполне законным и безупречным. И смотрели, быть может, на дело просто: если бы и их везли вешать, они не удивились бы, увидав эти лестницы и скамьи.

Я помню, когда пронесся этот отвратительный хвост и треск барабанов стал слышаться уже издали, я все стоял у окна, каким-то одеревенелым, недвижным, полумертвым.

Сорок слишком лет прошло с той поры, а я процессию эту точно вижу сейчас перед собою. Это самое ужасное зрелище, какое я видел в жизни. Эта гадина проползла мимо моих окон и заглянула не только в комнату, но в душу. Толпа пронеслась, образ ее затерялся среди пестроты жизни, но во мне он остался навсегда.

Три раза я потом писал о ней – об этой ужасной толпе, валившей за позорными колесницами. Но каждый раз красная река цензорских чернил крестила это воспоминание. Почему, зачем?»

А летом 1881 года деревянный дом был снесен, и на его месте построили каменное здание. Обычный для Николаевской улицы дом, который населяли самые разные жильцы и разные заведения – от белошвейной мастерской до пивной...