Текст книги "Генерал"
![](/books_files/covers/thumbs_240/general-85443.jpg)
Автор книги: Дмитрий Вересов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
7 ноября 1941 года
Под утро ему приснилась Наталья. Она спускалась по Молочному валу, и волжский ветер колоколом поднимал разноцветное платье над стройными ногами. Лепетали березы, солнечный свет пятнами метался по тротуарам, по ее лицу, по старинному ридикюлю. Наталья была холодна и далека, как всегда. Честный, во всяком случае старавшийся быть таким перед собой до конца, Трухин никогда не мог объяснить себе этого брака. Женщины его любили, и он прекрасно знал эту свою власть над ними: власть щедрой души, породы и той спокойной уверенности, которая пленяет существ послабее. Наталья досталась бы ему и так. Что таилось на самом дне этого поступка? С детства веками прививавшаяся обязанность продолжения рода – обязанность перед Богом, государством и семьей? Но все это советская власть давно перечеркнула и ничего не требовала. Может быть, ему не давал покоя пример Коки, женившегося именно из долга и традиции на девушке из хорошей дворянской семьи? Или им двигало жалкое чувство иметь свой обустроенный угол, место, где на старости лет преклонить голову? Но до старости в существующих обстоятельствах он дожить не рассчитывал, а обустроить угол Наталья вряд ли была способна. Да и таких статных, полнокровных женщин он никогда не любил… Но теперь за его необъяснимый поступок будет расплачиваться она. Как расправлялись на родине с ЧСИРами[46]46
Члены семьи изменников родины.
[Закрыть], Трухин знал не понаслышке.
А Наталья все спускалась вниз и не могла спуститься, словно между нею и берегом стояла невидимая преграда. Он оглянулся на секунду, посмотреть, что же мешает ей подойти к причалу, а когда обернулся, то увидел за собой не причал, а раскаленное стрельбище, щиты и слепящие, белые, ни единой пулей не задетые мишени на них. «Попадание – ноль, товарищ народный комиссар!» И ехидный голос из-под усов щеточкой всесильного маршала, не умеющего на бумаге двух слов связать: «Что ж, товарищ, ставлю вам такой же большой ноль, как вы сами!» И навстречу ему по валу шла уже не Наталья, а катился огромный жирный ноль, все давя и калеча на своем пути…
Барак поднимался. Сегодня был его день обхода участка и выноса трупов. Странные люди немцы: неужели они взяли его в эту похоронную команду только за рост? Или по дурацкому заступничеству Штрикфельда они думают, что он будет шарить по карманам и таким образом улучшать свой паек? Или драгоценности будет снимать? Дико болел желудок. Одной гимнастикой старую язву не вылечишь. Сгибаясь от боли, Трухин застегивал мундир, с иронией думая о том, что лучше было б попасть в плен зимой в полушубке и валенках, чем в летней форме, которая теперь не спасала даже от ненавязчивых баварских морозцев. И все же он заставил себя выйти на улицу, чтобы как ни в чем не бывало проделать свои мюллеровские[47]47
Система немецкого врача Мюллера, популярная в России до революции.
[Закрыть] упражнения, помнимые телом еще с гимназических уроков. Однако на улице, несмотря на темень и начинавшийся дождь, было оживленней, чем обычно. Приглядевшись, можно было заметить, что волны народа хаотично, но неуклонно катятся к зданию комендатуры. Трухин заставил себя доделать упражнения до конца, навсегда запомнив урок матери. Когда-то еще совсем крошечным мальчиком в матроске и козловых башмаках с пуговками он шел с ней по Русиной. Неожиданно все гуляющие ринулись вперед и спустя несколько минут навстречу уже не спеша, степенно шли счастливчики, прижимая к груди бутылки с ситро – напитком, появившимся только этим летом. Он потянул мать за руку и ускорил шаг, но та нарочно пошла еще медленней. Сердце его разрывалось от желания и обиды, но прохладная материнская рука, затянутая в шелк, держала его спокойно и властно… Ситро им досталось, но слова матери запомнились навсегда: «Порядочный человек никогда не бежит с толпой. Поспешность – есть дело дьявола».
На щите у комендатуры под полуслепым фонарем развевался первый номер газеты «За Родину». Это было их детище, рожденное в бесконечных спорах. Одни требовали только информации, другие хотели развернутого анализа того, как и почему большевики смогли захватить власть. Пришлось пойти на компромисс. Впрочем, как и предполагал Трухин, пленные гораздо живей реагировали на предложение вступать в ряды новой партии. Лейтенантам и майорам, мало разбиравшимся – да и не очень-то хотевшим разбираться – в сложностях политики, не видевшим в жизни ничего, кроме советского строя, предложение сверху оказаться частью какой-либо организации, было понятно и привлекательно. Оно успокаивало, давало надежду, создавало хотя бы иллюзию некоей защищенности.
«Да, с ними еще возиться и возиться, – думал Трухин молча и, как всегда, отдельно стоя в мигающем свете. – Чтобы создать из полуграмотных, без стержня людей настоящую армию… боюсь, понадобится не месяц и не два, как думают лихие умники вроде Мальцева».
К нему незаметно подошел Благовещенский, за несколько месяцев лагеря окончательно потерявший военную выправку и ставший с виду настоящим сельским дьячком. Впрочем, его интеллигентность и логика никуда не исчезли. Некоторое время они оба с любопытством смотрели на реакцию подходивших и уходивших. Немцы не препятствовали, не гнали на работу, и было ясно, что фон Зиверс и периодически наезжавший в Хаммельбург Штрикфельд тоже поработали изрядно.
– И все ж, Федор Иванович, думаю, немцы готовы только на то, чтобы пар выпускать. Ну не верю я, сердцем, нутром своим русским не верю, что пустят они нас воевать. Куда-нибудь в Италию – это за милую душу, а вот чтоб на русский фронт… Русский человек ведь непредсказуем.
– Ну, милый мой Иван Алексеевич, зачем же сразу на фронт? Никто этого нам и не позволит, согласен. Но я, например, хочу предложить – и уже начал писать пару статеек на эту тему – создать из особо проверенных военнопленных небольшие группы и забрасывать их в тылы Красной армии. А там под антисталинскими лозунгами, разумеется, они будут, во-первых, готовить почву для повстанческой деятельности местного населения и, во-вторых, проводить диверсии на коммуникациях.
Благовещенский потеребил редкую бороду.
– Вроде и хорошо, но ведь этим, как я понимаю, немцы и сами прекрасно занимаются. Про полк «Бранденбург»[48]48
800-й полк особого назначения (с 1943 г. – дивизия) «Бранденбург» – специальное подразделение германских вооруженных сил, созданное в 1940 г. на основе батальона особого назначения по инициативе гауптмана Теодора фон Хиппеля, при активном участии руководителя абвера адмирала Вильгельма Канариса. Свое название подразделение получило по месту дислокации – Бранденбургу, прусскому региону Германии, граничащему с Берлином на востоке. На завершающем этапе Второй мировой войны, весной 1945 г., «Бранденбург» вошёл в состав корпуса вермахта «Великая Германия». Спецгруппы подразделения в высшей степени эффективно отработали в ключевых этапах практически всех крупных операций вермахта.
[Закрыть] слышали?
– Слышал. Уже в лагере, правда. Но все-таки смею надеяться, что русский лучше проймет русского. Да и это не главное. На самом деле задумка у меня гораздо серьезней. Нам, новой России, нужна гарантия от иностранной оккупации – гарантия любой ценой. Я так и намерен написать, без обиняков: армия в новой России будет существовать для обеспечения ее безопасности и ведения борьбы с капитализмом.
– Простите… – Благовещенский как-то растерялся. – С каким капитализмом? Европейским?
– Да нет же! – Боль снова полоснула по желудку, и Трухин невольно чуть повысил голос. – Под капитализмом в данном случае я подразумеваю неограниченную и безжалостную эксплуатацию народа со стороны несознательных частных лиц, которые непременно найдутся, и государства.
– Далеко мыслите, Федор Иванович.
– А иначе все это не имеет смысла. И именно поэтому второе, и главное, мое предложение заключается в том…
– А где тут в партию записывают? – прервал его плечистый, несмотря на голод, парень в накинутой солдатской шинели.
– Думаю, вам в первую очередь надо обратиться в комендатуру к зондерфюреру Зиверсу.
– Зондеру? Какого хрена?! Я так думал, это же русская, наша партия, при чем тут фюрер-то?
– Осторожнее, Федор Иванович, ой, осторожнее, – рассмеялся Благовещенский. – Вот он, русский человечек-то: чуть не по нему – и прощай. Русская партия, русская, – положил он руку на обшлаг шинели. – Ступай, голубчик, во второй барак и найди там… ну хоть Зыбина Ефима Сергеевича, к нему и обратись. Внимательно слушаю вас, Федор Иванович.
– Да-с… Главная моя мысль – уже этой зимой войскам вермахта на нашем фронте должны быть приданы крупные добровольческие части всех родов войск.
– А вы знаете, что немцы у Москвы? – неожиданно вмешался в их разговор Сергей Болховский, недавно ставший секретарем президиума.
Трухин поморщился: вся это партийная иерархия была ему крайне неприятна, и мирило с ней только то, что никакие посты в партии, как и собственно членство, не давали никаких привилегий и не влияло на условия пребывания в офлаге. И к Болховскому у него было двойственное отношение: с одной стороны, дворянин, хорошей фамилии, но с другой – актеришка, что он смыслит в военном деле…
– Это они говорят.
– Ну почему же? У нас худо-бедно есть некая связь с военнопленными других стран, у них пресса, радио.
– Пусть будет по-вашему, под Москвой. Но я не мальчик, и в Академии не штаны, простите, протирал. А потому заявляю вам со всей ответственностью: весной будущего года восточный фронт будет существовать! Будет – и еще как!
Собеседники промолчали. Дождь припустил сильнее. Все трое быстро повернулись к своим баракам. Лагерь был уже почти пуст. За роскошь чтения русской газеты немцы, видимо, лишили пленных утренней баланды.
У поворота одной из импровизированных улиц, где было совсем темно, Трухина окликнул тихий голос:
– Товарищ генерал-майор!
– Что вам нужно?
На углу серела бесформенная фигура, держа руку под намокшей плащ-палаткой. «А вот убил бы он меня сейчас – и никаких больше проблем, – мелькнуло у Трухина. – И свой бы убил, не немец…» Но спасительный грех этой мысли не успел окончательно оформиться в слова, как фигура по-кошачьи придвинулась и сунула в руки Трухина что-то шершавое, рассыпающееся, забыто пахнувшее.
– Это вам… югославы… сказали, раз вы… русской императорской армии… Да берите, промокнут же! – почти зло пробормотала фигура и тут же исчезла за углом барака.
Прижимая к мундиру подарок, Трухин вошел в барак.
На его больших ладонях лежала горсть пористых белых сухарей. Спазм снова сжал желудок, и Трухин поспешно рассовал сухари по карманам. А через десять минут, выстроив свою похоронную команду, он с бесстрастным лицом разделил сербские сухари ровно на пять частей по количеству своих бойцов.
ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА
Из истории Второй костромской мужской Гимназия (посл. треть XIX, нач. XX в.; ул. Еленинская, д. 12)
«Рубленое с остатком», обшитое тесом здание с кирпичным цоколем – образец деревянной застройки города периода эклектики. Оно было построено в 1872 г. и принадлежало Костромскому Дворянству. В 1900 г. в нем размещалось военное собрание Костромского Дворянства. В 1905 г. этот «дворянский дом» был безвозмездно передан для гимназии. При этом, вероятно, частично переделаны интерьеры. Здесь размещались пять классных комнат, рекреационный зал, учительская, канцелярия, физический класс, помещение для служителей. Первоначально гимназия была общественной и управлялась комитетом, состоявшим из избранных представителей дворянства, губернского земства и городской думы. С 1913 г. она стала казенной и получила название Костромской 2-й гимназии.
Директором гимназии был крупный педагог А. Н. Рождественский (1852–1930). В числе ее учеников были: нейрохирург Н. М. Волынкин (1903–1969), энтомолог В. В. Гуссаковский (1904–1946), орнитолог А. М. Промптов (1898–1948), танкостроитель Н. Вс. Барыков (1900–1966) и др. деятели науки. Гимназия была закрыта в 1918 г.
Асимметричная композиция здания состоит из одноэтажного прямоугольного в плане объема, выходящего на красную линию улицы, и примыкающей сбоку более узкой двухэтажной пристройки. Обе части дома завершены вальмовыми кровлями. Силуэт основного объема усложнен крупным треугольным фронтоном на поперечной оси со стороны улицы. Главный фасад симметричен по композиции, разделен выступами перерубов на три части. В центре расположен вход, который фланкируют пары тесно поставленных окон. На боковые части фасада приходится по три окна с более широкими простенками. Все окна обрамлены профилированными наличниками и имеют подоконники с поясом зубчиков. Окна средней части выделены высокими щипцами, украшенными нарядной накладной и сквозной резьбой. Завершения окон в боковых крыльях фасада объединены в непрерывный фриз с пропильным орнаментом, над которым по осям проемов помещены небольшие щипцы. Профилированный венчающий карниз обогащен резным подзором. Вход выделен двускатным деревянным зонтом. Его фронтон усложнен арочным вырезом со свисающими гирьками, а тимпан заполнен резным орнаментом. Центральное пространство здания занимает просторный рекреационный зал, разделенный широкой многоцентровой аркой на две половины. В остальных частях дома внутренняя планировка сильно переделана. Сохранились тянутые карнизы потолков.
15 ноября 1941 года
Стази сидела перед старинным зеркалом с легкой патиной времени, которая, вероятно, даже самое обыкновенное лицо делала загадочным и прекрасным. Она медленно водила серебряной щеткой по пепельным волосам, и ей казалось, что она смотрит какое-то кино про былую жизнь. Вот она, девочка из советской коммуналки, уже неделю живет в замке шестнадцатого века, где за стрельчатыми окнами полыхает, словно нет никакой войны, роскошная осень, а внизу снуют слуги, будто сошедшие со страниц классических романов. Но чем она заплатила за это – разве предательством? И разве она уже совершила это предательство? И предательство ли это? Но осознание шаткости своего положения, спрятанное Стази далеко-далеко в глубь души, все же придавало всем ее поступкам, поведению и мыслям какую-то двусмысленность и призрачность. Порой, глядя в зеркало, она с ужасом отшатывалась, видя не свое умытое лицо, а ту маску, с которой ее привели к усталому офицеру, который и определил ее в переводчицы, «сортировать Ванек», – белая, мертвая, с подтеками крови и губами в крови. О, лужская кровавая вода! Стази родилась в городе на реке и умерла на другой реке, и теперь в этой своей призрачной жизни по ту сторону Леты, словно по насмешке судьбы, снова оказалась на реке – мелко вьющейся, капризной Заале…
Первые минуты в машине Стази вообще ничего не видела, ощущала лишь резкий запах новой кожи, духов и сигар. Запах был совершенно чужой и в то же время порочно-манящий. Куда и зачем ее везут? В какую-нибудь таинственную фашистскую разведшколу, про которые ходили глухие слухи, когда она в Ленинграде десять дней якобы готовилась к роли военной переводчицы? Поговаривали, что там готовят каких-то суперагентов, владеющих всевозможной техникой и способных убивать чуть ли не взглядом. Но она не роковая красавица и не спортсменка – да и с техникой не в ладах. Или ее просто отдадут в бордель, чтобы подслушивать и потом сообщать в гестапо? Так для этого с радостью найдется масса молодых немок. О каком деле говорил тот пожилой офицер? Какое у немцев еще может быть дело, кроме разгрома Союза?
«Хорьх» вылетел из города в рапсовые поля, и только тогда Герсдорф, не оборачиваясь, сказал:
– Я понимаю ваше состояние. Но бояться не следует.
– С чего вы взяли, что я боюсь? – холодно ответила Стази.
– От вас пахнет страхом, как от травимого зверя. Знаете, испуг гонит адреналин, и пот начинает пахнуть страхом. Для охотника, кем бы он ни был, это знак, что жертву надо гнать и добивать.
– Так убейте меня сейчас, зачем еще куда-то ехать?
– Когда и если будет надо, мы так и сделаем, – рассмеялся Герсдорф. – А пока… лучше расскажите о себе.
– Все написано в досье.
– Разумеется. Но мне интересен ваш рассказ. Со всеми нюансами, до которых нет дела этим простакам из вермахта.
– О личной жизни? – усмехнулась Стази.
– И о ней. Но больше – о вашем самоощущении в вашей стране. О ее бедах. О ее достоинствах.
– Вы боитесь не победить?
– Нет, не боимся. Почти вся европейская часть Союза в наших руках. Всего за четыре месяца. Дух войск высок, изобретательность нашей тактики неисчерпаема…
– Знаю, видела, – огрызнулась Стази. – Хорошо, я расскажу. Но, только если вы ответите мне на один вопрос.
– Браво, фройляйн! Вы ставите условия! Я, кажется, не ошибся в своем выборе! – Снежные зубы Герсдорфа сверкали не хуже горных вершин, вспыхивавших на закате вдали. – Слушаю.
– Что с Ленинградом?
Герсдорф задумался.
– Петербург? Группа армий «Север» не моя епархия. Впрочем, пока ничего. Регулярные обстрелы дальнобойными орудиями с максимально близкого расстояния, авианалеты как фугасными, так и зажигательными бомбами, дабы увеличить площадь пожаров. Думаю, смертность высокая…
Стази зажмурилась, представив по хроникам об Испании и Англии, широко показываемых перед войной, как ее дом, сиреневый от пыли, оседает, забирая с собой ее детство, ее жизнь… И ощущение липкого, совершенно уже нечеловеческого ужаса снова охватило ее.
– Вы что-то недоговариваете! – вдруг вырвалось у Стази помимо ее сознания и воли.
– Хм… Пожалуй. Наша основная надежда… – Герсдорф вдруг резко обернулся. – Не в моих интересах сейчас говорить это вам. Потом. Когда вы докажете делом… Зато теперь у меня есть крючок, моя стеклянная рыбка. – Он улыбнулся вполне добродушно. – Сейчас мы приедем ко мне, это родовое поместье, хотя и терпеть его не могу. Отцу уже много раз предлагали на выбор поместья в гораздо более приятных местах, но он держится за этот раритет исключительно из баварского упрямства.
И Стази снова стало не по себе от видения этакого Кощея Бессмертного, безвылазно сидящего в своих развалинах и раскидывающего сети для ловли и умертвления всего живого вокруг. Но она заставила себя вспомнить, что отныне ей уже всё – всё равно, что она стеклянная, то есть ничего не чувствующая и ко всему равнодушная. И она рассказала всё: про исчезнувшего отца и его друзей, поверивших новой власти, про то, как на ее глазах уродовался прекраснейший в мире город, как уничтожали храмы, как быстро и прочно воцарилось вокруг племя хамов, о которых говорил Мережковский, и о том, как душно и страшно – а главное бессмысленно – было жить…
Уже вечерело, когда они по ухоженной каштановой аллее въехали в мощенный булыжником двор, темный от застилающих солнце башенок.
– Замок Бадфельд[49]49
«Бадфельд» в переводе с немецкого – поле для купания, для куророта.
[Закрыть] – здесь вокруг действительно сплошные курорты и курортики, – вздохнул Герсдорф. – Вокруг на километры не найдешь леса, одни поля да ручьи. Abel, begleiten Sie Fraeulein… zum Beispiel ins Gaestezimmer im zweiten Stock[50]50
– Абель, проводите фройляйн… ну хоть в гостевую третьего этажа.
[Закрыть].
– Jawohl, Herr Standartenfuehrer! Herr General ist zur Zeit auf einer Inspektionsreise in Friesen und kommt in ein paar Wochen wieder zurueck.[51]51
– Слушаюсь, ваше… штандартенфюрер! Герр генерал уехал с инспекционной поездкой под Вризен и будет через пару недель.
[Закрыть]
– Тем лучше, – усмехнулся Рудольф, – Любопытно, как советская девушка будет чувствовать себя в средневековом склепе. Kurt, Badewanne, Abendessen. Post.[52]52
– Курт, ванну, ужин, почту.
[Закрыть]
Два дня никто Стази не трогал и никуда не вызывал. Полковник будто растворился в многочисленных переходах, лестницах и залах замка. Стази подавали еду молча, она выходила в замковый двор и старинный парк, обнесенный каменной оградой из небольших валунов. Словно принцесса, попавшая в замок чудища, мрачный, но необъяснимо манящий. И на третий день в этих холодных, порой пропахших мышами помещениях Стази вдруг открыла в себе какую-то неизведанную часть свой души – часть, стремящуюся к аскезе и жестокости. Она ужаснулась, но времени, чтобы осознать эти новые ощущения, не оказалось. Ее вызвали вниз к Герсдорфу.
– Ваши впечатления? – улыбнулся он.
– Противоречивые, – честно ответила Стази.
– Мне лично всегда несколько не по себе здесь. Возможно, от того, что один предок занимался военной хирургией, и все стены пропитаны стонами и кровью. Другой же убежал сюда после битвы под Лейпцигом, и позор поражения здесь тоже присутствует. Иными словами – я предпочитаю фронт. Куда и уезжаю сегодня же. Ваше же дело пока – вспомнить фамилии, по возможности, полки всех сослуживцев вашего отца, иных ваши знакомых из бывших и, может быть, даже тех, кто так же, как вы, ненавидит советскую власть. Но ненавидит не слепой и убогой ненавистью раба, а осознанной и мудрой ненавистью, которая приносит добрые плоды.
– Вы – разведчик?
– Какая вам разница? Я люблю свою родину, как вы свою. Через пару недель я надеюсь вернуться, и тогда мы займемся делом. Работайте спокойно, здесь вас никто не тронет.
Спустя несколько минут урчанье машины стихло, и Стази осталась одна.
Она вышла в сад, чтобы избавиться от морока замка. Ей надо, очень надо понять, что же ей предлагают. Момент нравственного выбора тяжел для каждого человека, но для человека на чужбине, в плену, одинокого и без убеждений он тяжел вдвойне и втройне. Наедине с собой можно было разбить стеклянный кокон и посмотреть на все пристрастно и страстно, как это Стази делала всю жизнь. О, если бы советская власть, при которой ее угораздило родиться да еще, как говорил Пушкин, с умом и талантом, затрагивала только ее! Тогда все можно было бы пережить. Но зрелище оболваненных, ни в чем, кроме своей неразвитости, не повинных людей было чудовищно. Но, может быть, больше этого душу Стази жгла уничтоженная, замененная суррогатом великая русская культура, культура, всегда во главу угла ставившая человека. А теперь человека не стало, осталась хитрая подленькая идея – и люди, ее эксплуатировавшие, по большей части оказывались эгоистами, если не откровенными мерзавцами.
Но на другой чаше весов был враг. Враг, убивавший этих несчастных, поверивших в ложь. И не новую ли ложь предлагает этот враг?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?