Читать книгу "Всё слишком далеко зашло"

– Тогда я тоже поеду, – сказал Рис.

– Шейн будет против.

– Бетани оставила мне записку с просьбой присмотреть за ними. – Кинник сделал полшага вперед. – И именно этим я и намерен заниматься.

В этот момент Козлиная Бородка небрежно откинул куртку, показывая ему пистолет в кобуре.

Брат Дин подошел ближе и, оказавшись почти нос к носу с Кинником, склонил блестящую лысую голову набок:

– Ты шлялся где-то десять лет, – сказал он, – а теперь решил поиграть в мирового дедушку?

Риса словно кто-то ударил под дых. Семь лет, подумал он, а не десять. Но спорить он не стал, потому что знал, как жалко это прозвучит.

И тут он вдруг вспомнил, откуда ему знакомо лицо брата Дина:

– Подожди-ка… Ты – Дин Баррис! Я освещал твой судебный процесс. Ты – Пресвятой Браконьер.

Дин Баррис в замешательстве отступил на шаг, и его лицо залилось краской. То ли от стыда, то ли от ярости. Кинник писал о федеральном процессе по делу Барриса о браконьерстве не то десять, не то двенадцать лет назад. Баррис возил грузы на дальние расстояния, а в свободное время охотился на орлов по всему западу. В основном на территориях резерваций. Принцип был такой: Баррис подстреливал оленя, оставлял тушу на видном месте, отгонял койотов и других падальщиков и ждал, пока полакомиться оленем не прилетал белоголовый орлан или беркут. Из охотничьего укрытия он убивал птицу, а потом продавал на черном рынке ее части: крылья, когти, хвост и перья. Иногда он делал из птиц чучела и продавал их целиком за тысячи долларов. За свою карьеру браконьера он также убил и продал множество рыжих и канадских рысей, медведей и пум. В суде Баррис заявлял о своей невиновности, ссылаясь на Книгу Бытия, где говорится, что Господь дал человеку право владычествовать над всеми животными, но судью этот весомый аргумент не убедил. Баррис также пытался оспорить юрисдикцию федерального суда, инспекторов по охотничьему надзору и индейских резерваций, то есть практически всех участников дела, но судья отклонил его возражения и приговорил к пяти годам тюрьмы. На фоне растущего беспокойства по поводу праворадикальных группировок эта история вызвала большой интерес общественности, и статьи Кинника три дня подряд выходили на первой полосе – для журналиста это большой успех.

Дин стиснул челюсти, глаза у него сузились.

– Дети, пора! – крикнул он и повернулся к машине Кинника.

Рис дернулся, сжав кулаки:

– Стой…

– Дедушка, все нормально, – сказала Лия.

Она положила руку ему на локоть и как-то странно посмотрела. Ее широко раскрытые глаза словно о чем-то предупреждали. Или намекали: все под контролем. Не создавай неприятностей. Это были глаза Селии, говорившие «только не начинай». Глаза Бетани – «папа, хватит». Очевидно, общаться с людьми по типу Шизика Шейна Лия научилась у своей матери – просто пережди, пока буря не уляжется. Рис почувствовал, как к горлу подступает комок.

– Все циклично, – пробормотал он.

Как странно было снова оказаться среди людей. Он все никак не мог перестать произносить вслух свои мысли.

Брат Дин вытащил рюкзаки детей из машины Кинника и повел Ашера с Лией к пикапу, в то время как мужчина с козлиной бородкой, скрестив руки на груди, со злорадной улыбкой наблюдал за Рисом.

И что теперь? Кинник не мог просто позволить внукам уехать. Только не с Пресвятым Браконьером. Не для того, чтобы эти психи из Армии Вечного Света выдали его тринадцатилетнюю внучку замуж за сынка пастора и лишили его славного непутевого внука возможности проиграть в шахматы настоящему вундеркинду.

– Стой! – крикнул он. – Не забирай их. Позвони Шейну. Я сам с ним поговорю. Извинюсь….

Дети уже забирались в пикап, и только Кинник сделал шаг вперед, как Дин Баррис обернулся и подал знак Козлиной Бородке.

В воздухе мелькнуло что-то черное. В голове у Кинника будто хрустнуло. Звук был такой, словно у него над ухом сломали стебель сельдерея. Чем это его ударили? Он не видел ни как мужчина замахивался, ни летящий в лицо предмет. Только что Кинник был на ногах, собирался кинуться к детям, а в следующую секунду уже стоит на четвереньках, из носа и рта течет кровь, а лицо пульсирует. Ему что, сломали челюсть? Левую сторону лица пронзила боль.

В этот момент до Риса вдруг дошло: дубинка. Кожаная.

Боже правый. На него что, напал гангстер из прошлого века?

Кинник поднял голову и увидел, что ударивший его человек уходит прочь, поднимая пыль каблуками ковбойских сапог. Козлиная Бородка забрался на пассажирское сиденье, дверь хлопнула, и пикап отъехал, шурша колесами по гравию. Кинник увидел в окне машины лицо внучки. Она испуганно смотрела на него, прижав ладонь ко рту. Ашера видно не было.

– Стойте! – Кинник попытался подняться, но его зашатало.

Кровь из носа уже хлестала. Он ощутил, как его охватывает привычное чувство безысходности. Что ж, он успел по нему соскучиться. Сидя на земле, он проводил глазами пикап, который выехал со стоянки и, мигнув стоп-сигналами, покатил прочь по улице.

Обернувшись, Кинник увидел, что из здания церкви к нему неуклюже бежит незнакомый юноша.

– Вам нужна помощь? На вас тот тип из пикапа напал?

У юноши были светлые редеющие волосы, а поверх обычного черного свитера он носил колоратку. Теплыми пальцами он бережно коснулся пульсирующей щеки Кинника.

– У вас перелом скуловой дуги, – сказал парень. – Похоже, ударили исподтишка.

Он прищелкнул языком и, пообещав принести полотенца, скрылся в церкви, прежде чем Кинник успел спросить, как этот юный служитель церкви смог поставить такой пугающе точный диагноз.

Что случилось с Люси

Люси Пак встала из-за стола и, постаравшись скрыть гнев и соорудить на лице иллюзию невозмутимости, направилась к Эллисон – совсем зеленой криминальной репортерше, склонившейся над своим мобильником, как монахиня над четками.

– Привет, – сказала Люси. – Скажи-ка мне, скоро ждать твой сюжет?

Эллисон подняла взгляд. Она, конечно, не была ни монахиней, ни таким уж ребенком, но в свои двадцать четыре года, не так давно окончив университет, Эллисон еще умела изобразить на лице святое детское негодование, когда ей это было нужно.

– Э-э… – протянула она, – ну я в процессе.

Она повернула телефон, показывая Люси экран. Фотография с места преступления: фонарный столб, обмотанный желтой предупреждающей лентой. Она вообще-то постила фото! Было бы, типа, мило, если бы ей не мешали!

Люси терпеть не могла этот тон. Как и то, что теперь репортеры должны были постоянно публиковать все в соцсети – еще до того, как закончат свои статьи, до того, как поймут, в чем вообще суть дела.

– Ладно, – буркнула Люси, решив обойтись без своих фирменных ругательств, как рекомендовал ей начальник на трех последних аттестациях.

А когда закончишь бесконечно, блядь, тыкать в экран, подумала она, попробуй поработать со сраными источниками и, я не знаю, написать сраную статью, которую я могла бы отдать в сраную печать, избалованное ты дитятко.

Следи за языком, Люси, любил повторять ее бывший муж. Сто десять фунтов отборной брани – так он назвал ее, когда они поссорились в их медовый месяц. Сто шесть фунтов, мудак ты сраный! – крикнула она тогда в ответ.

– Ну хорошо, и сколько тебе нужно времени?

Люси взглянула на часы. Было семь часов вечера.

– Час? – сказала Эллисон, конечно имея в виду часа два, то есть ровно к дедлайну.

Люси подумала: два, блядь, часа? Для чего? История-то стара как мир: копы пристрелили очередного фентанилового торчка, угрожавшего прохожим в центре города чем-то похожим на шприц. Полиция прибыла на вызов, обдолбанный парень рванул на них, коп его уложил. Классическое самоубийство руками полиции. Уже четвертое за год. Феноменально.

– Похоже, они идут на рекорд, – заметила Эллисон.

– Им стоит переименовать себя в Департамент эвтаназии. – Люси мельком сверилась с часами. – Окей, тогда сообщи ночному редактору, когда закончишь. Мне придется прочитать твою писанину дома.

Она вернулась в свой закуток, чтобы положить в сумку ноутбук и пустой термос.

Всякий раз, когда они выпускали сюжет об уличном бродяге на фентаниле, – а это случалось почти каждый день – Люси начинала волноваться за Кела, который не учился, не работал и чей рекорд трезвости составлял шестьдесят восемь дней. Ну, по крайней мере, шестьдесят восемь было утром, когда Люси уходила на работу. Каждый день она возвращалась домой в страхе, что ее девятнадцатилетний сын вот-вот сам станет фентаниловым торчком.

Она написала ему: «Скоро домой. Что хочешь на ужин?»

В левом углу экрана тут же появилось облачко с тремя точками. Кел печатал. О, слава богу! Если он не отвечал сразу – особенно когда она задерживалась в офисе допоздна, как сегодня, – на душе у Люси начинали скрести кошки. Она боялась, что он снова заложил свой телефон и теперь где-то там, на улицах, на пронизывающем ветру. «ХЗ, реши ты», – пришло сообщение. На языке Кела это значило: люблю тебя, мам.

Перед тем как покинуть редакцию, Люси решила проведать Джексона – стажера, которого она просила навести справки о вчерашней драке на заседании школьного совета.

Люси помнила времена, когда подобное казалось абсурдом (Драка из-за чего? Униформы буфетчицы? Зарплаты уборщика?), но сейчас, когда все родители были на взводе, все еще раздраженные закрытием школ во время пандемии, взбешенные тем, что их детям рассказывают о сексуальном образовании, эволюции, трансвеститах и правах геев, обеспокоенные наличием в школьных библиотеках какой-нибудь ужасной книги, которую никто не брал уже лет десять, – сейчас родительские склоки числились в повестке дня. Люси помнила, что когда штат был в два раза больше, за образование отвечали целых два репортера: один – по школам, второй – по университетам. Раньше она могла бы просто поставить любого из них на сюжет о драке. Какая роскошь!

Теперь же для колонки об образовании у нее уже третий месяц не было постоянного репортера. При полном штате в газете, обслуживающей город с населением в двести двадцать пять тысяч и агломерацию численностью в шестьсот тысяч, работало всего пятнадцать человек – притом что штат все равно никогда не был полностью укомплектован. На сегодняшний день в распоряжении Люси была всего дюжина репортеров (шестеро работали в офисе), и она не могла найти никого, кто освещал бы около ста пятидесяти школ и десяток колледжей и университетов в регионе. Поэтому ей приходилось выуживать статьи об образовании из стажеров или уговаривать одного из двух государственных репортеров – того, кто был менее загружен, – сделать пару звонков по теме.

– Мне пока не пришел ответ из округа, – ответил Джексон. – А вечером я работаю.

Ну естественно, потому что сейчас ты, очевидно, пинаешь х…

Следи за языком, Люси! Конечно, у мальчишки была вторая работа. После того как интернет стал главным новостным ресурсом, присвоив их труд и украв рекламодателей, зарплаты в газете сначала заморозили, а потом сократили, что привело к волне добровольно-принудительных увольнений, сокращений и кадровых оптимизаций. Теперь средняя зарплата начинающего репортера едва превышала прожиточный минимум. Большинству ее сотрудников приходилось подрабатывать – писать на заказ, преподавать, протирать столики и водить «убер» в надежде, что копеечные чаевые смогут покрыть растущую арендную плату, ипотеку и залатать огромные дыры в подушке безопасности на случай проблем со здоровьем.

– Может, съездишь завтра в окружной офис? – предложила Люси.

– Завтра я тоже работаю, – сказал Джексон.

– Ладно. Что ж, попрошу кого-нибудь другого. – Люси подавила желание как следует выругаться.

Проходя мимо начальника ночной редколлегии – парня, который всего полгода назад сам был стажером, – она сказала:

– Я ушла. Статью Эллисон посмотрю дома.

Паренек отсалютовал ей, не поднимая глаз от экрана.

Люси спустилась на лифте на первый этаж. Сейчас редакция газеты «Споксмен-Ревью» (созданной в начале бурного двадцатого века из газет «Споксмен», «Ревью» и «Кроникл») по-прежнему располагалась в построенном для нее кирпичном здании девятнадцатого века, хоть масштаб газеты и съежился с нескольких сотен сотрудников на семи этажах и типографии через дорогу до пары десятков человек в офисных секциях на двух этажах. Остальные помещения, принадлежащие владельцам издания, теперь занимали бухгалтерии, компании по продаже недвижимости, винные бары и завод по производству джина. (Выпивка и хищнический земельный капитализм оттесняют в сторону четвертую власть и общественное право на осведомленность? Трудно бороться с таким прогрессом.) Более того, ходили слухи, что старое здание газеты скоро отдадут под лофты. Куда же тогда переедет редакция? Как и другие газеты, в какой-нибудь торговый центр, где костяк вчерашних студентов будет освещать мировые события «без страха и пристрастий»[15]15
  Выражение («…to give the news impartially, without fear or favor», англ. – «…сообщать новости непредвзято, без страха и пристрастий») появилось как неофициальный девиз газеты «Нью-Йорк Таймс» и стало своеобразным журналистским кредо. Оно впервые прозвучало в 1896 году в редакционной колонке, написанной Адольфом Оксом – новым владельцем газеты, который стремился восстановить ее репутацию и продемонстрировать независимость редакционной политики.


[Закрыть], приткнувшись между магазином тканей и аптекой с лечебной марихуаной?

Лифт прозвенел, оповестив о прибытии, и Люси вышла в тот самый момент, когда ее телефон завибрировал. Она замешкалась. Что там успело случиться? Может, подняться обратно? Но нет, это всего лишь Кел придумал, что хочет на ужин: «Тако?»

По сердцу разлилось какое-то теплое чувство, но что это было? Надежда? По крайней мере, еще один день ее Кел проведет дома, здоровым и трезвым, – еще одна маленькая победа за его тощими плечами.

Она улыбнулась и напечатала: «Заказ принят, К.»

А потом Люси подняла глаза от экрана и ахнула…

…увидев, что ей навстречу…

…со стула в приемной…

…поднялся гребаный призрак…

– Люси, – сказал призрак. – Прекрасно выглядишь.

– Кинник? Иисусе.

– Нет-нет. Ты угадала с первого раза.

Конечно, он заметно постарел – каштановые волосы почти полностью поседели. Кожа была загорелой, словно он много работал на солнце, и, несмотря на выбритое лицо и свежую стрижку, в нем было что-то безумное, дикое – как в тех бродягах на улице, что таскают все свои вещи в рюкзаках. Или в магазинных тележках. Она задумалась над подходящим словом (в газетах больше нельзя было называть их «бомжами», все теперь писали «бездомные граждане»), но первым на ум Люси пришло гораздо более древнее слово: отщепенец.

– Что с твоим лицом?

В носу и в уголках рта у него запеклась кровь, левая щека распухла, под глазом наливался синяк. Некогда привлекательные строгие черты и прямые линии были смяты в кровавую кашу.

Он дотронулся до своей опухшей щеки:

– Меня отделали.

– И кто эта счастливица?

– Их было двое. Фанатики оружия. Любители больших пикапов. Напали на меня и украли моих внуков. Они собираются выдать мою тринадцатилетнюю внучку замуж за сынка пастора. Они сломали мне…

Кинник обернулся к молодому парню с колораткой на шее, сидевшему в приемной.

– Ох, да, скуловую дугу. – Парень встал.

Люси оглядела его и снова перевела взгляд на Кинника:

– Ты был у врача?

– Нет, но я был у священника, – Кинник кивнул на юношу, – решил обойтись без посредников.

– Я бывший боксер, участвовал в «Золотых перчатках»[16]16
  «Золотые перчатки» – ежегодный турнир по любительскому боксу, проводящийся в США.


[Закрыть]. – Юный священник развел руками. – Это очень распространенная травма. Я хотел отвезти вашего друга в больницу, но он отказался. Вообще, без челюстно-лицевой операции не обойтись, но раз он в состоянии терпеть боль, с ней можно повременить.

Люси еще раз посмотрела на лицо Кинника. Он точно в этом уверен?

– И формально я еще не священник, – добавил священник. – Я дьякон и буду им еще месяц, но в нашем приходе нет священника, поэтому я начал практику раньше. – Он поправил колоратку. – В смысле, не стал священником, а начал практиковаться, чтобы им стать. Скоро. Но людям нравится колоратка, так что… – Он снова развел руками.

Совсем сбитая с толку, Люси повернулась к Киннику:

– А ты… ты хотя бы в полицию ходил?

Он кивнул.

– Моя машина заглохла у церкви, поэтому преподобный Брендон подвез меня до участка. Я написал заявление. И попросил его подбросить меня сюда.

Священник-дьякон скромно махнул рукой:

– Кстати говоря, мне уже пора. Шахматный турнир скоро закончится, и мне нужно будет запереть церковь.

– Конечно, – сказал Кинник. – Спасибо за помощь.

– Будем ждать вашего внука на следующем турнире. – С этими словами священник-дьякон-боксер удалился.

Кинник обратился к Люси:

– Заявление-то я написал, но я знаю имя только одного из этих психов. Причем даже не того, кто меня ударил. Единственное, что мне известно наверняка, – оба дружки этого идиота, моего зятя.

– Бетани все еще с…

– Шизиком Шейном. Ага. В любом случае, мне показалось, что копы не очень-то мне поверили. Я не выгляжу как заботливый дедушка.

Люси кивнула. Она чуть не прикусила себе язык, чтобы не спросить: Так какого хера ты делаешь ЗДЕСЬ, Кинник? Следи за языком, Люси!

Но он всегда умудрялся знать, о чем она думает, даже когда Люси молчала. Кинник сам ответил на ее невысказанный вопрос, протянув к ней руки:

– Люси, мне нужна твоя помощь.

* * *

Прекрасно выглядишь.

Неужели это первое, что пришло ему в голову? Если уж он хотел растопить лед, то мог бы начать с «Как дети?» или даже лучше: «Поздравляю с новой должностью!» С тем, что ты стала главным редактором, что пережила вечные чистки, сокращения и текучку кадров, что теперь ты большой человек в газете, которая по-скотски обошлась со столькими хорошими людьми, что руководишь детским садом из двадцатилетних стажеров. А вместо этого какими были первые слова, слетевшие с его губ? Прекрасно выглядишь. Он проклинал свою мужскую ограниченность, которую, по-видимому, не излечили даже семь лет, проведенных в лесной хижине наедине с трудами великих ученых, философов и писателей.

Но! В его защиту! Это была правда! Она выглядела прекрасно! Стройная и подтянутая, прежде короткие черные волосы отросли до плеч, и ей то и дело приходилось откидывать их с круглого лица, напоминающего спелое яблоко, а уж ее накачанные ноги… Конечно, возможно, появилась пара новых морщинок возле рта и глаз, но… эти темные, терпеливые глаза. Едва он взглянул в них, как волна чувств захлестнула измученное тело Кинника. Былая страсть разгорелась вновь.

Их роман начался с безобидного офисного флирта и профессионального восхищения: Люси, молодая и энергичная криминальная репортерша, задавала вопросы ветерану экологической журналистики, коллеге на тринадцать лет старше нее, обладающему, казалось, неисчерпаемыми знаниями о бюрократических лазейках, тонкостях архивных поисков и сложных механизмах получения информации, – словом, обо всей этой бумажной волоките, которую честолюбивые журналисты-энтузиасты воспринимают как прелюдию.

Какое-то время они не осмеливались зайти дальше шутливых заигрываний: обедали вместе, обменивались долгими взглядами, искали поводы посидеть в баре после работы. Затем, после его выступления на конференции по журналистским расследованиям в Сан-Диего (тема доклада – «Документопад как стратегия сокрытия: как найти суть в потоке отвлекающей информации»), они напились и поцеловались. И Люси, и Кинник списали тот вечер на ошибку, совершенную под влиянием алкоголя, и с удовольствием повторили ее три года спустя на рождественском корпоративе. Еще через год они стали совершать эту ошибку регулярно, несколько раз в неделю встречаясь в квартире Риса для безудержного, одурманивающего секса.

Все это драматическое осложнение случилось уже после его развода, но до ее, и поэтому, когда муж Люси по имени Пол – школьный учитель, тренер по волейболу и просто скользкий тип – обнаружил в стиральной машинке чужеродный носок (видимо, он запутался в одежде Люси, когда она в спешке одевалась в квартире Риса), все, как теперь никто уже не говорит, пошло прахом.

Ты разрушил брак этой бедной девочки! – заявила бывшая жена Селия, которая рубила с плеча, но редко ошибалась. Селия и слышать не хотела о сомнительной репутации бывшего Люси – Стремного Тренера Пола. А немое осуждение жены, даже после их развода, продолжало оставаться самой мощной силой в мире Кинника.

Послушай, воззвал к ней Рис, разве один человек может разрушить брак?

Селия одарила его своей обычной – милой и острой, как лезвие ножа, – улыбкой. Если этот человек занимается сексом с одним из супругов, то да, вполне.

Конечно, то, что Рис на самом деле имел в виду, было гораздо сложнее – не является ли измена скорее симптомом проблем в браке, чем их причиной? Или она симптом чего-то другого? Но, предъяви он Селии такой слабый, удобный для него довод, он бы только глубже закопал себя в свою же яму или, не дай бог, заставил ее задуматься о деталях их собственного разрыва, поэтому он замолчал.

Даже сейчас, спустя годы, когда Селия уже была мертва (тут к горлу Кинника снова подступил ком), он больше всего боялся, что она осуждает его с того света.

После скандала в редакции все решили оставить друг друга в покое: Рис оставил Люси в покое, чтобы она уладила все с мужем; Пол, в свою очередь, оставил жену в покое, подав на развод и переехав в Коста-Рику с девушкой из его волейбольной команды. Газета оставила Риса в покое, включив его имя в список на сокращение, в результате чего пятидесятипятилетнему журналисту, лишившемуся дела всей жизни, пришлось перебиваться небольшим выходным пособием. В итоге Кинник оставил в покое здравый смысл и порядочность, погрузившись всей печенью в шестимесячный запой – в два часа ночи он выходил из баров в центре и шел следом за официантками и барменами, которые уже и так щедро напоили его, в подпольные точки «для своих», где так же щедро наливали до двух тридцати. А вскоре после этого Кинник оставил в покое свою семью, вмазав своему чокнутому зятю по его конспирологической роже и сбежав – на радость сорока шести процентам населения – в дом из шлакоблоков в лесной глуши. Там в покое оставлять было уже некого.

И вот, по прошествии восьми лет после печально известного affaire de bureau[17]17
  Офисный роман (фр.).


[Закрыть] с Люси Пак, он, Рис Кинник, пытавшийся исцелить свою душу одиночеством, снова сидел на знакомом барном стуле в паре кварталов от бывшего места работы. Подбитый левый глаз совсем заплыл, сломанная скула пульсировала от боли. Твердо вознамерившись найти дочь и спасти внуков, Рис ждал Люси, которая пообещала встретиться с ним здесь после того, как отвезет своему сыну тако.

Но это было почти сорок минут назад. Куда она пропала?

Кинник медленно отхлебнул содовой. Ему нужно быть трезвым, чтобы поговорить с Люси. Трезвым, чтобы найти Лию и Ашера. Трезвым ради Бетани. Даже ради Селии, упокой Господь ее душу. Ему удавалось оставаться трезвым большую часть времени, проведенного в лесу, но несколько раз он срывался – в последний раз с Брайаном и Джоани. Трезвость была единственным способом отступить от края пропасти, вернуться в мир. А этот ком у него в горле? Возможно, он с ним до конца его дней.

– Повторить? – У бармена был легкий испанский акцент и аккуратно подстриженная бородка. Он указал на стакан перед Кинником.

– А сколько я уже должен?

– Четыре бакса.

– За содовую?

– За тепло и свет, дружище.

– Все равно многовато для содовой.

– У нас есть скидка для трезвых водителей, если вам нужно развезти по домам друзей.

– А если мне нужно довезти себя?

– Не считается.

– А если мой друг скоро подъедет?

– По правилам нужно как минимум трое.

– Почему трое?

– Трое – компания друзей. Двое – уже свидание.

– Поверьте, про свидание не может быть и речи.

– Все вы так говорите. Перед тем как свайпнуть вправо.

– Я без понятия, что это значит.

– Что содовая стоит четыре бакса.

– А если бы я считался трезвым водителем, сколько…

– Три пятьдесят.

– Знаете что? Ваша взяла. – Кинник вскинул руки. – Я заплачу эти два четвертака.

Бармен забрал стакан и обновил содовую, а Кинник, не теряя время, решил осмотреть бар, старое пристанище газетчиков. Ему потребовались годы, чтобы поверить, что мир состоит не только из таких мест, как это – переполненных людьми и их культурным шумом, их замыслами и чаяниями. Чтобы вспомнить, что мир – это мир, а мы в нем лишь недолгие гости: двадцать с лишним тысяч восходов, каждый из которых дает новый шанс.

Было так странно снова оказаться здесь. Все слегка поменялось, но не так сильно, как он мог ожидать после стольких лет жизни вдали от цивилизации. Телевизоры с плоским экраном стали, пожалуй, чуть более плоскими. Вместо меню на столах были QR-коды. К счастью, прошло не так много времени и его убежище находилось всего в шестидесяти милях отсюда, и после побега он как-никак бывал в парочке баров в Спрингдейле и других маленьких городках и иногда смотрел телевизор дома у Брайана и Джоани, но во всех замеченных им изменениях было нечто общее и неожиданное. Они не только не производили особого впечатления, но порой даже казались шагом назад. К примеру, летающие автомобили за время его отсутствия так и не появились, зато огромные пикапы и внедорожники заполонили все улицы.

Прямо сейчас дома сверчки брали свои первые ровные ноты, лягушка-бык в ручье выквакивала его имя (Кинник! Кинник!), а Млечный Путь разливался по ночному небу. Рис же сидел за барной стойкой в забегаловке из своего прошлого и пил содовую за четыре бакса.

Наконец, спустя почти час, рядом с ним со вздохом приземлилась Люси, плюхнув на стол огромную сумку и, как тюремщик, прогремев связкой ключей.

– Знаешь, Кинник, не выброси ты телефон, мне было бы гораздо проще сообщить тебе, что помогать я передумала.

– Причина номер шестьдесят восемь, чтобы не иметь телефона.