Читать книгу "Всё слишком далеко зашло"

Лия недоуменно уставилась на него.

– Полагаю, Торо не было в списках рекомендованной литературы?

– Кажется, нет, – сказала Лия.

– Ну конечно, нет. – Кинник постарался изобразить на лице образцовую дедовскую улыбку, и снова в голове промелькнуло: О, Селия. О, Бетани. Мне так жаль.

– Что ж, тогда… – Кинник прокашлялся. – Как смотришь на то, чтобы отвезти твоего промокшего братца-вундеркинда на шахматный турнир?

Он направился к дому, но девочка не сдвинулась с места.

– Я должна предупредить… – она поморщилась, – что в шахматы он играет примерно так же, как прыгает через ручьи.

Кинник улыбнулся.

– И ты хочешь пропустить такое зрелище?

* * *

В День благодарения в 2016 году Кинник отъехал от дома дочери, не имея ни малейшего представления, куда ему направиться. Костяшка безымянного пальца на правой руке пульсировала – видимо, ударив Шейна по его чугунной голове, он сломал какую-то косточку. Рис даже немного расстроился, что зять не ударил его в ответ, но нужно было отдать Шейну должное: несмотря на все свое бахвальство, к насилию тот склонен не был. Кинник мчал на север по трассе I-5 сквозь клочья тумана, а мобильник, словно осуждая его, попеременно то жужжал, то трезвонил на пассажирском сиденье. Кинник потянулся за ним, не останавливая машину, и начал читать всплывшие на экране сообщения, изредка посматривая на дорогу. Селия писала что-то в духе «Разворачивайся, мы и так тебя поняли», а Бетани – «Не вздумай возвращаться».

Ему следовало позвонить Бетани и извиниться, позвонить Селии и все объяснить или, может, позвонить в Спокан своей бывшей возлюбленной Люси, чтобы та выслушала его и успокоила. Последний вариант, честно говоря, казался самым заманчивым, но Люси ясно дала понять, что им с Кинником больше не по пути. (Я, блядь, больше не хочу тебя видеть. Никогда.) Боже, благослови Люси Парк и ее вопиющую прямолинейность. И все же, чисто технически, разговаривать по телефону не то же самое, что видеться.

Нет, стоп. Если кому-то и звонить, то Бетани. Так будет правильно. Она оставила ему два голосовых сообщения, и именно перед ней он провинился больше всего. Все, что ему нужно было сделать, это нажать ее имя на экране, и бум – силами науки и техники его умница Бетани окажется рядом, он услышит ее так же четко, как если бы она сейчас мчалась с ним в машине со скоростью восемьдесят миль в час. Он повертел в руке айфон. Поразительно. Последние ниточки, связывавшие его с людьми, хранились в электронном нутре телефона. Кинник больше не помнил наизусть ни одного номера. Все они были лишь «проводками» в микрочипе, битами данных в этом устройстве. Разбуди его ночью, он мог бы без запинки отчеканить телефонные коды своей юности (Уолнат-4-9378, Кистон-6-2454…), но без этого «поп-тартса»[8]8
  «Поп-тартс» – популярное в Америке прямоугольное печенье с начинкой.


[Закрыть] современной науки стоимостью в шестьсот долларов он не мог связаться с другими людьми, а они не могли связаться с ним.

Но и это еще не все! Это устройство знало его как никто другой: его слабости (лучшие акции в барах поблизости), его вкусы (соул семидесятых и R'n'B), его фрустрации (эрекция после пятидесяти), его низменные жалкие желания (ищу энергичную даму от сорока до пятидесяти, только свидания, без обязательств), даже то, какие носки он предпочитает (спортивные, белые и черные), все места, где он когда-либо бывал – пешком или за рулем…

Кинник и сам удивился, увидев, что его телефон вылетел в окно. Конечно, опустил стекло он сам, так что произошедшее не должно было его шокировать, но удивительным образом тело Кинника опередило его мозг. Он успел бросить взгляд в боковое зеркало и увидел, как телефон прокувыркался по обочине и исчез в зарослях сорняка на разделительной полосе.

Нужно вернуться! Рис почувствовал этот импульс на животном уровне, словно вместо телефона он выбросил младенца или последнюю бутылку выпивки. А вдруг он кому-то понадобится? Вдруг Шейн начнет буянить? Вдруг что-то случится с детьми? Вдруг Люси Пак захочет все вернуть? Вдруг «Нью-Йорк Таймс» предложат ему работу? Вдруг энергичная дама от сорока до пятидесяти, заинтересованная исключительно в сексе, напишет ему? Вдруг у него кончатся носки?

Конечно, он может просто купить новый телефон.

– Если я это сделаю, – пробормотал Кинник, – то пропаду окончательно.

Было тихо. У него в голове. Без телефона. Какое счастье.

Дорожный указатель сообщил, что он приближается к Риддлу.

– Ну вот и все, – произнес Кинник вслух, не зная, что это только начало – впереди было семь лет разговоров с самим собой. Позволив машине самой выбирать курс, он убрал руки с руля, и «ауди» – спасибо дерьмовой подвеске – резко вильнула и унесла его с автострады на съезд к маленькому придорожному городку.

На главной улице Риддла он нашел ирландский паб, в окне горела неоновая вывеска «открыто». Да благословенны будут труды твои… Козырек перед зданием поддерживали столбы вроде тех, к которым ковбои когда-то привязывали лошадей. Выйдя из машины, Кинник притворился, что привязывает к одному из них свою «ауди».

– Тише, девочка, – сказал он машине.

Дверь паба открылась с приятным скрипом, впуская его в темный зал. Всегда было что-то волнующее в том, чтобы опрокинуть стаканчик посреди дня, и Кинник плюхнулся на стул за барной стойкой. Трилистники, постеры с рекламой пива, бильярдные столы – паб выглядел именно так, как полагалось. Помимо Кинника, посетителей было всего двое, перед каждым стояло по пирогу в пластиковой форме и по кружке светлого разливного.

– С Днем благодарения, – поприветствовала его барменша. Она была где-то на шестом месяце беременности, а грудь ее украшала татуировка в виде роз, поднимающихся от декольте к шее.

– И вас, – сказал Кинник.

Девушка достала из морозилки готовый пирог с индейкой.

– Последний кусок остался. Будете?

– Похоже, он сегодня нарасхват.

– Шесть баксов.

– За полцены вообще подарок.

Она достала пирог из коробки и поставила в микроволновку.

Перееду в старый дедов дом, подумал Кинник. Уже десять лет он пытался решить, что делать с сорока акрами земли, доставшимися ему после смерти отца, а отцу – после смерти его отца, деда Кинника. Он мог бы привести в порядок заброшенный дом. Стать отшельником. Зажить простой жизнью. Исчезнуть там. Да, решено.

Он не сомневался, что сможет исчезнуть из жизни Люси и Бетани, но что-то подсказывало, что человек, от которого он по-настоящему хочет скрыться, будет смотреть на него из зеркала в любой точке земного шара.

Может, обойдусь и без зеркала, подумал он и улыбнулся.

– Что будем пить, весельчак? – Барменша поставила перед Кинником тарелку с дымящимся пирогом и вручила ему вилку и одну-единственную салфетку.

– Учитывая, что в следующий раз я выпью еще не скоро, – сказал он, – налейте что-нибудь на ваш вкус. Что бы вы мне предложили?

Она повернулась к кранам.

– Бад. Бад-лайт.

– А может, коктейль? «Манхэттен»?

– Я не знаю, как он делается.

– Это просто виски, сладкий вермут и биттер.

– Из всего этого у нас есть только виски.

– Тогда давайте виски.

– «Бим», «Джемесон» или «Джек»?

– В Ирландии жить – «Джемесон» пить.

– Двойной? До пяти вечера цена как за обычный.

– Вот это я удачно зашел, – сказал Кинник.

Барменша поставила стакан с виски рядом с пирогом.

– Благодарю, – сказал Кинник и, желая поддержать беседу, спросил: – Мальчик или девочка?

– В смысле? – спросила барменша.

– Забудьте, – ответил Кинник.

С этими словами он отправил в рот кусочек полуфабрикатного пирога с индейкой и поднял свой стакан, обращаясь к соседям по барной стойке:

– С Днем благодарения, господа!

И началась новая жизнь.

* * *

Кинник посадил детей в свою старую развалюху, и они покатили по грунтовой дороге, а затем выехали на шоссе, затерявшееся среди густого леса, и проделали десять миль – мимо ранчо и ферм, по извилистой Хантерс-роуд до городка Спрингдейл. По пути он комментировал:

– Браттоны держали пару сотен герефордских коров, пока у старика совсем спина не отказала. А вон на той ферме много лет жила коммуна, но в итоге все они разъехались.

Кинник рассказал, что в Спрингдейле в свое время были лесопилка и железнодорожный узел, а его дед купил неподалеку небольшое ранчо в конце сороковых, когда людей в городе было вдвое больше. Тут он сбросил скорость и свернул на главную улицу Спрингдейла, растянувшуюся всего на два квартала. На ней когда-то находились оживленная железнодорожная развязка, предназначенная для транспортировки пиломатериала, и с десяток мелких предприятий для ее обслуживания. Железной дороги в городе давно уже не было, и на всей улице работали только два заведения: унылая закусочная и еще более унылый продуктовый магазинчик, цены в котором, по мнению Риса, были «не намного ниже, чем в круглосуточном минимаркете на заправке».

Ашер и Лия переглядывались, заинтересованные экскурсией, которую устроил их дед. Поначалу им казалось, что он едва способен вести разговор, а теперь у него во рту будто открылся какой-то кран и слова лились не переставая.

На развилке они не стали поворачивать на запад, к озеру Лун, откуда дети приехали с Анной Гейнс, а отправились на юг – к городку Форд и, как сообщал дорожный знак, земле племени спокан.

Рис забормотал себе под нос:

– Ох, не знаю. Наверное, это плохая идея. И, может… – он прикусил губу, – может, они даже не… – Он сбавил скорость. – Уверен, они даже не захотят…

Пока машина ползла по дороге, Кинник, вытянув шею, высматривал что-то впереди.

– Вот черт, – сказал он, увидев две машины, припаркованные перед широким модульным домом чуть в стороне от шоссе. – Они дома. Похоже, сейчас или никогда.

Он заехал на огороженный участок и припарковался перед домом, стоящим рядом с громадным жестяным амбаром с выцветшей вывеской: «Резервный капитал племени спокан». На заборе висели написанные от руки плакаты: «Рудник „Миднайт“ – ЗЛО!», «Требуем консервации карьеров!» и «Минэнерго лжет!»

– Ладно, дети. – Рис глубоко вздохнул. – Заранее прошу прощения за все нецензурные выражения, которые вы сейчас услышите. Но это будет для всех нас хорошим уроком. Не откладывайте дела в долгий ящик. И не пейте днем.

– Кто здесь живет? – спросила Лия.

– Мои друзья – Брайан и…

Не успел он договорить, как из дверей дома с громким лаем выскочила немецкая овчарка, а следом за ней с невысокого крыльца спустился грузный индеец в серых трениках, толстовке «Окленд Рэйдерс»[9]9
  «Окленд Рэйдерс» – команда по американскому футболу, основанная в Окленде, штат Калифорния, в 1960 году.


[Закрыть] и пушистых тапочках.

– Кинник, мать твою, какого ху… – Мужчина вовремя заметил в машине детские лица. – Что ты, ради всего святого, тут делаешь?

Рис вылез из машины и поднял руки в примирительном жесте.

– Брайан, извини. Я собирался позвонить, но совершенно забыл, что у меня нет телефона.

– Что за чушь? С чего ты решил, что можешь вот так вот заявляться?

Пес все еще заливался лаем, но от хозяина не отходил. Тут из дома вышла такая же грузная женщина.

– Хватит, Билли, – сказала она, и собака тотчас вернулась в дом.

Женщина была полной и красивой, кожа на пару тонов светлее, чем у мужчины, на голове ежик седых волос.

– Рис, это твои внуки, что ли?

– Ходят такие слухи. Привет, Джоани. Как ты?

– Да ничего. Вполне себе.

Дальше события развивались стремительно. Мужчина по имени Брайан подошел к Рису вплотную, и они стали тихо переговариваться, цедя слова сквозь зубы. Женщина – Джоани – кинулась к детям и быстренько завела их в дом, а когда Ашер и Лия разулись и сняли куртки, их уже ждали чашки с горячим шоколадом и кленовое печенье. Дом оказался уютным: пол устлан ковром с густым ворсом, напротив двух кожаных кресел большой телевизор, а стены украшены старинными индейскими рисунками на линованной бумаге – воины-всадники[10]10
  Имеется в виду форма визуального искусства, возникшая у коренных народов Великих равнин в XIX веке. Индейцы изображали сцены сражений, охоты и жизни племени на страницах бухгалтерских книг, доставшихся им от белых переселенцев.


[Закрыть]. Пес плюхнулся на мешковатую лежанку перед телевизором. Джоани усадила детей за небольшой барный стол, чтобы они могли спокойно перекусить. Шоколад и печенье были пальчики оближешь.

– Берите еще. – Джоани придвинула к ним упаковку кленового печенья.

– А у вас есть туалет? Не уличный? – спросил Ашер.

– Конечно, – ответила женщина. – Прямо по коридору.

В окно они видели, как Брайан, стоя на пыльном газоне перед домом, кричит, тыча пальцем в Кинника, а тот, точно провинившийся школьник, послушно кивает, сунув руки в карманы.

– Из-за чего он так злится? – спросила Лия.

Джоани окинула детей взглядом и, видимо, решила, что они уже достаточно взрослые, чтобы услышать правду. А может, история была слишком хороша, чтобы ей не поделиться.

– Ну, слушайте, – начала она. – Решили мы как-то отдохнуть в Ту Риверс. И вот пришвартовались мы к причалу, сидим пьем вино – я, Брайан и Рис, – и вдруг, когда Брайан отошел на берег отлить, ваш дедушка ни с того ни с сего признается мне в любви. Люблю тебя, говорит… – Джоани тихо хихикнула, а затем, не сводя глаз с мужчин за окном, продолжила рассказ: – Но это еще цветочки. Я бы просто отшутилась, сказала бы «ясненько, Рис» и списала бы все на вино и это его одиночество. Но тут Брайан возвращается, и ваш дедушка – болван этакий – решает, что нужно сказать ему то же, что он сказал мне.

– Что он его любит? – спросил Ашер.

Джоани отвернулась от окна и от души расхохоталась, издавая звуки, похожие на лай.

– Вот уж точно, сынок! Брайана он любит. И уж побольше, чем меня. Смотреть, как эти двое спорят о политике, все равно что наблюдать за брачным танцем. Но нет, он признался Брайану, что я ему нравлюсь и что он не планирует ничего с этим делать, просто всю жизнь тайны выходили ему боком и все в таком духе. Сказал, что переосмысливает для себя честность или что-то вроде того, что ничего от меня не требует, просто ему было важно выговориться – и, естественно, приспичило ему это сделать пьяным вдрызг на причале в Ту Риверс! – Джоани снова рассмеялась.

– А давно это случилось? – спросила Лия, вспомнив, что дедушка говорил что-то про дела и долгий ящик.

– Да почти год как, в июле.

– И с тех пор вы ни разу не виделись?

– Ни разу. Потому что дальше ваш пьяный дедушка говорит, что, мол, раз уж он поднял эту тему, Брайану следовало бы относиться ко мне получше и уделять мне больше внимания, – в этом я с ним, кстати, согласна, – но для Брайана, который только узнал, что ваш дедушка втрескался в его гражданскую жену, это было уже чересчур, и он такой – «не суй свой херов нос в чужие дела», и они как сцепятся, чуть до драки не дошло! А дедушке вашему я так и сказала: мне приятно, конечно, но мы с Брайаном так-то хорошо живем – в казино ходим, с Министерством энергетики боремся, столько всего вместе сделали, что уже как одно целое. – Она помахала перед лицом рукой, словно отгоняя муху. – И в любом случае я уже слишком стара для… как там его?

Лия с Ашером одновременно пожали плечами. Они понятия не имели, о чем она.

– Тройничка? – Джоани снова залилась смехом-лаем, и пес на лежанке навострил уши. – Нет уж, увольте. В два раза больше стирки и готовки, вот и все.

Брат с сестрой переглянулись, и Ашер одними губами переспросил: Тройничка?

– Я надеялась, что они отдохнут друг от друга, остынут, а потом прошел месяц, и еще, и еще… а Брайан только больше злился и… Они оба, знаете, те еще упрямцы.

Тем временем Брайан во дворе, кажется, подуспокоился, он больше не размахивал руками, а с важным видом втолковывал что-то Рису, который продолжал кивать. В конце концов он выдохся. Кинник что-то сказал и протянул руку, и секунду спустя Брайан пожал ее. Они обнялись, похлопав друг друга по спине. Потом Рис снова что-то сказал, и Брайан рассмеялся.

– Ну наконец-то, – сказала Джоани. – Мир спустился в нашу долину. – Она приподняла чашку с кофе, салютуя. – Не говорите дедушке, но Брайан страсть как по нему скучал.

Мужчины зашли в дом.

– Кофе? – спросила Джоани.

– Спасибо, Джоани, – сказал Рис, – с удовольствием. Вообще-то, я бы хотел и перед тобой извиниться. Мне не стоило тогда…

– Нет, нет, нет! – остановила его Джоани. – Не смей брать свои слова обратно, Рис Кинник. Свидетели все помнят, друг мой. – Она повернулась и подмигнула Лии: – Девушки моего возраста нечасто слышат признания в любви, даже от пьяных друзей. Так что ты не отберешь его у меня, нетушки. Придется тебе с этим жить.

– Давай, – Брайан обратился к Рису, – спроси ее, о чем хотел.

– Джоани, – сказал Рис, – я совсем не ожидал, что мне придется приглядывать за внуками, и, как видишь, я слегка напуган. Как думаешь, я мог бы воспользоваться вашим душем, а потом… может… – Он взъерошил свою седую копну. – Ты могла бы меня постричь?

Джоани приложила руку к груди:

– Ну конечно же, Рис.

Брайан усмехнулся:

– Душ – это блестящая идея, дружище. От тебя несет за две мили.

Кинник понюхал свою подмышку.

– А вы индеец? – неожиданно спросил у Брайана Ашер.

– Ашер… – осек его Рис.

– Правильно говорить – коренной американец, – поправила Лия.

– Ой, верно. Извините. А вы коренной американец?

– Да, – сказал Брайан. – Мои предки – из племен спокан и колвилл.

– А у вас есть прозвище? Как у всех воинов?

– Конечно, – сказал Брайан. – Мой народ зовет меня Стоячей Водой. Нас у мамы трое: я, старшая сестренка Затопленный Подвал и младший братик Испорченный Ковер.

– Брайан, – пожурила его Джоани, – не издевайся над мальчиком.

Брайан подмигнул Ашеру:

– Ладно, мой народ зовет меня Брайаном. – Он протянул ему руку. – А тебя как звать?

Ашер пожал руку мужчины.

– Мой народ зовет меня Ашером, – сказал он.

* * *

Кинник провел рукой по чисто выбритому лицу, затем по короткому ежику волос. Сразу вспомнилось раннее детство: вечер после купания, отец стрижет их с младшим братом старыми армейскими ножницами, а Рис трогает мягкую папину бороду и колючую щетину на его шее.

Кинник взглянул на внуков. Они и представить себе не могут, что он когда-то тоже был ребенком и что они сами однажды станут такими же старыми и дряхлыми, как он. Нет, не могут. Никто не может. И он в детстве не мог вообразить ни деда, ни дядей, ни отца с матерью детьми – а ведь они ими были. Маленькому Киннику все взрослые казались существами другого вида, динозаврами.

– И никого из них не осталось, – сказал Рис.

– Что? – спросила Лия.

– Ничего, – ответил Кинник. Он так привык разговаривать сам с собой, что перестал замечать, как слова вырываются наружу.

Конечно, однажды – и довольно скоро – и он уйдет вслед за дедом, отцом, младшим братом. Все его поступки и достижения будут живы лишь в сердцах людей, для которых он что-то значил. Он перестанет быть человеком из плоти и крови и даже книгой в чьем-то подвале, как он понял сегодня, и останется не более чем угасающим воспоминанием для тех немногих живых душ, которые будут вспоминать его, причем далеко не с таким теплом и благодарностью, как его бывшую жену Селию, отправившуюся в причудливый унитарианский рай, о котором она так мечтала. Или, если он, Кинник, прав, вернувшуюся к земле и простым элементам, из которых была создана. Или, если прав Шейн, приговоренную вечно гореть в аду под копытами пляшущего козла-демона за то, что выбрала неправильную церковь, не молилась на иных языках и голосовала не за тех. О, Селия.

– Они очень милые, – сказала Лия. – Джоани и Брайан.

– А? – Рис обернулся. – Да. Конечно. Джоани и Брайан милые.

– Ты правда любил ее? – спросила Лия.

Ох уж эта девчушка. Не ходит вокруг да около, а метит в самую суть. Прямо как раньше, когда он возвращался с работы, а Бетани… Кинник рассмеялся, осознав, что снова путает внучку с дочерью – смотрит на Лию и переносится на двадцать пять лет назад. Боже правый. Если по вине Шизика Шейна с головы его девочки упадет хоть один волосок… Кинник постарался не представлять наихудший сценарий.

Лия все еще неотрывно смотрела на него с пассажирского сиденья, ожидая ответа. В зеркале заднего вида Рис заметил, что и Ашер поднял глаза от тетради, которую он дал ему для записи шахматных нотаций.

– Любил ли я Джоани? – Рис задумчиво поджал губы. – Нет, думаю, что нет. На самом деле не любил. Во всяком случае не так, как вашу бабушку. – И Люси, подумал он. – Но она мне очень нравилась.

– А как понять, что любишь по-настоящему? – спросила Лия. На этот раз голос ее прозвучал тише.

– Ну. Боюсь, точного ответа у меня нет. Сначала ты просто чувствуешь, что очень хочешь быть с этим человеком. Постоянно думаешь о нем. – Он снова подумал о Люси. – А потом, если твои чувства настоящие, счастье этого человека становится для тебя важнее собственного.

Кинник посмотрел на внучку, гадая, не стояло ли за ее вопросом что-то, кроме простого любопытства.

– Странная вещь, правда?

– Мама говорит, что из-за алкоголя люди делают глупости, – вмешался с заднего сиденья Ашер.

Рис рассмеялся.

– Мама права. И еще из-за одиночества.

Он снова провел рукой по затылку – там, где его касались руки Джоани. С этого все и началось. Она подрабатывала парикмахершей в лавке рядом с домом, и именно Брайан предложил Рису сходить постричься к его «благоверной». Было что-то особенное в том, как она порхала над ним, как клала руки на его плечи и пробегала пальцами по волосам – какой была заботливой. Теперь он ясно понимал, что в обычной стрижке ему привиделся намек на душевную близость, которой он практически лишился, перебравшись в лес. Он настолько отвык от людей, что, казалось, вообще разучился общаться – именно этот период в истории своего затворничества Рис считал самым черным. Он приручил свое одиночество, внушил себе, что люди ему не нужны, но, конечно, стоило ему подумать о Джоани в новом ключе, как молчать об этом стало невозможно – он бы просто умер, не скажи он хоть чего-нибудь. Добавьте ко всему этому две бутылки посредственного красного вина на старой рыбацкой лодке Брайана, и вот Кинник спьяну убедил себя, что на кону стоят его принципы и нужно немедленно сообщить Брайану о своих чувствах к Джоани.

– Принципы, ну да, – произнес он и усмехнулся.

Лия снова уставилась на дедушку.

– Прости, не могу перестать думать вслух, – сказал он.

Миновав межобщинную территорию Тамчум, они двигались вдоль реки Спокан по направлению к городу. Время здесь будто бежало назад – Брайан называл этот маршрут «Спеши по Следу слез». Всего в пятидесяти милях от Споканских водопадов – главного поставщика рыбы в те века, когда дамбу еще не построили и лосось мог заходить вверх по течению, – находилось отдаленное место, куда были изгнаны предки Брайана в 1881 году. Индейская резервация Спокан – потрясающе красивая, покрытая сухими лесами, богатая ураном и отравленная радоном земля – лежала почти в сорока милях к северо-западу от дальней окраины второго по величине города штата Вашингтон.

Рис познакомился с Брайаном и Джоани, когда работал над статьей об экоактивистах, требовавших от Министерства энергетики и Департамента экологии США законсервировать и рекультивировать старый рудник «Миднайт». Три миллиона тонн урана, извлеченных там из подземных недр резервации, затем перевозились за 160 миль на юг, в Хэнфорд, обогащались, очищались и в годы холодной войны использовались для создания атомных бомб, испытания которых проходили на морском дне, островах и даже в открытом космосе. В 1981 году, спустя век после переселения племени на эти земли, месторождение иссякло, карьеры забросили, и вот тогда урановые «хвосты» стали просачиваться в грунтовые воды и многочисленные ручьи резервации. Рис написал несколько статей о заброшенном руднике и опасных радиоактивных отходах, о высоких показателях заболеваемости раком и рассеянным склерозом среди местного населения, но доказать, что болезнь вызвана экологической обстановкой, почти невозможно, и за годы своей журналистской карьеры Рис уже смирился, что его писанина не меняет ровным счетом ничего.

Старая дребезжащая «ауди» повернула на юг, затем на восток и покатилась по склону, спускаясь в пригород Спокана. Современные многоквартирные комплексы с балконами и уродливые модульные строения под самодельными навесами, которые Кинник в шутку называл «дворцами», в черте города уступали места двухуровневым коттеджам прошлого века, бунгало и домам в стиле ранчо, мини-моллам и большим гипермаркетам, а по мере приближения к центру – викторианским и ремесленным домам конца девятнадцатого столетия, лачугам шахтеров и лесорубов и кирпичным многоквартирным зданиям – наследию некогда процветавшего мегаполиса. Здесь машина времени останавливалась. Нет, с горькой иронией отметил Кинник, им не увидеть ни сохранившихся с далеких времен типи[11]11
  Типи – традиционное переносное жилище кочевых индейцев Северной Америки, представляющее собой коническую палатку, покрытую шкурами или полотном.


[Закрыть], ни землянок, ни шалашей.

Он попытался вспомнить, когда был в Спокане в последний раз. Года два с половиной назад? Точно. Разболелся зуб. Пришлось ехать к стоматологу. Обычно все его нужды можно было закрыть в городках поблизости: продукты он покупал в Спрингфилде, книги – в антикварных магазинчиках в Чеуэле, а за пивом изредка заезжал в таверну в Лун Лейк. Но когда воспалился зубной нерв, от поездки в большой город было не отвертеться.

Торо было всего двадцать семь, когда он поселился в хижине размером десять на пятнадцать футов на берегу уолденского пруда, где два года и два месяца провел в духовных терзаниях и борьбе с кариесом. К тридцати трем годам у старины Генри Дэвида не осталось своих зубов. Киннику же, пробывшему в уединении на пять лет дольше, удалось дожить до шестидесяти с целыми и невредимыми резцами – все благодаря волшебным рукам споканских дантистов.

После того как врачи удалили ему нерв, с цивилизацией он снова распрощался.

– И вот я снова тут, – сказал Кинник.

– Ты о чем? – спросила Лия.

– Ни о чем.

Турнир по шахматам, как объяснила ему миссис Гейнс, проходил в здании аббатства[12]12
  Аббатство Уэст-Сентрал – епископальная церковь, ныне общинный и культурный центр. Название «аббатство», которое приход получил лишь после возрождения в 2018 году, подчеркивает «монастырский дух» церкви, места общих молитв и встреч в рамках социальной поддержки.


[Закрыть] в западной части Центрального Спокана – старейшем рабочем районе города. Споканский шахматный клуб собирался в епископальной церкви девятнадцатого века – небольшом краснокирпичном здании со шпилем и пристройкой для настоятеля. Вывеска перед входом гласила: «Здесь рождается справедливость, радость, сострадание и мир».

На посыпанной гравием парковке было всего четыре машины, еще несколько стояло на улице. Рис припарковался и обернулся к внуку:

– Готов задать им жару, Каспаров?

Ашер поднял взгляд от тетради, и на его лице вдруг промелькнула паника.

– Я хочу писать.

– Уверен, у них есть туалет.

– Надеюсь! – Мальчик заерзал на месте.

Разве он не ходил в нужник дома у Кинника? И потом еще раз, у Брайана и Джоани? У мальчишки, похоже, был мочевой пузырь с монетку.

– Постарайся расслабиться, Ашер, – сказала Лия. И посмотрела на дедушку, выразительно подняв брови.

– Я только хотел сказать, что правда очень рад вашему приезду, – сказал Кинник, неожиданно для самого себя. – И мне ужасно жаль, что меня так долго не было в вашей жизни. Что я не был хорошим дедушкой и хорошим отцом для вашей мамы. Но я приложу все усилия, чтобы это исправить. – Он похлопал Ашера по коленке: – А теперь давай-ка поскорее найдем туалет, пока ты не сходил конем в штаны.

Они выбрались из машины, и Рис заметил, как на другом углу парковки из огромного черного пикапа вышли двое мужчин. Любителями шахмат они явно не были. Их груди и животы выдавались вперед под черными футболками и одинаковыми нейлоновыми куртками. Одному, с козлиной бородкой и стрижкой под машинку, было на вид лет тридцать. Другой, гладковыбритый и лысый, постарше – его голова блестела так, что казалась металлической. Именно от второго, лысого, исходила смутная угроза. Киннику показалось, что он где-то его видел, но вспомнить где никак не получалось.

На заднем стекле пикапа красовался Гадсденовский флаг[13]13
  Гадсденовский флаг – желтый флаг с изображением свернувшейся гремучей змеи и надписью «Не наступай на меня» (англ. Don't Tread on Me). Создан в годы Американской революции в 1775 году, ныне используется как символ независимости и протеста, в том числе правыми радикальными движениями.


[Закрыть], а на откидном борте – наклейка, которую Рис сначала принял за логотип телеканала, пока не пригляделся и не прочитал, что АВС[14]14
  АВС (American Broadcasting Company) – один из крупнейших телеканалов США, транслировавший такие культовые телесериалы, как «Отчаянные домохозяйки», «Анатомия страсти» и «Остаться в живых».


[Закрыть] расшифровывается как «Армия Вечного Света». Он снова посмотрел на мужчин и заметил под курткой у Козлиной Бородки черный ремень наплечной кобуры.

– Ашер! Лия! – Лысый зашагал в их сторону. – Вот вы где. Ваш отец места себе не находит!

– Это друг Шейна, брат Дин, – прошептала Лия Киннику. Затем, уже громче, представила его приближающимся мужчинам: – Это наш дедушка Рис. Он писатель и отшельник.

– День добрый, сэр, – сказал лысый, подойдя к ним. – Дальше мы сами. Шейн попросил нас заехать за детьми, но дома их не оказалось. Их соседка сказала, что вы можете привезти их сюда.

– Мне очень нужно в туалет, – сказал Ашер, переминаясь с ноги на ногу.

– Давай так, – сказал брат Дин, – мы сейчас спросим, можно ли сходить в туалет в церкви, а потом позвоним твоему папе и скажем ему, что ты скоро будешь дома. Как тебе такой план?

– У Ашера сегодня шахматный турнир, – сказал Кинник.

– Правда? – отозвался брат Дин. – Что ж, боюсь, его отец не уверен, что это хорошая идея. Сами понимаете, мать сбежала и все такое. – Он посмотрел на Ашера сверху вниз: – Твой папа попросил меня присмотреть за тобой пару дней, пока он не вернется из поездки. А потом вы с ним и пастором Галленом сможете помолиться об откровении насчет шахмат. Что думаешь, приятель?

Рис рассматривал стоящих перед ним мужчин. В них не было ничего откровенно угрожающего. Но откуда ему был знаком этот лысый? Память снова его подводила. И все же он не знал, как ему лучше поступить.

– Миссис Гейнс попросила меня присмотреть за детьми, – сказал Рис.

– Это было очень своевольно, – сказал брат Дин. – Шейну не понравилось, что она с ним не посоветовалась. Я так ей и сказал.

– Можно я пойду? – Ашер аж зажмурился.

– Я отведу его в туалет, – сказал Кинник.

– Нет, я отведу, – сказал брат Дин.

– Пойдем все вместе, – предложил Кинник.

– Нет, – сказал брат Дин, – не пойдем.

Кинник видел страдания на лице внука.

– Ладно, пусть идет с вами. – Он повернулся к Лии: – Хочешь тоже?

Дин повел детей в церковь. Второй мужчина остался на месте, внимательно наблюдая за Кинником, и у того вдруг возникло чувство, что его стерегут.

– Мы все о тебе знаем. – Козлиная Бородка криво оскалился, обнажив клыки.

– Да что ты. Ну так и я о вас наслышан. АВС, да? Это же ваше утреннее шоу, как там его… «Гутен морген, майн фюрер»?

Улыбка на лице мужчины исчезла.

– Кстати, когда там новый сезон «Анатомии страстей Христовых»?

– Шейн говорил нам быть осторожнее. Предупреждал, что ты любишь бить исподтишка, как трус. Это правда, Мистер Тесть?

– Зависит от обстоятельств. – Кинник почувствовал, как кровь закипает у него в жилах.

– Думаешь, ты самый умный? А мне ты таким не кажешься. Ну давай, ударь меня, умник.

Но брат Дин с детьми вернулись раньше, чем дело дошло до драки. Кинник и Козлиная Бородка наблюдали, как они втроем идут через парковку.

– Сегодня шахматный турнир для взрослых, – сказал явно разочарованный Ашер. – Мы все перепутали. Детский только через месяц.

– Что ж, значит, вернемся попозже, – сказал Кинник и обратился к брату Дину: – Дети с вами не поедут.

Дин прищурился.

– Еще как поедут. Это не вам решать. Их отец попросил нас приглядеть за ними, пока он не вернется.