Текст книги "Генерал"
![](/books_files/covers/thumbs_240/general-85443.jpg)
Автор книги: Дмитрий Вересов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
25 декабря 1941 года
Снег шел как-то не по-русски и уж точно не по-рождественски. Вместо медленного грациозного танца, какой, бывало, танцевали в Дворянском собрании, над Хаммельбургом металось нечто жиденькое, условное. Но даже этот ненастоящий снег добавлял холода и неуютности голодным и начинавшим все больше отчаиваться людям.
– Надеюсь, у нас мороз настоящий, вечный наш союзник, – задумчиво произнес Егоров и осекся. Кто и кому теперь союзник…
– Я с радостью ответил бы вам нашей козырной фразой, что у России нет союзников, кроме ее армии и ее флота, если бы существовала наша Россия.
За окном в зигзагообразных хаотичных полосах снега кого-то опять гоняли по аппелю.
– Идиоты, – мрачно констатировал Зыбин. – Что делают?! Озлобится народ, вспыхнет огонек да тут же и погаснет.
– Я бы сказал – самоубийцы, – невесело усмехнулся Трухин. – Помню, еще в самом начале Штрик мне жаловался. Один артиллерийский офицер перешел к ним со всем личным составом батареи и с четырьмя орудиями. Хотел сразу же бороться вместе с немцами, против Сталина и его своры палачей. И бедняги так и не смогли понять, почему и зачем немцы их разоружают и отправляют в лагеря. «Вы же сами призывали нас выступать против нашего врага? – горячился капитан. – Это что ж – пустые слова?!» И бедняга Вильфрид молчал, и все их плакатики «Гитлер – освободитель» можно было сразу пускать на сортирные листки. А ведь таких, говорят, были массы…
– Да-с… Горек путь пленных, а сейчас и подавно. Знаю, что на местах неглупые немцы привлекали наших как проводников через болота, скажем, а после оставляли этих «своих русских» так, для разных работ. Так этим еще повезло. А тысячи освобожденных немцами от принудительных работ? Куда им идти, куда деться?
– Ну топали вслед за «освободителями» до своих сел. До Волги, – буркнул Закутный.
– Повторюсь: самоубийцы. Россия огромна, и так ни за понюшку табаку отказаться от лишней рабочей силы, от сельхозтехники, наконец! Даже за неделю я видел, как всюду валялись трактора, а ведь было сухо, ничего не стоило отправить их в ремонт, крестьяне еще ничего не разворовали. Немецкая организация и русская смекалка… Эх, да что там говорить! – Трухин снова принялся мерить шагами комнату, слишком маленькую для его длинных ног. – Весь парадокс в том… – Он опять на секунду замолчал, как всегда, не зная какое обращение употребить. «Товарищи» было безнадежно испорчено Советами, из «господ» тут был один Иван Алексеевич… Приходилось использовать не очень подходящее «друзья». По несчастью – всегда мысленно добавлял Трухин: – …В том, друзья мои, что часть немцев, искренне любя свою родину, точно так же считает нацистскую верхушку самоубийцами. Да что далеко ходить. Вот хотя бы всем вам известный Зиверс. Между прочим, его дядя, генерал фон Зиверс, в Великую войну командовал одной из наших армий…
– Тогда дохлое его дело, – смачно выругался Закутный. – Мнение его копейки у фашистов не будет стоить. Скажут, что носитель русской заразы или что-нибудь в этом духе.
Трухин брезгливо поморщился.
– Зиверс не единственный, к счастью. И таких, как он, понимающих, что, выступив против России, можно выиграть сражение, но не войну, много. К тому же он прекрасно сознает, что русский никогда не будет наемником, но всегда – хорошим солдатом. Это наша карта. Штрикфельд же идет еще дальше. Он осознает, что эта война не может быть выиграна на полях сражений, но она может быть окончена, – голосом выделил Трухин последнее слово, – при честном сотрудничестве с освобожденным населением Союза.
– Но подобные предпосылки могут сейчас быть созданы отнюдь не нами, не русскими, а исключительно немцами, – поймал мысль Благовещенский.
– Хрена, а не предпосылки, – снова обрубил Закутный. – Грабеж, насилие, кабала. Не дадут они нам ничего сделать, так, болтовня одна. Для таких, как Мальцев. Витринка.
– То есть вы, Димитрий Ефимович, полагаете, что лучше сидеть сложа руки?
– На самом деле правильней бы было.
И без того бледное лицо Трухина стала заливать нехорошая белизна.
– Думаю, поражение под Москвой все-таки отрезвит их власть, – поспешил сгладить ситуацию Благовещенский.
– Конечно-конечно, – вошел в разговор и Егоров.
Споры эти велись каждый день, едва ли не с утра до вечера, и с каждым разом становились все болезненней и ожесточенней. Трухин прекрасно понимал, что в разговорах захлебнется любое живое чувство, любая инициатива и решительность, и хорошо еще, если просто захлебнется. А скорее всего, расколется и без того шаткое единство, основанное на ненависти. Деятельность же РНТП позволяла чем-то заняться только пишущим интеллектуалам и Хлестаковым, думающим не о России, а о себе. Время уходило сквозь пальцы, и Трухин физически ощущал, как реальные возможности для борьбы уходят в песок склок и бездействия. Время работало против них; обозленность сталинским режимом сменялась ненавистью к немцам, делающим всё, чтобы взрастить это чувство. И самое страшное: зачатки этих эмоций он уже находил и в себе. И это при его происхождении, образовании, выстраданности идей и при постоянном общении с немецкими чинами, рассказывавшими истинное положение дел. Что ж говорить о массе? И Трухин в который раз упирался в железную необходимость того, что во главе любого движения должен стоять человек не сложной и не тонкой нервной организации, не обогащенный и не отягченный грузом многовековой культуры, а человек действия, близкий и понятный массам. А он… он мог быть правителем лишь своей волшебной Панголии. Силой воли он заставил себя вернуться из повеявшей на миг ветром сирени и хлеба страны в смрадный «генеральский» барак.
– …не раз слышал. Например, что многие армейские офицеры на свой страх и риск отпускают по домам русских военнопленных, семьи которых оказались в оккупации.
– Держи карман шире! А я вот слышал, что немецких уполномоченных на занятых территориях уже через месяц народ ненавидит больше, чем красных комиссаров.
– А говорят, Розенберг хочет обратиться к командованию с просьбой дать приказ обращаться с нами по законам человечности.
– Опомнитесь, господа! – все-таки вырвалось у Трухина. – Прекратите! Вы же офицеры! А повторяете какую-то мерзость… latrinenparole[53]53
Буквально «пароли отхожих мест», слухи неизвестного происхождения (нем).
[Закрыть]! Стыдно, – уже беря себя в руки, закончил он.
Над лагерем взвыл громкоговоритель.
– Хоть в Рождество могли бы оставить в покое…
На аппеле было, хотя и холоднее, но все же как-то бодрее, исходя из известного присловья, что на миру и смерть красна. Трухин с тоской видел, что из его похоронной команды, которая меняла свой состав практически каждую неделю, на плацу не было почти никого. Начинался тиф.
Минут через пять появились Зиверс, Штрикфельд и еще несколько высокопоставленных чинов, среди которых Трухин узнал уже раз виденного в обществе Штрика Герсдорфа вместе с двумя помощниками: одним совсем юным, другим – стариком.
– Начинается вялка, – успел проворчать Закутный, но из комендатуры вышли две фигуры в черном.
Странный звук удивления, радости и недовольства одновременно прокатился по рядам. К плацу подходили два русских батюшки.
Сколько Трухин не видел священников? Последний раз он зашел в Дебринскую церковь тогда, после спасения тонувшей девчонки. Конечно, о ребенке он сразу же забыл, но до сих пор отчетливо помнил и лиловый круг над царскими вратами, и воск, капнувший на мокрый обшлаг, и то чувство недоумения, с которым смотрели молившиеся на красного командира в хлюпавших сапогах. Он же молился тогда о женщине с погасшими глазами, молился неправедно, ибо безнадежно. А спустя месяц церковь закрыли. И с тех пор тот теплый, бесконечный мир храма, что окружал его с рождения, словно бы исчез, съежился до крошечного серебряного складня, подарка бабиньки к его десятилетию. Спаситель, Феодоровская Богородица да ангел благого молчания, хранимые тайно, доставаемые лишь в одиночестве, жгли его душу. И, следуя именно этому чувству вины, он, отправляясь в Прибалтику и прекрасно понимая, что война грянет через неделю – много две, оставил складень Наталье, ехавшей в Кострому. Он не хотел иметь на этой войне заступников, он должен был нести свой крест сам…
Тем временем оба священника – один дородный и пожилой, второй – совсем еще юноша с робко курчавившейся бородкой – начали великое повечерие. Разумеется, ни о каких Царских Часах не было теперь и речи.
«Яко с нами Бог…» – плыло над метельным аппельплацем, над обнаженными головами сотен грязных, отчаявшихся, ненавидящих людей. Молодой священник возгласил «избавление церкви и державы российской от нашествия супостатов двенадцатого года», но Штрикфельд замахал руками и остановил его. Ропот пронесся над плацем, но тут же умолк неподхваченным: большинство молодых офицеров совершенно не знали и знать не хотели службы…
После Трухин подошел под благословенье к молодому, оказавшемуся при ближайшем рассмотрении тридцатилетним иереем, и маленькая, почти женская рука утонула в огромных трухинских ладонях.
– Есть ли у вас икона? Любая?
Священник пошел розовыми пятнами.
– К сожалению… все роздали в других лагерях… это ведь третья служба за сегодня… Мы ведь из Берлина прямо… Но я сейчас, сейчас, к отцу Иоанну…
И отец Александр, подойдя к группе немецких офицеров, что-то жарко доказывавших второму священнику, вернулся с маленькой простой иконой.
– Вот. Благослови вас Господь.
Трухин закрыл глаза и поцеловал протянутый лик. Потом бережно взял кусочек дерева, и на него ясно глянули властные глаза Оранты. Она не сомневалась, она верила, ждала и требовала. И девять ветхозаветных пророков нерушимой силой окружали ее во главе с Саваофом.
В тот же вечер долго молился в бараке, когда все праздновали Рождество у Мальцева. Однако повесить икону над кроватью Трухин решительно отказался.
26 декабря 1941 года
Разумеется, решение Стази отдаться этому красивому, неглупому и явно вполне нейтральному по отношению к России офицеру было верным. Оно пришло, казалось бы, внезапно и спонтанно, но, конечно, было плодом долгих подспудных раздумий. Об этом много говорилось еще в школе, где одни жестко осуждали француженок за интрижки с немцами, другие втайне завидовали, третьи – просто боялись. Все эти эмоции хороши, когда есть что терять и в прямом, и в переносном смысле. А Стази Новинской давно как бы и вообще не существовало на этом свете. В Союзе она жила только наполовину, даже на четверть гражданином, во-первых, из-за своего дворянского происхождения, хотя и замененного на убогое «из служащих», но не потерявшего от этого значения позорного клейма. Во-вторых, исчезновение отца переводило ее вообще в ряд людей, живущих условно – пока власть разрешает. Впрочем, так жили все. Плен окончательно уничтожал ее, ибо, если даже и не ходили бы по школе упорные слухи, будто Сталин приравнял всех пленных к предателям родины, то и без них, зная советскую власть, она ни на секунду не сомневалась в таком решении вопроса. Народу много – зачем возиться с какими-то сотнями тысяч отщепенцев, думать о них да еще, пожалуй, и кормить – пусть и в виде посылок или какой-то иной материальной помощи?
И вот она есть, но ее нет.
Это было страшное ощущение, сродни тому, какое маленькая Стази испытывала в детстве, читая немецкие истории о человеке без тени или того хуже – без души[54]54
Речь идет о Петере Шлемиле и докторе Фаусте.
[Закрыть]. Но плоть косна и упряма, и она вопреки всякому здравому смыслу хочет жить. И чем она моложе, тем стремление к жизни яростней и безрассудней. Чем этот Рудольф хуже других ее знакомых? Только тем, что он враг? Но что есть враг? Он не воевал с оружием в руках, не убивал, не жег, не грабил. Он отнюдь не горилла, ненавидящая все русское, как рисовали немцев на плакатах. Пожалуй, он даже гораздо образованней и умней большинства ее поклонников. Если бы только… И на этом месте уже сотни раз прокручиваемых про себя рассуждений Стази неизменно наталкивалась на то ощущение, которое до сих пор вызывал у нее Ленинград. Больше того, чем дальше, тем ощущение это становилось все острее, порой почти непереносимым. Она ни на секунду не сомневалась, что с ее городом творится нечто неслыханное, нечто страшное настолько, что никто даже не осмеливается говорить об этом вслух. Неизвестность порождала еще больший ужас. И это сделали они, немцы. Вот почему враги, враг… Потом Стази брала себя в руки и хотя на какое-то время внушала себе, что это – лишь раздерганные нервы, военный психоз. А близость многое сделает проще и спокойней, ибо эта близость будет без страсти, без надежд, без чувств…
И когда штандартенфюрер вернулся, то лечь с ним в постель оказалось совсем не так трудно, как представлялось Стази. Впрочем, и не совсем легко. К счастью, их темпераменты совпали, и в постели Рудольф оказался куда более человечным, чем на работе. Правда, он тотчас же заявил, что это никак не будет сказываться на деле, чего Стази и ожидала, считая такую постановку вопроса совершенно правильной.
Сначала она работала в домашней картотеке и, к своему удивлению, обнаружила в ней несколько знакомых персон из отцовского окружения. Это неизбежно породило мысль об отце. Что, если он тоже где-то на Западе? Мысль была одновременно и надеждой, и пыткой, и Стази мужественно постаралась ее отбросить: ей не нужны никакие ниточки, связывающие с жизнью, тем более жизнью прошлой. Потом она составляла карточки на тех, кто, по ее мнению, действительно не принимал советскую власть, не принимал не из-за карьерных обид или пропавших имений, а потому, что понимал всю ложность и порочность идеи всеобщего равенства, главенства массы и отсутствия Бога.
Рудольф был вполне доволен ее работой и часто вечерами, сидя у камина, искренне рассуждал о будущем. Такие речи были внове Стази, и голова от них кружилась почти как от вина.
– Советская система под диктатурой Сталина в решительный момент обнаружила свою непрочность – и мы свидетели ее распада. Достаточно было внешнего толчка, чтобы разрушить структуру властвования, основанного на терроре. Летаргия советских граждан кончилась, как только оборвалась связь с начальством.
– Но война продолжается по-прежнему, и вы даже отброшены от Москвы.
– Увы. Цели войны оказались иными, чем считал офицерский корпус. И этим мы роем себе яму. Но я надеюсь, что произвольно снятые Гитлером фельдмаршалы и генералы найдут средства провести в жизнь свои взгляды. Неудача – не только поражение, но и стимул для исправления ошибок. Наша цель – уничтожение большевизма. А это решается не только на полях сражений. Скоро вы увидите…
Стази опустила голову.
– Бог с ней с Москвой! – прошептала вдруг она. – Скажите, что с… Петербургом?
– Вы опять о своем, Стази? – Рудольф в свою очередь отвернулся. – Бомбежки и обстрелы почти прекращены.
– Почему?!
Красивое лицо Рудольфа вспыхнуло.
– Вероятно, так считает главнокомандующий армией «Север». Живая сила и прочее нужнее сейчас на других фронтах.
– Вы недоговариваете, Рудольф. Вы… меня обманываете.
– Я только что сказал и повторю: судьба войны и освобождения России находится не только там, но и здесь. Если бы это было не так, я давно сражался бы где-нибудь… под Ржевом. Завтра возвращается отец – может быть, он расскажет вам что-то более интересное. Честь имею.
Ночью Стази невольно думала о старом хозяине замка: он наверняка воевал в Мировую, как и ее отец. Последний много рассказывал маленькой Стази о хладнокровии и блестящей выучке германских офицеров, повторяя, что уважение к противнику есть залог любой победы.
Утром Стази разбудил рев мотора во дворе, и она выглянула вниз. Рождественская метель окончательно превращала средневековое здание в сказочный замок, а из машины вышел высокий человек с юношеской порывистостью движений и подтянутой фигурой, с белыми как снег волосами и в каком-то странном мундире. Только потом Рудольф объяснил ей, что это генеральская форма восемнадцатого года. И это почему-то очень понравилось Стази.
И вот теперь она одевалась к ужину, где предстояло встретиться с владельцем замка, почти маркизом Карабасом и стариком-юношей лицом к лицу. Стази решительно подвела брови, утяжеляя их по наружному краю, как у Ольги Чеховой – русской актрисы, соперничавшей в рейхе с самой Царой Леандер[55]55
Цара Леандер (1907–1981) – шведская киноактриса и певица, работала в основном в Германии. В 1941 и 1942 гг. Гитлер отклонил предложение министерства пропаганды о присвоении Царе Леандер звания государственной актрисы, в 1943 г. от нее потребовали принять немецкое гражданство и отказаться от получения большей части гонораров в валюте. В ответ на это она разорвала контракт с УФА и вернулась в Швецию.
[Закрыть], и помадой, подаренной Рудольфом в дополнение к духам и платьям, сделала рот вызывающим и жестоким.
Рудольф открыл неподъемную на вид дубовую дверь, и прямо навстречу Стази шагнул генерал все в том же стальном мундире с серебряным аксельбантом.
– Mein Sohn hat von Ihnen geschrieben, Fraeulein. Wir Gersdorfer haben uns schon immer durch unsere Extravaganz ausgezeichnet und uns vom Durchschnitt abgehoben. Eine Slawin, eine Adelige – duchaus sehr interessant. Sehen Sie, ich teile die ueblichen Ansichten nicht und die Schoenheit einer Frau besteht meiner Meinung nach nicht in ihrer Rasse.[56]56
– Сын писал мне о вас, фройляйн. Мы, Герсдорфы, всегда отличались экстравагантностью и поднимались над условностями. Славянка, дворянка – вполне, вполне интересно. Я, видите ли, не разделяю известных воззрений, и прелесть женщины заключается не в ее расе.
[Закрыть]
– Ihre Sprache fuehrt Sie irgendwann so oder so hinters Gitter,[57]57
– Ваш язык когда-нибудь все-таки приведет вас в определенные места.
[Закрыть] – усмехнулся Рудольф.
– Ich habe schon ueber siebzig Jahre auf dem Bucke und mein Gift immer dabei.[58]58
– Мне восьмой десяток, и мой цианат всегда со мною. Прошу.
[Закрыть] – Он кивнул в сторону необозримого стола, на котором терялось и серебро, и хрусталь, и полотно салфеток. – Das Essen passt uebrigens nicht zum prunkvollen Geschirr.[59]59
– Меню, впрочем, несколько не соответствует сервировке.
[Закрыть] – Генерал сел первым и заткнул салфетку за ворот мундира. – Entschuldigen Sie bitte, Fraeulein, dass ich Sie derart intensiv anschaue, aber Sie verstehen selbst, dass ich das Recht auf meiner Seite habe – ich bin Gastgeber, alter Mann und Sieger.[60]60
– Простите, если буду рассматривать вас чересчур откровенно, фройляйн – на моей стороне, сами понимаете, право хозяина, возраста и победителя.
[Закрыть]
– Ich glaube, dass das in meiner Situation nicht das Schlimmste ist. Sie sind fuer mich auch sehr interessant,[61]61
– Я думаю, в моей ситуации – это не самое страшное. Вы тоже мне очень интересны.
[Закрыть] – смело ответила Стази.
– Oho, was fuer ein schwaebischer Akzent, Fraeulein?[62]62
– Эге, что за швабский акцент, фройляйн?
[Закрыть]
– An der Universitaet habe ich mich auf Moerike spezialisiert, Herr General.[63]63
– В университете я специализировалась на Мёрике, генерал.
[Закрыть]
– Ah, ein verantwortungsloser Maerchenerzaehler. Bloedsinn, Bloedsinn, besser haetten Sie Bismarck gelesen.[64]64
– А, безответственный сказочник! Бредни, бредни, читали бы лучше Бисмарка.
[Закрыть]
– Meines Wissens nach wurde er bei uns an den Militaerakademien durchgenommen.[65]65
– Его, я полагаю, изучали у нас в военных академиях.
[Закрыть]
– Und schlecht wurde er durchgenommen, will ich Ihnen sagen. Ansonsten wuerden sie nun nicht mit den Haenden die Kehle des Gegenuebers umklammernd auf den Feldern liegen. Was fuer ein Unsinn! Der Krieg zwischen der unverwuestbaren, maennlichen Seite der Ordnung und der Weiblichkeit, Opferbereitschaft, Tapferheit hat keinen Sinn. Sie muessen immer und ueberall vereint sein und nicht kaempfen. Nur diese Vereinigung besiegt die ganze Welt![66]66
И плохо изучали, замечу вам! Иначе не валялись бы теперь по всем полям, вцепившись друг другу в глотку. Какой абсурд! Война между железным мужским началом порядка и женственностью, жертвенностью, доблестью, в то время как они всегда и везде должны объединяться, ибо только такой союз покорит им весь мир!
[Закрыть] – Рудольф предостерегающе закашлялся, но старик пропустил предупреждение мимо ушей. – Glauben Sie mir, Fraeulein, dass ich nachts nicht schlafen kann, weil mich das Leiden laesst? Und mein Dummkopf, der von noch groesseren Dummkoepfen erzogen wurde, glaubt mir nicht Elementare Metaphysik, Fraeulein. Egal wer diesen Krieg gewinnt, es wird kein Sieg des Volkes, sondern ein Sieg des Staates sein. Die Nationen verlieren mit Sicherheit, obwohl trotzdem alle glauben werden, dass jemand gewonnen hat. Der Mensch, der Arier und der Slawe hat verloren, weil er der Wahl beraubt wurde. Die Wahl besteht nicht darin, die Seite zu waehlen, sondern darin, die Bestimmung der Vereinigung zu realisieren und zu gewinnen.[67]67
– Поверите ли вы, фройляйн – ибо мой оболтус, выкормленный еще большими оболтусами, мне не верит! – что я ночами не сплю, мучимый этим. Элементарная метафизика, фройляйн. Кто бы ни победил в этой войне, она станет победой государства, а не нации. Нации, в конечном счете, проиграют ее, хотя все будут верить, что кто-то все-таки выиграл. Человек, ариец и славянин, проиграл, ибо его лишили выбора, а ведь выбор заключается не в том, на чью сторону встать, а в том, чтобы осуществить свое предназначение слияния и победы…
[Закрыть]
– In diesem Fall moechte ich auf etwas trinken,[68]68
– В таком случае у меня тост.
[Закрыть] – бледнея от собственной наглости, подняла бокал Стази. – Ich schlage Ihnen, Herr General, vor, auf diese Vereinigung zu trinken, ueber die sie so ausdrucksvoll gesprochen haben. Trinken wir auf Ihren Sohn und mich. Auf den Sieg der Metaphysik ueber die harte Realitaet.[69]69
– Я предлагаю вам, генерал, выпить за то самое слияние, о котором вы столь красноречиво говорите, в виде вашего сына и меня.
[Закрыть]
Рудольф прикусил губы, но старый Герсдорф вскинул подбородок.
– Prosit![70]70
– Будьте здоровы.
[Закрыть] – согласился он. – За победу метафизики над грубой реальностью.
Но грубая реальность неожиданно снова заявила о себе. В зал вошел ординарец Рудольфа и отрапортовал, что его приказание выполнено. Рудольф усмехнулся, покосился на отца и махнул рукой. Появился худощавый, как показалось Стази, старичок с бородкой, в поношенной форме советского генерала.
– Und was ist das?[71]71
– Это что еще такое?
[Закрыть] – вскинул брови барон.
– Das ist nochmals ein Russe. Ein Kriegsgefangener aus dem Offizierslager Hammelburg. Er ist direkt in unsere Arbeit involviert. Ich dachte, dass Sie und die beiden Landseigenen daran interessiert sein koennten[72]72
– Это еще один русский. Военнопленный из офлага Хаммельбург. Он непосредственно связан с нашим делом. Я подумал, вам будет интересно… да и обоим соотечественникам тоже.
[Закрыть], – спокойно пояснил Рудольф, как будто русские военнопленные сидели за столом в замке каждый день, и спокойно пригубил херес.
– Wie hat Dich der Umgang mit den Russen veraendert, [73]73
– Как общение с русскими меняет тебя.
[Закрыть] – усмехнулся генерал. – Frueher haettest Du mich wenigstens um Erlaubnis gebeten. Lassen wir es gut sein, heute ist ein Tag fuer alle. Schickt ihn erst mal ins Badezimmer. Der Kastellan soll ihm etwas Huebscheres zum Anziehen suchen und wir fuehren in der Zwischenzeit unser interesstes Gespraech weiter.[74]74
– Раньше ты спросил бы у меня хотя бы разрешения. Ладно, сегодня день для всех. Только сперва отправьте его в ванную, и пусть кастелян поищет что-нибудь поприличней. А мы пока продолжим нашу весьма занимательную беседу.
[Закрыть]
Стази вдруг почувствовала, что с радостью поменяла бы сына на отца.
Когда через час старичок, одетый в явно великоватый ему потертый егерский костюм, появился в зале, Стази увидела, что он не такой и старик, а человек возраста ее отца. Она радостно улыбнулась ему, но вместо благодарности он ответил нехорошим и недобрым взглядом.
– Soll der russische General sich erst mal setzen, etwas essen und, wie es sich gehoert, Gott danken.[75]75
– Что ж, пусть ваш генерал прежде сядет и как следует закусит во славу Господа нашего Иисуса Христа.
[Закрыть]
Генерал сел, но к еде, однако, не притронулся. Старый барон долго и с откровенным любопытством разглядывал гостя. Все молчали.
– Nun, es ist natuerlich dumm, dass Sie das Essen ablehnen, aber ich kann Sie verstehen. Denken Sie aber daran, dass Sie mich auf diese Weise nicht als Deutschen oder Ihren Feind, sondern als Gastgeber beleidigen.[76]76
– Ну ваш отказ от еды хотя и глуп, но мне понятен. Прошу только учесть, что этим отказом вы обижаете меня не как немца и вашего врага, а как хозяина дома.
[Закрыть]
– Иван Алексеевич, ведь вы же сын священника, а сегодня такой праздник, – не выдержал Рудольф.
– С нами Бог! – выдохнул советский генерал и опорожнил рюмку айнциана[77]77
Немецкая яблочная водка.
[Закрыть]. – Вы привезли меня сюда в качестве живого экспоната, штандартенфюрер? Тогда почему меня? Есть экземпляры поинтересней.
– Вы достойный человек, Благовещенский, и я хотел бы, чтоб именно вы высказали моему отцу ваши взгляды на наше дальнейшее сотрудничество.
«Значит, не я одна! – На мгновенье Стази стало легко. – И это ведь не лейтенантик какой-нибудь, генерал-майор все-таки!»
– Что ж, я повторю. – Генерал внимательно посмотрел на Стази, словно только что ее увидел. – Поймите, русским абсолютна чужда мысль о солдатах-наемниках. И поэтому ошибочно было бы вербовать русских добровольцев для германской армии, к тому же в условиях вашей оккупационной политики, весьма антирусской.
– Und woher wissen Sie, dass wir antirussische Politik betreiben?[78]78
– А откуда вам известно про ее антирусскость?
[Закрыть] – перебил барон.
– В лагерь каждую неделю прибывает пополнение. И, заметьте, настроено оно уже куда более негативно к немцам, чем мы, попавшие в плен в первые месяцы войны. Так вот. История показала, что мы готовы бороться за освобождение своей родины от сталинской деспотии. Но для этого нужно улучшить положение в лагерях военнопленных, а также изменить отношение к населению в занятых областях. Тогда, и только тогда возможны русские добровольческие соединения.
– Der Gefreite wird das niemals tun. Da hast Du ihn falsch eingeschaetzt, Rudolf,[79]79
– Ефрейтор никогда не пойдет на это. Ты поставил не на ту лошадь, Рудольф.
[Закрыть] – отрезал старый Герсдорф.
– Wir werden sehen![80]80
– Это мы еще посмотрим!
[Закрыть] – запальчиво огрызнулся Рудольф и обернулся к русскому. – Политику – да, мы изменить не можем, но мы можем попытаться в военной области создать фактор, который повысит боевую силу фронтовых частей. А это, в свою очередь, может быть, вынудит политиков к пересмотру их нынешних установок.
– Но никаких наемников, – повторил генерал и сам налил себе еще айнциана. Щеки его порозовели. – И я вот что еще скажу, мне терять нечего. Да, мы сейчас в лагере чувствуем себя освобожденными от сталинского режима, который ни к коммунизму, ни к социализму отношения давно не имеет. За это мы вам благодарны. Но что дальше? С вашими методами вы войну никогда не выиграете, не говоря уже о том, чтобы завоевать русский народ. Prosit. – И он выпил третью рюмку. – А теперь, прошу вас, отдайте мне мою одежду, и я отправлюсь восвояси. Не могу же я прийти в лагерь таким пугалом. Я, извините, русский офицер, войну прошел…
Рудольф вызвал ординарца, и генерала увели.
– Mhmm… Verstaendlich… Und wenn all diese ideologischen Fantasien die Stimme des Verstands besiegen?[81]81
– М-да… Наглядно… А если все же идеологические фантазии одержат верх над голосом разума?
[Закрыть] – затянулся крепкой сигаретой барон и сам же себе ответил: – Dann koennte man nur noch sagen, dass das eine Verruecktheit ist.. Es kommt tatsaechlich vor, dass die Verrueckheit geheilt werden kann. Aber dazu darf man den Patienten nicht aus dem Krankenhaus entlassen. Genau so…[82]82
– Тогда остается лишь сказать, что это было бы сумасшествием. Бывает, правда, что и сумасшествие излечивается, – только для сего пациента следует держать в больнице. Да-с…
[Закрыть]
– Meinen Sie den Fuehrer?[83]83
– Вы имеете в виду фюрера?
[Закрыть]
– Ich habe Hitler nie erwaehnt. Ich sprach ueber die Verrueckten.[84]84
– Я никогда не называл Гитлера. Я говорил о сумасшедших.
[Закрыть]
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?