Текст книги "Мозгоправы. Нерассказанная история психиатрии"

Эти реакционно настроенные врачи критиковали психодинамический подход психиатров – приверженцев романтизма, причем иногда в довольно жесткой форме. Они обвиняли натурфилософов в «абсолютной потере связи с реальной жизнью» из-за того, что те погрузились в «рассуждения о мистических и трансцендентных мирах».

К середине девятнадцатого века новое поколение докторов отважно пыталось сократить растущую пропасть между психиатрией и ее сиамским близнецом – неврологией, которая пользовалась все большим и большим уважением. Это была первая волна биологической психиатрии. Сторонники данного подхода исходили из того, что ментальные расстройства вызваны физическими аномалиями в мозге, которые можно выявить. Во главе этого движения стоял немецкий психиатр Вильгельм Гризингер, который с уверенностью заявлял, что «все поэтические и идеалистические представления о сумасшествии несут в себе наименьшую ценность». Он получил образование врача и ученую степень под руководством Иоганна Шёнлейна – выдающего немецкого патологоанатома, прославившегося укреплением доверия к терапии внутренних болезней. Он настаивал на том, что при постановке диагноза следует опираться на два источника информации: врачебный осмотр и лабораторные анализы биологических жидкостей и тканей.

Гризингер попытался создать такую же эмпирическую основу для постановки психиатрических диагнозов. Он составлял перечни симптомов, которые появлялись у больных в лечебницах для душевнобольных, а после их смерти проводил вскрытие и изучал мозг. Гризингер использовал данные исследований, чтобы разработать лабораторные анализы для живых пациентов. Он создал опросник с четкой структурой и определил последовательность врачебного осмотра, что в совокупности с анализами должно было помочь идентифицировать ментальное расстройство. По крайней мере, такую цель ставил Гризингер.

В 1867 году в первом выпуске собственного журнала Archiv für Psychiatrie und Nervenkrankheiten («Архивы психиатрии и заболеваний нервной системы») он заявил:

Психиатрия претерпела изменения в отношениях с другими направлениями медицины. Эти изменения основываются главным образом на осознании того, что пациенты с так называемыми ментальными расстройствами на самом деле являются людьми с заболеваниями нервов и мозга. Поэтому данная отрасль должна перестать считаться отдельной гильдией и прочно войти в состав общей медицины, стать доступной для всех медицинских кругов.

Провозглашение принципов биологической психиатрии стало источником вдохновения для специалистов новой формации. Полагая, что ключ к разгадке ментальных расстройств таится не в неуловимой душе и не в незримых магнетических каналах, а внутри мягких и влажных складок мозговых тканей, они провели огромное количество исследований, которые основывались на изучении под микроскопом мозга умерших. Психиатры, разбирающиеся в анатомии, связывали выявленные в мозге патологии с клиническими расстройствами (например, Алоис Альцгеймер обнаружил сенильные бляшки и нейрофибриллярные клубки, свидетельствующие о деменции). В связи с этим появились новые теории, например истерию, манию и психоз стали объяснять перевозбуждением нейронов.

Учитывая такие открытия, можно предположить, что психиатры, являющиеся последователями биологического подхода, наконец добились того, что их профессия стала опираться на науку и прочно стоять на ногах. В конце концов, в мозге ведь должны существовать отчетливые признаки ментальных расстройств, верно? Увы. Исследования первого поколения психиатров ни к чему не привели – словно фейерверк, который взлетел в небо, но не взорвался красивыми огнями. Несмотря на значительный вклад в неврологию, ни одна из биологических теорий девятнадцатого века, объясняющая психические заболевания, не нашла подтверждения в организме (за исключением болезни Альцгеймера) и не привела к прорыву в психиатрии. Ни одна из них не оказалась верной. Как бы тщательно приверженцы биологического подхода ни всматривались в борозды коры головного мозга, его извилины и доли, как бы старательно ни изучали образцы тканей, они не могли найти конкретные и последовательные отклонения от нормы, которые свидетельствовали бы о психическом заболевании.

Пусть у Гризингера были благие намерения, но читатель его Archiv für Psychiatrie und Nervenkrankheiten разбирался в ментальных расстройствах точно так же, как читатель «Доклада об открытии животного магнетизма» Месмера. Независимо от того, что именно врач считал причиной психического заболевания: магнетические каналы или возбужденные нейроны, в 1880-е годы объем фактических доказательств был одинаковым – нулевым. Несмотря на то что благодаря исследованиям мозга многие врачи девятнадцатого века получили профессорские звания, их работы не привели ни к серьезным открытиям, ни к появлению эффективной терапии, которая облегчила бы страдания больных.

С приближением 1900 года маятник приверженности разным концепциям вновь закачался. Безуспешные попытки психиатров, придерживающихся биологического подхода, приводили к тому, что их коллеги начали чувствовать досаду и бессилие. Один выдающийся врач отозвался о биологической психиатрии как о «мифологии мозга», а великий немецкий психиатр Эмиль Крепелин (к нему мы еще вернемся) назвал его «надуманной анатомией». Старания найти биологические основания для ментальных расстройств не увенчались успехом, и психиатрия еще больше отдалилась от других отраслей медицины, в том числе и географически.

До начала девятнадцатого века люди с серьезными психическими расстройствами могли оказаться в одном из двух мест в зависимости от состоятельности своей семьи. Если родители, супруг или супруга больного располагали значительными средствами либо занимали высокое социальное положение, то человек оставался в фамильном поместье. Иногда душевнобольного поселяли куда-нибудь на чердак, как, например, безумную жену Рочестера в «Джейн Эйр», чтобы скрыть недуг от общества. Но если несчастный был из семьи рабочих (или его родные были бездушны и черствы), то он оказывался на улице или в учреждении совершенно иного рода – сумасшедшем доме.

Согласно письменным свидетельствам тех времен, лечебницы до эпохи Просвещения представляли собой ужасные, грязные подземелья. (Наводящие страх изображения сумасшедших домов продолжат появляться в течение последующих двух веков. Эти подземелья станут одной из самых ярких проблем в психиатрии, а также послужат источником нескончаемых разоблачений для журналистов и причиной гражданских протестов.) Больных приковывали цепями, пороли, били палками, погружали в ледяную воду или просто запирали в холодные тесные камеры на несколько недель. По воскресеньям их выводили на потеху публике как чудаков и уродов.

Задачей первых психиатрических больниц являлось не лечение пациентов, а, скорее, насильственное отделение их от остального общества. На протяжении большей части восемнадцатого века ментальные расстройства не считали заболеваниями, вследствие чего они не попадали в поле зрения медицины. Страдающие такими недугами находились на равных с преступниками, которых сажали в тюрьмы. Людей с психическими расстройствами считали либо социальными девиантами, либо маргиналами, которые несут наказание свыше за непростительные деяния.

Заслуга по превращению сумасшедших домов из тюрем в психиатрические лечебницы во многом принадлежит французу Филиппу Пинелю. Его деятельность косвенно повлияла на выделение психиатров в отдельный класс специалистов. Первоначально Пинель прославился как медицинский журналист, который увлекательно описывал клинические случаи. Но в 1783 году его жизнь изменилась.

У Пинеля был близкий друг – студент юридического факультета из Парижа. У этого молодого человека появились симптомы заболевания, которое сейчас, скорее всего, определили бы как биполярное расстройство.

В его поведении возникли странности: то он с воодушевлением говорил, что вскоре станет самым известным и востребованным юристом во Франции, то впадал в уныние и хотел свести счеты с жизнью из-за ее бессмысленности. Студент начал думать, что священники могут читать его мысли и каким-то образом интерпретировать его жесты. А однажды ночью он убежал в лес в одной рубашке и умер от переохлаждения.

Это трагическое событие разбило Пинелю сердце. Он решил посвятить свою жизнь работе с психическими заболеваниями. Если быть точнее, начал изучать деятельность лечебниц для душевнобольных. Пинель намеренно их избегал, когда пытался помочь своему больному другу, ведь условия в них были нечеловеческими. В 1792 году Пинеля назначили главой парижского заведения для умалишенных в Бисетре. Он немедленно воспользовался своим положением и внес значительные изменения в условия содержания душевнобольных. Пинель предпринял беспрецедентный шаг и отказался от таких распространенных методов лечения, как применение слабительных, кровопускание и вызывание волдырей. Впоследствии он освободил больных от железных цепей в парижской больнице Сальпетриер.

Позднее Пинель пришел к выводу, что при соответствующем управлении лечебные заведения могут оказывать положительное влияние на пациентов. Немецкий врач Иоганн Христиан Рейль описал все, что необходимо для открытия учреждения, которое одобрил бы Пинель.

Для начала нужно выбрать безобидное название и расположить лечебницу в приятном месте, среди ручьев и озер, холмов и полей, окружив административное здание небольшими домиками. Сами пациенты, как и места их проживания, должны содержаться в чистоте. Питание больных должно быть легким: без спиртного и большого количества специй. Развлечения пациентов должны быть разнообразными, но не слишком продолжительными или будоражащими.

Описанные условия разительно отличались от условий в мрачных тюрьмах для нежелательных личностей, на которые были так похожи психиатрические лечебницы того времени.

Это породило движение по реформации подобных учреждений сначала в Европе, а затем и в США. Пинель был первым человеком, который стал бороться за то, чтобы режим внутри больниц способствовал укреплению у пациентов ощущения стабильности и формированию у них самообладания. В современном мире большинство психиатрических стационаров, в том числе в Нью-Йоркской пресвитерианской больнице/медицинском центре Колумбийского университета, придерживаются концепции Пинеля. В учреждениях существует ряд мероприятий, нацеленных на создание определенной структуры, поддержание дисциплины и личной гигиены.

Превращение лечебниц для душевнобольных в места, где пациенты могли восстановиться и получить помощь, привело к становлению психиатрии как отдельной отрасли. Чтобы сделать из тюрьмы, где с человеком жестоко обращаются, учреждение, где этому же человеку окажут медицинскую помощь, требуются врачи, которые специализируются на ментальных расстройствах. Именно тогда появилось первое распространенное название психиатров – алиенисты[7]7
  Аlien (англ.) – иностранец, чужак, чужеземец, чужой, чуждый, несвойственный, непривычный. Слово «алиенист» имеет тот же корень, что подчеркивает отдаленность психиатрии от других отраслей медицины того времени. – Примеч. пер.


[Закрыть].

Такое обращение появилось из-за того, что они работали в лечебницах, находящихся в сельской местности, вдали от других больниц, расположенных ближе к центру города. Это мешало психиатрам общаться с коллегами, занятыми в других отраслях медицины. Географическое отделение психиатрических больниц от клиник иного профиля в некоторых формах сохраняется и в двадцать первом веке. До сих пор существует деление на обычные и психиатрические лечебные учреждения. К счастью, последних становится все меньше.

На протяжении девятнадцатого века большинство психиатров были алиенистами. В лекционных залах университетов выдвигались и обсуждались психодинамические и биологические теории происхождения ментальных расстройств. Однако все они практически никак не отражались на ежедневной деятельности алиенистов. Чтобы работать алиенистом, требовалось быть скорее человеком с развитым чувством сострадания, который готов ухаживать за больным, чем собственно медицинским специалистом. Это объясняется тем, что тогда почти не существовало средств, способных облегчить душевные страдания. В круг задач алиенистов входило следующее: содержать пациентов в чистоте, безопасности и хорошо за ними ухаживать. Безусловно, это было гораздо больше того, на что больные могли рассчитывать ранее, однако факт оставался фактом: ни одного эффективного способа лечения ментальных расстройств не существовало.

К концу девятнадцатого века все основные направления медицины продвигались вперед семимильными шагами. За исключением одного. Все более сложные анатомические исследования человеческих трупов открывали новые подробности заболеваний печени, легких и сердца. Однако анатомических рисунков психоза не было. Изобретение анестезии и поддержание стерильности среды позволили проводить более серьезные хирургические операции. Однако операции по удалению депрессии не существовало. Изобретение рентгена наделило врачей чуть ли не магической силой: теперь они получили возможность заглянуть внутрь тела живого пациента. Однако даже рентгеновские лучи не могли пролить свет на невидимые признаки истерии.

Психиатрия терпела неудачу за неудачей, и образовался целый паноптикум конкурирующих теорий, которые касались природы ментальных заболеваний. Большинство специалистов были алиенистами, отдаленными как от своих коллег-врачей, так и от общества. Они ухаживали за пациентами, у которых почти не было шанса на выздоровление. К наиболее распространенным способам лечения относились гипноз, гидроколонотерапия, холодные обертывания и (чаще всего) смирительные рубашки.

Карл Ясперс, известный немецкий психиатр и экзистенциалист, описывал настроения, царившие на рубеже веков, таким образом: «В больницах для душевнобольных широкое распространение получило осознание того факта, что научные исследования и терапия находятся в состоянии застоя. В крупных учреждениях были созданы наилучшие условия. Однако все, что они были способны предложить несчастным пациентам, – это лишь попытка поддержать их привычный жизненный уклад. Когда дело доходило до лечения психических расстройств, ситуация оказывалась безнадежной».

Никто понятия не имел, почему один душевнобольной верил, что с ним разговаривает Господь, другой – что Всевышний его оставил, а третий – что он сам является Богом. Психиатрам было необходимо, чтобы появился человек, который выведет их на свет, предоставив разумные ответы на вопросы «Что вызывает ментальные расстройства?» и «Как их лечить?».

У. Х. Оден в стихотворении «Памяти Зигмунда Фрейда» пишет о том, как сложно понять Фрейда через призму современности: «Сегодня этот человек – не просто человек, но совокупность и законодатель мнений»[8]8
  Цитируется по: https://stihi.ru/2019/05/06/8097. – Примеч. пер.


[Закрыть]. Можно с уверенностью сказать, что вы слышали о Фрейде и знаете, как он выглядит. Борода в духе Эдвардианской эпохи, круглые очки и характерная сигара в руке. Он является самым известным психиатром в истории. Стоит только упомянуть его имя, как кто-нибудь произнесет: «Итак, расскажите мне о матери». К тому же у вас наверняка сложилось определенное мнение об идеях Фрейда. Готов поспорить, что вы настроены скептически или даже враждебно. Фрейда часто представляют как мизогиниста, самодовольного и деспотичного обманщика или психиатра, помешанного на сексе и постоянно пытающегося проникнуть в сны и фантазии людей. Однако, на мой взгляд, он был человеком с трагической судьбой, который заметно опередил свое время.

На страницах этой книги мы познакомимся как со светилами психиатрии (в частности, с лауреатом Нобелевской премии Эриком Канделем), так и с мошенниками (вроде оргономиста Вильгельма Райха). Но Зигмунд Шломо Фрейд является представителем отдельной категории: он одновременно величайший герой этой отрасли и ее злейший враг. Мне кажется, что такое очевидное противоречие идеально отражает парадокс, сопровождающий все попытки развивать психиатрию.

Возможно, если бы не Фрейд, я не стал бы психиатром. Знакомство с трудами австрийского психоаналитика началось у меня с его самой известной монографии «Толкование сновидений». Было в теории Фрейда что-то такое, что меня заинтриговало, а его манера изложения, казалось, открывала великую тайну человеческой природы.

Тогда я учился на первом курсе психологического факультета, и идеи, высказанные в его труде, перекликались с моими попытками разобраться в себе. Меня приводили в восторг высказывания наподобие этого: «Сознающий разум можно сравнить с водой в фонтане, которая выстреливает ввысь, переливаясь на солнце, а затем возвращается в огромный подземный резервуар бессознательного – туда, откуда она и появилась».

Среди студентов медицинских специальностей широко распространен феномен, известный как синдром студента-медика. При изучении симптомов новой болезни они понимают (к своему большому удивлению), что и сами ею страдают (например, дифтерией, чесоткой, рассеянным склерозом). У меня была такая же реакция после знакомства с трудами Фрейда. Я начал переосмысливать свое поведение через призму его теорий. На меня вдруг снисходило озарение. Возможно, я так часто спорю с преподавателями-мужчинами из-за подавления эдипова комплекса, который возник по причине конкуренции с отцом за внимание матери? Возможно, в моей комнате царит беспорядок, потому что я остался на анальной стадии психосексуального развития? А это произошло в результате того, что мама отправляла меня в детский сад в подгузнике?

Хоть я, возможно, и предавался чрезмерно сложной интерпретации банального поведения, но Фрейд преподал мне бесценный урок: психические явления – это не случайные события. Они определяются процессами, которые могут быть изучены, проанализированы и в конечном счете освещены. Многое из того, что касается Фрейда и его влияния на психиатрию и общество, парадоксально. Он приоткрывает дверь в сознание человека и вместе с тем уводит специалистов по неверной тропе необоснованных теорий. Люди забывают, что изначально Фрейд получил образование невролога, который ратовал за самые строгие стандарты обследований. В своей работе «Проект научной психологии» (1895) он выступает исключительно за научный подход к психиатрическим проблемам. Учителем Фрейда был величайший невролог того времени Жан-Мартен Шарко. Как и наставник, известный психоаналитик предполагал, что будущие научные открытия прояснят скрытые биологические процессы, отвечающие за мысли и чувства. Он даже схематически изобразил что-то похожее на нейронную сеть и показал, как отдельные нейроны, будучи объединенными в систему, могут сообщаться друг с другом в процессе обучения и выполнения вычислений. Это стало предпосылкой для таких современных дисциплин, как машинное обучение и вычислительная нейробиология.

Вильгельм Райх неоднократно заявлял, что Альберт Эйнштейн разделяет его взгляды на оргонную терапию. Однако на самом деле Эйнштейн считал идеи Райха абсурдными и требовал, чтобы тот прекратил упоминать его имя для продвижения своих товаров и услуг. Но отношение великого физика к Фрейду было совсем другим. Эйнштейн с уважением относился к его познаниям в области психологии, поэтому перед Второй мировой войной обратился к Фрейду с просьбой объяснить, существует ли для человечества путь, который позволит избежать войны. Эйнштейн попросил его пролить свет на эту проблему, опираясь на «обширные знания о людских инстинктах». Фрейд написал физику развернутый ответ по предложенной теме, после чего тот публично поддержал взгляды психоаналитика и в ответном письме сказал: «Я восхищаюсь вашей страстью к установлению истины».

Новаторские взгляды Фрейда на ментальные расстройства объяснялись его заинтересованностью гипнозом. В девятнадцатом веке это был популярный способ лечения, изобретенный Францем Месмером. Гипноз завораживал Фрейда своими странными свойствами. Особенно его удивляло загадочное явление, когда пациенты могли восстановить воспоминания, недоступные при обычном состоянии сознания. В конечном счете это наблюдение привело Фрейда к созданию его самой известной гипотезы: в сознании человека происходят скрытые психические процессы, которые недоступны в состоянии бодрствования. По мнению Фрейда, бессознательное – это ментальный эквивалент гипнолога. Оба могут заставить человека встать или лечь, а тот не будет понимать, почему он так сделал.

Сегодня мы воспринимаем бессознательное как нечто само собой разумеющееся. Оно для нас настолько очевидно, что признание его «открытия» одним человеком кажется смешным. Мы часто используем выражения вроде «бессознательное намерение», «бессознательное желание» или «бессознательное сопротивление», а еще отдаем дань уважения известному психоаналитику выражением «оговорка по Фрейду».

Современные ученые, занимающиеся изучением мозга и поведения, также активно обращаются к бессознательному. Оно лежит в основе таких концепций, как имплицитная память, подпороговое восприятие и псевдослепота. Фрейд назвал свою контринтуитивную теорию бессознательного теорией психоанализа.

Фрейд разделил психический аппарат человека на несколько структур. Первобытный Ид (Оно) – нескончаемый источник инстинктов и желаний. Целомудренное Супер-Эго (Сверх-Я) – голос совести; он, словно сверчок Джимини из диснеевского фильма «Пиноккио», твердит: «Так нельзя!» Прагматичное Эго (Я) – это повседневная сознательность, которая призвана помочь индивиду балансировать между желаниями Ид, увещеваниями Супер-Эго и окружающим миром. По мнению Фрейда, люди лишь частично понимают, как работает их ум.

Опираясь на новую концепцию психики, Фрейд предложил психодинамическое определение ментального заболевания. Оно изменило курс европейской психиатрии и оказало заметное влияние на психиатрию американскую. По мнению Фрейда, причиной любого ментального расстройства является конфликт между разными структурами психики.

К примеру, он утверждал, что если вы, сами того не осознавая, хотите переспать с женатым начальником, но это сулит множество проблем, то в результате между разными структурами вашей психики возникнет конфликт. Сперва сознание попытается справиться с этим конфликтом путем контролирования эмоций («Да, я нахожу начальника привлекательным. Но я уже взрослая, поэтому смогу не поддаваться чувствам»). Если это не помогает, сознание обращается к психологическим уловкам, которые Фрейд называет механизмами защиты. Это может быть сублимация («Пожалуй, почитаю эротические рассказы о запретных связях») или отрицание («Нет, я не думаю, что начальник привлекательный! О чем ты таком говоришь?!»). Но если конфликт настолько силен, что защитные механизмы с ним не справляются, то он может привести к истерии, тревожному расстройству, одержимости, проблемам сексуального характера, а в запущенных случаях и к психозу.

Для разного типа расстройств, вызываемых неразрешенными конфликтами между разными структурами психики и влияющих на эмоции и поведение людей, но не приводящих к потере связи с реальностью, Фрейд использовал один широкий термин – невроз. Это понятие станет фундаментальным в теории психоанализа и будет использоваться для понимания природы ментального расстройства и его лечения. Данная клиническая концепция окажет наибольшее влияние на американскую психиатрию двадцатого века. Ее главенство будет сохраняться вплоть до 1979 года. Тогда завершилась серьезная переоценка системы постановки диагнозов, и неврозы стали предметом решающей битвы за душу американской психиатрии.

Однако в начале двадцатого века у Фрейда не было убедительных доказательств существования бессознательного, неврозов и других сформулированных им психоаналитических идей. Он сформулировал свою теорию, всецело полагаясь лишь на заключения, которые делал, наблюдая за поведением пациентов. Может показаться, что это далеко от науки. Однако его методы ничем не отличались от методов астрофизиков, утверждающих, что существует темная материя – гипотетическая форма невидимой материи, которая есть во Вселенной. На момент написания этой книги никому не удалось увидеть и даже отыскать темную материю. Но специалисты по космологии понимают, что они не могут объяснить движения и структуры в наблюдаемой Вселенной без использования некого таинственного и невидимого явления, влияющего на все, что мы видим.

Фрейд к тому же предоставил более подробное и проработанное обоснование ментальных расстройств, чем то, что существовало в теории психиатрии до него. В частности, он утверждал, что невроз является нейробиологическим следствием естественного отбора, описанного Дарвином. По мнению Фрейда, психический аппарат человека развился именно таким образом, чтобы поддерживать наше выживание как социальных животных, обитающих в сообществах.

В них нам надо одновременно и объединять усилия, и соперничать друг с другом. В результате психика эволюционировала и стала подавлять отдельные эгоистичные намерения, чтобы способствовать совместным действиям, необходимым для выживания. Но иногда готовность к сотрудничеству и желание соперничать вступают в конфликт (например, когда появляется сексуальное влечение к начальнику), вызывающий диссонанс. По утверждению Фрейда, если такой конфликт не устранить, он может нарушить естественный баланс в работе структур психики и привести к расстройству.

Критики знаменитого психоаналитика нередко вопрошают, почему в его теориях такое значительное место отводится сексу. С одной стороны, я готов согласиться с тем, что сексуальному конфликту уделяется большое внимание, с другой – этому есть рациональное объяснение. Половое влечение крайне важно для продолжения рода, и именно благодаря ему человек успешно эволюционировал. На основании этого Фрейд заключил: половое влечение – одно из наиболее мощных и эгоистичных стремлений среди тех, что описал Дарвин. Поэтому, подавляя сексуальные желания, мы противостоим миллионам лет естественного отбора. А это порождает самый сильный конфликт между различными структурами психики.

Наблюдения Фрейда, касающиеся того, что сексуальные желания ведут к внутренним конфликтам, определенно понятны и знакомы большинству людей. Но, как мне кажется, психоаналитик сбился с пути в тот момент, когда заключил, что из-за своей мощи эти желания руководят всеми решениями человека. Нейронауки, как и обыкновенное самонаблюдение, говорят нам обратное: стремление к богатству, принятию, дружбе, признанию, конкуренции и вкусному мороженому не зависят друг от друга и вполне реальны. Это не подавленное влечение. Да, человек, возможно, руководствуется инстинктами. Но не все инстинкты (и даже не большая их часть) связаны исключительно с сексом.

Фрейд описал несколько примеров неврозов в своих знаменитых тематических исследованиях – анализе клинических случаев. В их числе была и история Доры (под этим псевдонимом скрывалась девушка-подросток из Вены). Дора жаловалась на «кашель и потерю звучности голоса». Особенно сильно эти симптомы проявлялись, когда девушка говорила о друге отца – господине К. Фрейд заключил, что потеря голоса – это вид невроза, который он назвал конверсионной реакцией.

Господин К., по всей видимости, приставал к несовершеннолетней Доре и пытался ее соблазнить. Когда девушка рассказала об этом отцу, тот ей не поверил. У самого отца была тайная связь с женой господина К. Дора знала об их отношениях и думала, что отец подталкивает ее к тому, чтобы она проводила больше времени с этим человеком. Девушке казалось, что она выступает в качестве своеобразной платы за то, чтобы ее отец мог продолжать общение с женой друга.

Фрейд пришел к выводу, что Дора страдает конверсионным расстройством, причиной которого стал конфликт между желанием сохранить гармоничные отношения с отцом и желанием доказать непристойное поведение его друга. По словам Фрейда, психика Доры превратила желание рассказать отцу о сексуальной агрессивности в потерю голоса, чтобы сохранить с ним хорошие отношения.

Специалисты уже долгое время признавали существование таких расстройств, просто Фрейд дал им название. Но он стал первым, кто сформулировал правдоподобное объяснение данного явления. В случае Доры ее неспособность говорить была следствием того, что сознание пыталось подавить правду, способную настроить отца против дочери. Затем анализ этого случая становится чрезвычайно бесцеремонным и натянутым. Фрейд заключил, что у Доры было сексуальное влечение к отцу и к господину К. Можно только пожалеть девушку и понять, почему она резко прекратила терапию у Фрейда. Однако основная идея психоаналитика о том, что определенные виды патологического поведения объясняются внутренними конфликтами, остается уместной по сей день. На самом деле я встречал нескольких пациентов, словно сошедших со страниц книги Фрейда.

Несколько лет назад меня попросили провести осмотр мужчины по имени Мозес. Ему был сорок один год, и он работал в соседней больнице. В целом его жизнь была достаточно стабильной – если не считать ситуации с начальником. Мозесу нравился его начальник – старший кардиолог. В конце концов, именно он повысил Мозеса до старшего администратора отделения, а это очень хорошая должность.

Мой клиент чувствовал, что должен быть предан этому человеку, ведь он понимал, что его повышение – заслуга исключительно старшего кардиолога. Но к тому моменту, когда Мозес пришел ко мне на прием в качестве пациента, он уже начал понимать цену такой преданности.

У начальника Мозеса существовали серьезные разногласия с руководителем больницы по поводу финансов. Во время перепалок он часто приглашал Мозеса, чтобы тот пересмотрел финансовые показатели и подготовил отчеты. Постепенно мой клиент пришел к неутешительному выводу: его начальник намеренно предоставлял руководителю неверные данные о работе отделения. Но хуже всего то, что старший кардиолог скрывал целую цепочку сомнительных и, вероятно, незаконных денежных трансакций.

Мозес был в ужасе. Он знал, что руководство больницы рано или поздно раскроет секрет начальника. И тогда часть вины ляжет на самого Мозеса, ведь все решат, что он знал о действиях руководителя, и будут считать его соучастником. Мужчина разрывался между преданностью начальнику, который дал ему работу, и желанием поступить честно. Ситуация между старшим кардиологом и главным врачом накалялась, и мучения Мозеса усиливались, пока не настал переломный момент.

Как-то раз, придя на работу, Мозес столкнулся с неожиданной трудностью: ему стало сложно говорить. Вскоре он начал заикаться. Мозес смутился и не понял, что происходит. К концу дня он и вовсе потерял дар речи. Мужчина открывал рот, но не мог ничего сказать – получались лишь какие-то гортанные звуки. Коллеги заметили тревожные изменения в его поведении и отвели в приемное отделение.