Загадочное возвышение Европы
Как же тогда вышло, что к середине XIX в. ситуация изменилась настолько, что азиаты стали казаться более бедными и отсталыми, чем европейцы? К 1911 г., с распадом Китайской империи, европейцы уже считали Китай землей недоразвитости и косных традиций, а не передовой цивилизации. Европа распространяла свое политическое и экономическое господство по всему миру, колонизировала множество регионов, диктовала условия торговли другим и обладала техническим превосходством и материальным богатством, казавшимся недостижимым для не-европейцев. Памятуя о том, каким мир был в 1492 г., возникает вопрос: как все это могло произойти?
На протяжении последних двух столетий европейцы объясняли свой внезапный приход к мировому господству наличием у себя набора исключительных добродетелей. Отмечая элементы своей истории и культуры, заимствованные у Древней Греции и Рима и воспринятые с эпохи Возрождения, европейцы гордились своими достижениями в познании природы. Они предавались самовосхвалению ввиду высокой развитости своих городов и их торговли, иногда забывая, что когда они присоединились к всемирным торговым кругам, высокоразвитые города и огромная торговая сеть уже существовали в Азии.
Иногда европейцы объясняли свой успех религией, утверждая, что христианство было совершенной основой для экономической деятельности. В иные времена европейцы указывали на свою систему правления – и конкуренцию между различными европейскими государствам в начале Нового времени – как на причину своего успеха.
Некоторые объяснения звучат скромнее, например, те, согласно которым европейцы вовсе не заслуживали своих несметных богатств, доставшихся им в результате грабежей. Начиная с постройки Колумбом фортов на Карибах, европейцы становятся захватчиками, по всему миру разграблявшими богатства и ресурсы коренного населения.
Наконец, согласно другим объяснениям, Европе просто повезло с некоторыми ресурсами – углем и железом для промышленности в Европе, – или с обезлюдевшими в результате истребления коренного населения землями Америки, которые они могли использовать, обеспечивая превосходство над другими регионами мира.
Все эти и другие идеи, несомненно, следует учесть. Однако их также следует тщательно рассмотреть и проверить. Мы не можем с легкостью утверждать, что любые из факторов, которые, как мы считаем, сделали Европу особенной, на самом деле отсутствовали в Азии или Африке. Стоит лишь присмотреться. Нам также не следует считать, что только лишь потому, что Европа в чем-то выделялась на фоне других регионов, эти отличия привели к лучшим результатам. Они могли точно так же привести и к худшим результатам, так что нам следует тщательно рассмотреть причины и следствия, чтобы знать наверняка, что тот или иной фактор в действительности привел к определенному результату.
Таким образом, в следующих главах мы попытаемся провести сравнительное исследование того, какие именно различия привели к столь внезапному приходу Европы к мировому господству. И надолго ли они сохранятся.
Дополнительная литература
Brian Fagan, The Long Summer: How Climate Changed Civilization (New York: Basic Books, 2004).
Kenneth Pomeranz, The Great Divergence (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001).
Глава 2. Модели изменений в мировой истории
ОБЗОР ГЛАВЫ: мы привыкли думать об изменениях в истории как о поступательном движении вперед: люди становятся богаче и образованнее; города и страны растут. Но так было не всегда. Изменения в мировой истории часто происходят циклически. Вспышки прогресса сменяются регрессом или длительными периодами застоя. Это относится как к Европе, так и к другим крупнейшим цивилизациям на протяжении всей истории.
Некоторые исследователи ссылаются на примеры прогресса в Европе до XVIII в. в областях социальных изменений, усовершенствования технологии или же ограничения рождаемости как на ответственные за возвышение Запада. Но поместив их в более широкий контекст, мы увидим, что они представляют собой лишь часть более продолжительных циклов и весьма напоминают эпизоды, уже имевшие место примерно в то же время в других цивилизациях.
Когда мы размышляем о долгосрочных социальных изменениях, естественным для нас является представление об изменении как о чем-то, что происходит с нами постоянно – цены растут, население увеличивается, города расширяются, технологии совершенствуются. Если мы думаем о современности как о чем-то отличном от того, что имело место раньше, мы чаще видим, что изменяются темпы развития, а также то, что изменения в современном мире происходят гораздо быстрее.
Однако реальность значительно сложнее. Задолго до современности в истории имели место эпизоды резкого роста населения, цен, урбанизации и технологического развития. Большинство великих империй начинались с внезапного роста и социальных изменений. Однако совокупный эффект подобных изменений был ограниченным, поскольку они не были устойчивыми. Напротив, неожиданно все поворачивалось вспять, а эпидемии, неурожаи, войны, революции и другие бедствия вели к резкому сокращению численности населения. Урбанизация и торговля также обычно приходили в упадок, а предшествующие технологические достижения зачастую предавались забвению. За подобными периодами упадка часто следовали длительные периоды относительной стабильности, когда население, цены, города и технологии могли оставаться неизменными на протяжении веков.
Так, принято считать, что во время поздней Римской империи (начало IV в.) население Англии превышало 4 миллиона, в начале XIV в. оно вновь составляло около 4 миллионов человек, и вновь – 4 миллиона в начале XVIII в.[4]4
История мирового населения – тема крайне занимательная, хотя и часто перегруженная непрекращающимися спорами, основанными на шатких свидетельствах. Приведенные здесь цифры по Англии взяты из книги: Michael Е. Jones, The End of Roman Britain (Ithaca, NY: Cornell University Press, 1996); John Hatcher, Plague, Population, and the English Economy 1348–1530 (London: Macmillan, 1977); E. A. Wrigley and Roger Schofield, The Population History of England, 1541–1871: A Reconstruction (Cambridge: Cambridge University Press, 1989).
[Закрыть] Это не значит, однако, что население Англии оставалось постоянным на протяжении более тысячелетнего периода. Скорее, население переживало несколько периодов роста, а затем сокращения и застоя, за которыми следовало медленное восстановление. Вероятно, население Англии сократилось примерно до 2 миллионов человек около 500 г. и достигло вновь этого уровня в конце XIV – начале XV в. И не только одна Англия; в Италии, Германии, Турции и Китае с древнейших времен до XIX в. документы сообщают о периодах, когда болезни, война и голод выкашивали от четверти до трети населения в пределах одного поколения.
Иными словами, особенности современного мира заключаются не только в темпах изменений. До XIX–XX вв. типичная модель экономических изменений была цикличной: были времена, когда население, цены, урбанизация и технологический рост одновременно возрастали, и времена, когда происходил спад или никаких изменений не наблюдалось. По сравнению с этим, начиная с 1800 г. в Европе (а с 1900 г. и в остальном мире), модель экономических изменений заключалась в ускорении роста, когда в каждое последующее десятилетие рост населения, городов и технологических изобретений был быстрее, чем когда-либо прежде. Население и технология прогрессировали все быстрее, прерываясь лишь относительно незначительными спадами или краткими периодами стабильности.
Два столетия ускоренных изменений означали, что рост цен, населения, урбанизации и технологии с 1800 г. затмил все, что тому предшествовало. В 1800 г. численность населения мира возросла до 1 миллиарда человек. Чтобы достичь этой цифры, потребовались десятки тысяч лет. Затем, всего за столетие, численность мирового населения практически удвоилась и к 1900 г. составила 1,7 миллиарда человек. В следующем столетии мировое население росло столь быстро, что его численность возросла более чем трехкратно, достигнув к 2000 г. отметки в 6 миллиардов человек. По сути, к концу XX в. каждые 20 лет число рожденных превышало численность всего мирового населения 200 лет назад.
Быстро менялись и другие социальные факторы. До XIX в. в значительной части крупных обществ в больших городах проживало не более 10–15 % населения. Методы ведения сельского хозяйства, производства и транспортировки претерпевали серьезные изменения раз в сто-двести лет. В 1760 г. американские и европейские земледельцы использовали практически те же орудия труда, которые использовались со времени появления хомута и тяжелого плуга с железным лемехом в начале XIV в. К 1800 г., путешествуя, люди во всем мире, как и тысячи лет тому назад, передвигались либо пешком, либо верхом на лошади, либо в повозках.
Однако за последние 200 лет все кардинально изменилось. Сегодня в большинстве крупных обществ более половины населения проживает в крупных городах. Новые методы производства и транспортировки появляются каждое десятилетие. Изменения последних 50 лет просто ошеломляют. До 1950 г. не существовало общественных авиалиний и ни один объект искусственного происхождения, не говоря уже о самом человеке, никогда не покидал земную атмосферу и не попадал в космос. До 1975 г. не существовало персональных компьютеров, сотовых телефонов, Интернета, кабельного и спутникового телевидения.
Когда и где начался этот переход от досовременных циклических изменений к современному ускорению? С таким же успехом мы могли бы спросить – как появился современный мир? Чтобы понять, как мир стал современным, нам необходимо изучить типы и модели социальных изменений, происходивших в различных частях света.
Существовали ли различия в моделях изменений в Азии и Европе?
Некоторые исследователи полагают, что отличия в европейских моделях социальных изменений от моделей, наблюдаемых в остальном мире, проявились уже давно, возможно, еще во времена Средневековья и уж точно с конца Возрождения или конца XVI-начала XVII в.
Например, Карл Маркс утверждал, что за последние два тысячелетия западноевропейское общество в своем развитии прошло ряд уникальных общественных формаций, характеризующихся особыми моделями классовых отношений[5]5
Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 4. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. С. 419–459.
[Закрыть]. Маркс отмечал, что в Древней Греции и Риме общество возглавлялось немногочисленной элитой граждан, управлявших рабами. В эпоху Средневековья в обществе господствовала феодальная знать, управлявшая крестьянами. В эпоху Возрождения также возникла городская элита бюрократов, финансистов и торговцев, бросившая вызов феодальной знати. К XIX в. богатые капиталисты уверенно контролировали промышленное общество, в котором большинство составляли наемные рабочие. Однако, согласно Марксу, в XIX в. такие важнейшие азиатские общества, как Китай и Индия, представляли собой крупные, но отсталые империи, никогда не выходившие за пределы древнего или феодального этапа развития, а классовые отношения в них оставались неизменными на протяжении многих столетий.
Другие исследователи выдвигают схожие аргументы, основываясь не на классовых отношениях, а на технологических изменениях. Дэвид Левайн, например, утверждает, что технологические изменения в Европе ускорились начиная с XI в., когда водяные и ветряные мельницы, а также новые тяжелые железные плуги начали стремительно распространяться по всей Северной Европе. Альфред Кросби утверждает, что специфически европейская мания к точной калькуляции распространилась с XIII в. и привела к улучшениям в часовом деле, музыке, искусстве и, в конце концов, мореплавании, науке и производстве.
Ян де Фрис и Ад ван дер Вуд, исследователи истории XVI в., в особенности Нидерландов (также известных, как Голландия, по названию крупнейшей провинции этой страны), полагали, что высоко коммерциализированное сельское хозяйство, высокий уровень урбанизации (примерно 25 % населения проживает в городах), а также целый ряд ведущих видов активности в области производства, транспорта и финансов (включая рыболовство, судоходство, складское хозяйство, страхование, пивоварение, стеклоделие и печатное дело) сделали Нидерланды первой по-настоящему современной нацией. В то же самое время эти авторы считали, что любые технические изменения в Азии были относительно незначительными и второстепенными[6]6
David Levine, At the Dawn of Modernity: Biology, Culture, and Material Life in Europe after the Tear 1000 (Berkeley: University of California Press, 2001); Alfred Crosby, The Measure of Reality: Quantification in Western Europe 1250–1600 (Cambridge: Cambridge University Press, 1997); Jan de Vries and Ad van der Woude, The First Modern Economy: Success, Failure, and Perseverance of the Dutch Economy 1500–1815 (Cambridge: Cambridge University Press, 1997).
[Закрыть].
Наконец, еще одна группа авторов предполагает, что модель роста европейского населения отличалась от модели любого другого региона. Джон Хайнал, Э. А. Ригли и Роджер Скофилд предположили, что североевропейское население умело лучше сохранять и накапливать ресурсы, чем другие народы, потому что ему лучше удавалось ограничивать рост населения[7]7
John Hajnal, «Two Kinds of Preindustrial Household Formation Systems», Population and Development Review 8 (1992): 449–494; Wrigley and Schofield, Population History of England.
[Закрыть]. Европейцы достигали этого благодаря обычаю, по которому женщины не выходили замуж, не достигнув двадцати-двадцати пяти лет, а также в трудные в экономическом отношении времена. В большинстве азиатских обществ, напротив, браки заключались, когда женщины были гораздо моложе (в середине и конце подросткового возраста), и, в целом, практически все женщины выходили замуж. Эти исследователи полагали, что подобная модель раннего брака естественным образом приводила к более крупным семьям и более быстрому росту населения в Азии, которое в буквальном смысле съедало возможности экономического роста. Следовательно, никакого накопления ресурсов не происходило, уровень жизни неизменно оставался низким, а население продолжало расти.
Все эти предположения выглядят вполне правдоподобными. Однако проблема в том, что на деле все они ошибочны. Каждый из этих подходов подчеркивает важность того или иного аспекта, в котором европейские классовые отношения, технологии или рост населения отличались от более богатых азиатских обществ до наступления XIX столетия.
Одни из этих ошибок обусловлены сравнением весьма детальных и основательных представлений об изменениях в Европе с довольно размытыми и чересчур упрощенными представлениями об изменениях в Азии. На самом деле, как будет показано в последующих главах, за последние два тысячелетия в китайской истории происходило немало кризисов и изменений в социальных отношениях, структуре управления и технологиях.
Другие ошибки возникают вследствие изолированного рассмотрения какого-то одного драматичного периода изменений в Европе. Фокусируясь на определенном временном периоде, например, на раннем Средневековье или XVI в., когда произошло внезапное улучшение в длительном цикле роста населения, урбанизации и технических усовершенствованиях, может сложиться впечатление, что Европа с самого начала была динамичной и передовой в своем развитии. Однако в этом случае мы упустили бы из виду резкие спады, которые почти всегда имели место. Долгосрочная перспектива показывает, что ни одна из стран Европы – да и вообще любого другого региона – не могла избежать цикличного характера долгосрочных социальных изменений, повсеместно господствовавшего до наступления XIX в. Те же европейские общества, что процветали в XI–XII вв., столкнулись с проблемами в XIII столетии и переживали упадок в XIV в. Даже удивительно процветавшее общество Голландии XVI–XVII вв. испытало период резкого снижения уровня жизни и экономического спада в XVIII в.
Точно так же, если мы будем сосредотачиваться на специфических изменениях в европейской технологии, может сложиться впечатление, что Европа была более изобретательной, хотя на самом деле в то же самое время в азиатской технологии происходили иные, но столь же глубокие изменения – если мы только готовы их увидеть. Например, с XVI по XVIII век в Китае были разработаны новые агротехнические приемы, способствовавшие повышению урожайности целого ряда культур, включая просо и сою, рис и бобы, пшеницу и хлопок. Китай также разработал новые технологии для производства керамики, хлопка и шелковых тканей и увеличил добычу угля и внешнюю торговлю. Благодаря этому уровень жизни в нем стал выше европейского.
Наконец, хотя и верно, что в Северной Европе женщины выходили замуж позднее, это вовсе не означало, что только европейское население контролировало свой рост в трудные времена. Азиатское население использовало иные методы: в трудные времена мужчины покидали свои семьи на несколько лет в поисках работы в отдаленных городах или регионах; не поощрялись повторные браки вдов; младенцев приходилось морить голодом или убивать. В итоге, хотя азиатские женщины выходили замуж раньше, у них было не больше взрослых детей, чем у европейских женщин. Размеры полной семьи в Китае едва ли отличались от Европы на протяжении XVII–XVIII веков[8]8
James Lee and Wang Feng, One Quarter of Humanity: Malthusian Mythology and Chinese Realities (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999).
[Закрыть].
Проще говоря, многие из предполагаемых решающих различий между европейскими и неевропейскими обществами оказывались ложными при учете долгосрочных тенденций и равно тщательном рассмотрении западных и не-западных обществ. До середины XVIII в. отличия в изменениях в населении, сельском хозяйстве, технологии и уровне жизни в Восточной Азии от Западной Европы не были фундаментальными.
В конце концов, это не должно нас удивлять. До недавнего времени долгосрочные циклы социальных изменений в основном были следствием факторов, неизбежных для любого общества и одинаково действовавших на всех: климат и болезни. Все общества зависели от запасов продовольствия, которые они были способны вырастить, и основных материалов (шкуры животных, растительное волокно, глина, дерево и камни) для одежды и крова. Это означало, что суровые зимы с сильным снегопадом, наводнениями или градом или жаркие лета с опустошающей засухой могли вести к сокращению производства жизненно важных растительных и животных продуктов, от которых зависело питание и условия проживания всех людей.
Во всех обществах содержались домашние животные для получения продуктов питания и иных продуктов, при этом сохранялась зависимость от «заморской» торговли в обеспечении материалами или продуктами, которые они не способны были произвести сами. Это означало, что почти все общества (за исключением тех, что располагались на относительно изолированных территориях, таких как Австралия или доколумбова Америка) также страдали от инфекционных заболеваний, переносимых животными и человеком.
Поэтому понимание закономерностей, связанных с климатом и болезнями, а также того, как они влияли на человеческое общество, является первым шагом в понимании более общих закономерностей социальных изменений.
Климатические изменения, болезни и долгосрочные исторические циклы
Все мы, конечно же, знаем, что ледниковый период сильно осложнил жизнь нашим предкам. Облачившись в меха и охотясь за крупными животными с копьями, они сопротивлялись суровым зимам, державшим подо льдом и снегом огромные части света. И лишь с завершением самого последнего ледникового периода, около 8000–10000 лет назад, появилось сельское хозяйство и земледелие.
Теперь, в результате исследования годовых колец деревьев и кернов льда, выбранных из ледника, мы знаем, что конец ледникового периода не означал простого улучшения мирового климата. Точнее говоря, эпохи суровых зим возвращались время от времени, даже за последние несколько тысяч лет, вновь и вновь осложняя жизнь нашим предкам. Мы все еще не вполне уверены, почему значительные климатические сдвиги происходили каждые несколько сотен лет. Все более очевидно, однако, что каждые три-четыре столетия на протяжении последних нескольких тысяч лет мир претерпевал период сильного похолодания. Эти периоды похолодания обычно укорачивали вегетационный период, вызывали катастрофические наводнения, заморозки и ливни с градом, а также делали невозможным возделывание малоплодородных земель, которые до того успешно культивировались.
Менее благоприятная погода и менее надежная продовольственная база, безусловно, делали общество более уязвимыми перед болезнями. В действительности, каждый из периодов похолодания был, скорее всего, связан со вспышками опустошительных эпидемий. Во II–III вв. масштабные эпидемии породили хаос в ранней Римской империи. Три века спустя, в VI столетии, Юстинианова чума погубила приблизительно треть населения Восточной Римской империи. У нас имеются крайне скудные сведения о Европе IX в., которая после падения Римской империи пребывала в хаосе. Однако свидетельства из Китая и Японии сообщают об эпидемии – возможно, чумы, – предположительно забравшей половину населения прибрежного Китая и Японии.
Х-XIII вв. были периодом большого экономического подъема и процветания – и роста народонаселения по всей Евразии. Однако с начала XIV в. чума из Китая распространилась по всей Азии и Европе, достигнув Англии, где она прославилась как Черная смерть. От четверти до трети населения Европы и Азии погибло. Пострадали и Ближний Восток с Северной Африкой, в особенности Египет. Восстановление началось лишь после 1450 г.
С XVI по середину XVII в. темпы роста населения во всей Европе, на Ближнем Востоке и в Китае резко ускорились. Затем вновь – примерно три века спустя после первого появления Черной смерти, в начале и середине XVII в., – новые эпидемии вернулись в Европу. На этот раз чуму сопровождали оспа и тиф. Тем не менее уровень смертности в Европе был уже не так высок, как раньше. В некоторых опустошенных войной областях, вроде Германии, ставшей основным полем действия Тридцатилетней войны (1618–1648), совокупная смертность в результате войны и болезней достигала трети населения. Но в большей части Европы погибло не более 10–15 % населения, что, разумеется, все еще представляло собой огромные потери. Однако уровень смертности от болезней в Европе затмевался эффектом, произведенным европейскими болезнями в обеих Америках. До прибытия Колумба регионы умеренных поясов Северной и Южной Америки, по-видимому, были плотно заселены. По огромному числу наконечников от стрел и рыболовных крючков, которыми усеяны прибрежные районы Соединенных Штатов, до впечатляющих курганов (в несколько сотен футов в диаметре), возведенных цивилизациями долины реки Миссисипи (Миссисипская цивилизация), мы можем сделать вывод о наличии такого количества коренных жителей, какого последующие исследователи уже никогда больше не встречали. Как мы знаем по непосредственным наблюдениям Кортеса и Писарро, горные районы и долины Мексики и Перу были густо заселены. Однако всего спустя век после прибытия европейцев на американские континенты эти земли казались поселенцам уже практически пустыми. В XVI и XVII вв. погибло около 80–90 % доколумбового населения, ранее не сталкивавшегося с возбудителями чумы, оспы и другими, привезенными европейцами и африканцами, и потому не обладавшего необходимым иммунитетом.
Было ли то связано с погодными условиями или же независимыми циклами развития болезней, усиливавшихся в жестком климате, лишь немногие части света не страдали от волн депопуляции. Наверняка мы можем говорить лишь о том, что по всей Евразии, от Англии до Японии, последние несколько тысяч лет происходили регулярные изменения климата и модели болезней, которые в свою очередь приводили к циклическим изменениям в народонаселении. Эти изменения в численности населения, в свою очередь, имели ощутимые последствия для других аспектов жизни общества. Популяционные циклы были связаны с долгосрочными изменениями в ценах, урбанизации и доходах.
