Электронная библиотека » Джеймс Келман » » онлайн чтение - страница 4

Текст книги "Перевод показаний"


  • Текст добавлен: 14 января 2014, 01:42


Автор книги: Джеймс Келман


Жанр: Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Шрифт:
- 100% +

6. «рапорт»

И тут из дверей выходит она и двое мужчин, я увидел, они следовали за ней. Я ждал в тенях. Третий был у стены, это я знал, да. Что не так я не знаю, но тогда, сейчас, эти три образа были в моем мозгу, теснились, теснились.

И потом еще мысли про секс, это правда, про то, что девушка предлагала мне секс. Думала, я этого не понял. Позже, когда мы встретились, я тоже смущался. Почему. Я знаю, почему. Знаю. Сердитый не был. Я видел в ней только девушку, такую, которая привлекает взгляды мужчин. Про ее откровенные манеры, к которым она приспособилась, было ли это ново, нет, не ново.

Я наблюдал за ними, конечно, я наблюдал за всеми, за всем, и не зная этих двоих, кто они, не знал, может там и были безопасности, где-нибудь. Ну да, не по службе, да, пришли в это туристское место, очень известное, и здесь также женщины и девушки, и можно найти девушек совсем моложе, если сблизи, а были ли эти двое туристами нашей страны, да нет, туристы они не были, я так решил, видел же – дураки. Дураки в поисках девушки. Тут уж я был уверен, а насчет воспользоваться этим, да, я тоже приспосабливаюсь, приспособился бы, как девушка. Она была красивая. Для меня, для всех мужчин. Да, сильная девушка, с силой, с особой силой. Я забыл о ее присутствии, предпочел так, чтобы не это, ну да, не думать насчет возможных последствий, не учитывать их. Вот такие у нас образы жизни. Некоторых я отвергать не могу. Возможно и было такое сознание, что надо бы. А с другой стороны, да, я знал, что следует сделать, и был готов, даже хотя мужчин двое, приспособился к этому. Я видел, как они к ней пристают. Конечно, она теперь видела их иначе, мы же не могли все спланировать, чтобы я дальше мог подойти по-другому. Я и раньше был приготовлен, и теперь, что она окажется не готовой, не сможет, раз она уже все поняла, у нее взгляд стал такой уклончивый, это я видел. Те двое говорили с ней бесцеремонно, словно бы спорили. Я слышал их и глядел на ее лицо, чтобы видеть глаза, если это возможно в такой тени, не думаю.

Она бы спаслась. Может тут и возможны сомнения, у меня их не было, не имелось, было задача, мне предстояло выполнить его, я не мог ждать там, на задах, не дольше, чем уже ждал, до переулка еще пятьдесят метров, нужно было сделать рывок, если бы я пошел, а у меня другого выбора не было, приходилось двигаться, прямо тогда, я и двинулся, быстро-быстро.

Образы, целая гроздь, рассыпается, собирается снова.

Где она.

Я видел третьего у стены. Думал о его лице, я это лицо хорошо знаю. Он знал только свою часть того, что должно было случиться, а про меня не знал ничего, но был готов ко всему, к чему угодно, он был не дурак и опасный, жестокий, да.

Это все было не в контролируемой зоне, комендантского часа во время операции не было. Когда я увидел его, это уже с дальней стороны дома, ну конечно, я к тому времени обогнул дом, да, занял позицию. Я полагал, что девушка где-то рядом, сбежала она от тех двух дураков или нет. Я не мог думать о ней, о безопасности, все мои мысли были только о третьем, да, я знал его, я его знал, этого, знал все, что он думает. Я видел его там, в тенях, все время настороже. Конечно, не думал, что за ним наблюдают. Мог думать и о девушке, видя этих двоих, может и возбудился, и ругал себя, нет же никакой причины, он, они, эти дураки. Они всего-навсего мужчины, они бы его не встревожили. У него тоже были дочери. Да, такое знание всегда расстраивало его, это не сексуальные факторы. Я знал, одежду ему покупают женщины. Семья, дочери, матери, тетки. Опасный человек с пониманием долга, у него были обузы, вся эта ответственность, дети росли, видели, как плохо он выглядит, лоб, морщины от забот, слишком много курения, слишком много алкоголя, секса и вины за него, каждый ответ, как слово предупреждения, молчаливый дом, да, семья испытывала облегчение, когда он уходил из дому по делам. О делах они ничего не знали. Конечно он чувствовал обиду, и все-таки ничего им не говорил. И жене тоже, не мог сказать, никогда. Она же его мост к детям, без нее он для них ничто, не сможет удержать их, удержаться за них

строчка выпала. Это все сантименты. Я понимаю об этих вещах. Я ведь что говорю, его жизнь и семья, нет, он был с девушкой мыслями, думал о ней, вот что нам было нужно, сделать так, для меня, сознавал ли я, что должен буду сделать одно, а не иное, да, конечно. С ним. У меня сомнений не было. Может кто так и говорил, обо мне. Что?

Да, те двое шли моим маршрутом, по переулку. Я их слышал, теперь ругались между собой. Где девушка, убежала ли от них, скрылась из глаз третьего. Должна бы занять позицию, как там, крыльцо или вход со двора, места хватает, что бы там ни было, место рядом и тени, конечно, можно укрыться. Больше я об этом не знаю, об этом периоде. Ни о ней, кроме того, что встретился с ней потом, как мне было приказано.

Да, когда я говорил про этих двух, что слышал их, я сказал, что они ругались. Может и третий их тоже слышал, однако не думаю. Да нет, точно не слышал. А девушка была уже на месте, и эти двое шли в том направлении, теперь было важно, чтобы так оно все и осталось, и тут, да, я чувствовал, что девушка покажется третьему, и знал, что он удивится, почему она здесь, и это будет самое лучшее время, мне придется снова бежать, очень быстро, оставить позицию и поскорее туда, получится это, не получится, я должен на всякий случай попасть туда, вдруг девушку постигнет судьба. И там еще тени, огромные тени, темный узкий проход, тени на северной стороне, указанный маршрут, должен ли я быть благодарен, нет, не благодарен. Не так уж все было и опасно.

Я мог бы передвигаться и поосторожнее. Но если он не слышал тех дураков, то и меня не услышит, слух поврежден, не молодой уже. Так что дураки были мне на руку. Но главное девушка, все внимание третьего на ней. Как в его голове, так и в теле, она стояла на виду у него, в тенях, он единственный свидетель, никто другой, только она и существовала, здесь, для него, может это был его сон, нет, не сон, девушка его видела, не подойти ли к ней, он также понимал невозможность распознать угрозу, кто был угрозой, мог и узнать девушку, ее тело, формы, если уже не узнал, Кто эта девушка, она предлагает секс, невозможное дело, может, его мозг играет с ним фокусы, и почему он здесь, он же всю жизнь был такой осторожный. Так все и было, о таких, как я, он забыл, вся неожиданность на моей стороне, а он не готов, так это было понятно, мне, мне, кому же еще.

После мы должны были вернуться на нашу позицию, были ли там эти дураки, не думаю, хотя могло получиться забавно, если они были там, лишняя забава для нас двоих. Они, скорее всего, ушли, куда-то еще.

Что мне еще сказать, я уже все сказал, он теперь мертв, конечно.

Были разные другие случаи, мы про них знали, отец дочерей, отец сыновей. Мы все опираемся на накопленный опыт. Я видел его глаза, в них страх, внутри него. Вина, да, знание, знание себя, примирение с собой, и я тут, как это, его конец. Три образа гроздью. Я мог быть более тщательным. Конечно, всегда… Но случившегося не изменишь. Может мне следует сказать, что это все девушка, что она определила мои действия. Может и стыдно, что значит стыдно. Что еще. Больше сказать нечего. У меня на уме была девушка. После, потом, получится ли.

Я бы не стал возвращаться к тому, что прошло, как бы из прошлого в настоящее, которое наше настоящее. Если она предложила мне себя, и это случилось тогда, значит так и случилось, что бы она там ни думала, кем я мог быть. Операции есть операции. Ее образ. Никак не могу избавиться. Она все стоит в дверном проеме и смотрит на меня. А большего сказать не могу. Конечно, он мертвый, чего уж там. Да, с ней я после той ночи встречался, а как же

7. «жизни вокруг»

Я знал эту дорожку, три мили от международной зоны, сохранившей прежние особенности, помимо новых – рестораны, где рыба и морепродукты. В сезоны, отведенные для туристов, если туристы приезжали, здесь могло быть деятельно, становилось деятельнее. А в это время не так уж. Местные люди, старики, обсуждавшие события, теперь поумирали, а одинокие, у которых ничего, все так же на скамейках, ради каких-нибудь возможностей.

Если для этих людей существуют возможности, то вот они их и ждут. Может и так. Может туристы и есть те возможности, когда будут здесь.

И на горизонт стоит посмотреть, да, они и смотрят, что там, суда, наверное к нам вдут, и глазные яблоки этих людей всегда там, впитывают.

Тут был порт, даже большой, так говорят, когда-то давным-давно. Но и сейчас, я видел, да, порт мог быть хороший.

Я собирался подойти к воде, рядом с предназначенным зданием, но подальше от людей. Всегда могут быть люди, а у меня же потом последующая встреча, впоследствии, если оно будет, это последствие. Я все не мог как следует расположить это в голове. Она должна была появиться, после, появиться, встреча с ней, если она придет, я бы увидел ее и проводил, отвел бы, должна прийти сюда.

Я переходил площадь, которая за парковкой. Надо было торопиться.

Там три автобуса, туристы, камеры, и торговцы для них, на других не смотрели, вот на эту одинокую персону, на меня. Правда, не все были там, один вдруг рядом со мной, мальчишка с обувными щетками. Такой мальчишка найдется всегда, выскочит. Сидит в засаде, выглядывает меня, выскакивает. Может это все мысли, мои, и он сразу здесь, вызван к существованию, кем же еще, ну да, вот этой персоной. Сколько лет, да десять, не больше.

Я отполирую вам обувь, сэр.

Его заинтересовала сумка на моем плече. Я сказал ему, Ты почему не в школе, это что такое?

Я отполирую вам обувь, сэр.

Это не шутка. Я серьезно спрашиваю. Вот ты глядишь на меня с ненавистью, подозрительно, колеблешься, думаешь удрать. Почему? Я говорю на твоем языке, я не чужак. Причин для ненависти нет, совсем наоборот.

Сэр, я отполирую вам обувь.

Она слишком старая, ее не отполируешь.

Я отполирую.

Не сможешь ты ее отполировать, она слишком старая.

Сэр, у нее просто поверхности нет, а я сделаю ей поверхность. Будет как новая.

Новой тебе ее сделать не удастся.

Сэр.

Она слишком стара.

Сэр, у меня есть щетка, особенная.

И показывает мне щетку. А ей уж лет десять, если не больше, очень старая. Гордость и главное сокровище его матери. Щетка с металлической спинкой, с гравировкой. Нет, не серебро.

А может и серебро, да, вполне возможно. Я пригляделся к ней повнимательнее, он тоже, показывал, видя мое особенное внимание. Сэр, не купите?

Я не покупаю, верни ее матери.

Матери здесь нет.

Все равно верни.

У меня нет матери.

Да, но щетка-то ее, может твоя семья когда-нибудь вернется отсюда домой, это же ваше сокровище, отнеси ее к ней.

Только сильнее возненавидел и уходит от меня на свое место у парковки, ищет хорошего покупателя, но к автобусам не идет, к заграничным людям. Как дошел, уставился на меня, уже без ненависти, с интересом, может я его как-то надул, чужак и все-таки не чужак. Может турист этой страны, а что, он же не знает. Я видел, как он разговаривает с одним очень старым мужчиной, у которого с обеих локтей свисали шелковые шарфы, одежда, слой на слое, привязанные к плечам. У него такие белые лохмотья, клочья, торчком на голове. Забавный вид. Может дедушка мальчишки, возможно, прадедушка, для дедушки слишком старый, рассматривает щетку, держит в руках, вглядывается. Только ценности щетки они не знали, ведь такая щетка стоит денег, собственность семьи, не украденная, нет, не ими.

Как же я мог испытывать презрение к этим людям? Это невозможно.

Там было место, чтобы сидеть.

Как они ушли из той зоны, я не видел. Я был уже близко к воде, к предназначенному зданию.

За устьем реки стояли жилые дома, кучкой, да, слоями, один над другим, над ним другой, так далее. Веревки с сохнущей одеждой, я видел, как ходят люди, женщины, спиной к воде. Но они все равно увидят суда и станут гадать. Куда они плывут, эти корабли, может покидают страну. В какие земли. Кто там на борту. Кто дал этим людям такую хорошую работу. Наверное, их дядья, может они служат в правительственных учреждениях, а вот наши мужчины такой работы не получают, наши отцы были честные люди, теперь уже умерли, рано, да, честные умирают молодыми. Сердитых поубивали, а те, которые просто нетерпеливые, они же не обязательно сердитые, но их поубивали тоже. Саркастичные могут выжить, они и выжили, сарказм продолжается, но теперь уже только из ожесточения. Женщины смотрят на мужчин, дивятся, насчет мужей, в которых столько ожесточения, ожесточения только для жен, при детях они помалкивают.

Женщины смотрят на корабли, вдыхают запах далеких стран, свободы. Он только со мной такой ожесточенный, горький. Но ожесточение душит их, и детей тоже задушит. Откуда взялась эта горечь, девушкой она любила его, рисковый парень, вот будет жизнь. А теперь ничего, и она развешивает постирушку и смотрит на суда.

Сидеть на каменной дамбе стало холодновато. Я снял сумку с плеча и пошел оттуда в сторону, по улице вверх, возвращаясь, еще одна улица, я возвращался. Мне надо было встретиться с женщиной. Время подходит. Я шел мимо череды ресторанов, некоторые открыты на воду, приближаясь к тому, выбранному. Столы там стояли на высокой платформе, я мог оглядывать устье, наблюдать за плавательными средствами. Да нет, кто же назовет их судами. Я бы не назвал. Забавный был город. Местные так и похвалялись, так их и называли, эти плавательные средства, какие у. нас тут суда. Для тех, кто поездил, это было забавно, определенно.

Большой ресторан, много столиков, и все пустые, кроме одного, для лакеев, сидели все вместе, сбоку от кухонной двери. Для приема пищи было еще слишком рано. Все в должностной одежде, белые рубашки, черные брюки, почти не разговаривали, только зевали, приходили в себя после сна, а у меня мысли о долгих-долгих часах, на которые разум их умирает: сидят, смотрят вверх, в телевизор. Звук был убавлен. Я телевизора не слышал, а видеть видел, футбольный матч, европейцы, может быть, южноамериканцы, негромкие голоса комментаторов. Что принесет им день. Вечер. А может предложит какое-нибудь событие, другое событие. Возможно ли. Пока принес только меня, а я был им не нужен. Раздражал их. И все же интересовал, вдруг стану выбирать столик, как совершится выбор, может он выберет как раз меня, который так искусно накрыл вон этот столик, но выбрал тот, не этот. Вот я сажусь, между кухней и входом. А почему с этой, ближней к ним стороны, почему не в целой миле от них, почему не дать им передышку, так они думали. Я просто видел мозги в голове этого человека, как они бьются о черепушку, выпустите меня, выпустите, не могу я оставаться на этой работе, это и не работа вовсе, разве человек может так жить, я ухожу, уеду в Германию, в Копенгаген, мне говорили, в Осло отлично, в Амстердаме люди тебя уважают. Да, да, туда и поеду. Поеду туда. А почему не в Париж. В Париж. Или в Лондон, в Америцу, в Нью-Йорк, один мужик из родной деревни уехал в Нью-Йорк, друг нашего деда, много лет назад, дед подарил ему на прощание подарок, свою рубашку, очень хорошая была рубашка, А бабушка на него не стерпела и говорит, У тебя нет рубашек для других, у этого хоть билет был, чтобы в Америку ехать, а у тебя ничего.

И снова в прошлое, нескончаемое, какое там будущее, какая еще будущая жизнь, нет ничего, одно продление, если оно возможно. Мне следовало успокоиться, это все же мои нервы, собственные, чего же ногти-то грызть, у меня были сигареты, одну сейчас, одну потом, и деньги на сигареты потом, да, это придет, и будущее тоже придет. Сидя за столиком, мне видна была гавань, но только сбоку, а за окном проулок, путь, которым она безопасно до меня доберется. Теперь лакей, немолодой такой, вроде бы пошел к моему столику, но не дошел, а просто передвинул одно кресло и вернулся к другим лакеям, не взглянув на меня, я для него не существовал. Староват он был для такой работы. Самый умный из них. И все равно, штаны его лоснились и рукава рубашки, манжеты, из них нитки торчали. Всю жизнь пробыл лакеем, так и не продвинулся. Это его окончательная возможность. И все равно не годен, не для этой работы. Нет, он даже улыбнуться не мог, не научился, как это делается. Он говорит жене, я даже улыбаться не умею.

Ты должен попробовать.

Я пробую.

Нет, ты не пробуешь, не пробуешь, если бы так, иначе, тогда бы мог.

Тут он умолкает. Ответить-то нечего.

А она продолжает. Ну ты же должен попробовать.

Я попробую.

Ты должен. Это твоя окончательная возможность.

Но это всегда было ему не по силам, не умеет он улыбаться, даже этого не умеет. И вот теперь он, в средний период своих дней, наблюдает за молодыми людьми, желает им лучшего, внушает им запросы, не принимайте, не соглашайтесь с такими ожиданиям, они низкого уровня. Кто вам внушает, чьи это ожидания, что начальство, какое начальство. Он говорит молодежи, они не должны брать его за пример, ну если только за плохой. Не становитесь вроде меня, это превыше всего.

И тут сразу история про его брата или про дядю, что-то там насчет дяди, или про отца жены, старика, теперь уже умер, давно, про его мечты. И женщины, все сразу, их истории, на что они, эти люди, почему не идут из головы, уходите, пожалуйста, уходите.

Эти лакеи не обслуживали. Лакеи, которые там были, они меня не обслуживали.

Сколько времени было, близко к еде, люди подходят, как также и женщина, когда она появится, если она появится, может и не появится. Что тогда, если нет. Надо было обдумать это, приходилось, и потом дальше, все возможности, если она тогда не появится, что мне сделать, сумка у моих ног, лежит. И эти жизни вокруг, все они были в моей голове, наполняли мозги, мальчики с их прадедами, девочки, матери девочек, их предки, старые, старые женщины, морщинистые, смеющиеся, лакеи с женами, их мечты и сохнущие одежды, ветер с моря. Тот лакей, пожилой, лицо у него было открытое, сначала, потом затвердело, я видел, как он ко мне присматривается, для меня он был хуже всех, я ему был совершенно не нужен. Но это не имело значения, какое уж там значение, я и придумать не мог, мне все равно. Ненависть от него. Да, ненависть была, сначала ненависть, потом Дознание, теперь он вглядывался, не таясь, что я, кто? Моя одежда, турист не турист, чужак нашей страны, может я из этих, и что за сумка, что в ней. Оглядывал меня всего, секунду, другую, третью, потом поерзал на стуле, чтобы я понял, какой он храбрый. Да, храбрый человек. Я знаю. И поберегись, такая в нем была угроза, ты со мной поосторожнее. Я знаю. Не думай, что раз я лакей, да еще в таком возрасте, ко мне можно относиться с презрением. Вот он мне скоро покажет другую реальность, дурак дураком, мне даже улыбнуться хотелось. Что может он сказать молодежи, каким он был храбрецом, ну и чего достиг. Ничего.

Нет. Не следовало мне заходить в такой ресторан в такое время. Может у меня просто в голове все перепуталось, хотя нет, не думаю. У меня были две сигареты. Я вынул одну из кармана, и спички, и скоро уже курил, глядя футбольный матч, с Южной Америкой. Лакеи здесь на службе, я что ли виноват, что пришлось их побеспокоить. Ладно, не важно. Не надо было так со мной обращаться. В полдень придут клиенты. А сейчас было 11.30. Ладно, пусть, так ведь и я клиент, могли бы меня и обслужить.

И ни в коем случае не стоило им напускать на себя такой занятой вид.

Чем уж они больно занятые, при такой-то работе. Человек имеет уважение к себе и к своим коллегам. Я для них не опасен. Ну и ладно, такая оценка тоже чего-то стоила.

Но я требовал кофе, пива, может и бренди, большую порцию бренди. Наконец, лакей отошел от стола. Я был для него обуза. Он подошел, так и глядя одним глазом в телевизор, остановился передо мной, но головы не повернул. Я спросил пива. Теперь он посмотрел на меня, без улыбки, показал мне свои наручные часы. Я взглянул на них и одновременно увидел дверь, и за ней на улице того старика с шелковыми вещами, он приближался к предназначенной зоне. Мальчишку со щетками я не видел, может и он был там. Лакей смотрел на меня, показывая часы.

Для пива еще рано?

Да, сказал он.

Я бы выпил бренди.

Да, бренди.

И кофе, стакан воды, со льдом, лимон, да. А почему пива нельзя?

Извините.

Лакей оглянулся на своих коллег, но никто этого не увидел, все смотрели футбол. Но я поклонюсь им, одному за другим, когда появится бренди, если они на меня посмотрят. А если придется пройти десяти минутам, прежде чем мне принесут бренди, то я уйду, да, я не могу ждать так долго, объясните вашему хозяину, что вы опоздали, это нельзя назвать обслуживанием, так в ресторанах не обслуживают, все равно, что на вокзале, когда поезд опаздывает. Так вы уходите, сэр?

Да.

Ну и отлично, и не возвращайтесь.

Разумеется, не вернусь, еще и хозяину все скажу, и он вас уволит.

Хозяин меня не уволит, он двоюродный брат дяди моей жены.

Лакей положил у моего локтя салфетку, поставил блюдце, кувшин с водой, потом вернулся к коллегам, уселся, сгорбясь, в кресло, как будто и не покидал его, как будто не обслуживал. Но энергия в нем была, ее не утаишь. С салфеткой и блюдцем он все проделал легко, опрятно. Прошли минуты. Он сходил на кухню, оттуда к моему столику, расставил кофе, бренди, вернулся к своему столику. Один из лакеев что-то тихо сказал ему, и он ответил так же тихо, оба улыбнулись.

Мне так и хотелось подойти к их столу, спросить у всех, что за глупости, господа? Но я вместо выпил воды и потянулся за бренди, салют, да, нам надо работать всем вместе, солидарность, она вовсе не лишена смысла, разве в глубине души мы не коллеги, мы все.

Стали уже появляться другие клиенты и теперь, теперь пришло время, и через окно в проулок я увидел, как она приближается, походка нормальная, сумка на плече, шелковый шарф покрывает волосы. Я вышел из-за столика, чтобы встретить ее, поцеловались, я взял ее за руку, мы оглядели друг друга, поцеловались, вернулись к столику, я держал ее под руку, она прошептала, Ну, как ты?

Я улыбнулся, помахал рукой, заказал ей кофе и еще одно бренди для себя, и она сказала, я тоже, бренди, спасибо, может и на еду деньги найдутся?

На еду денег не было, но запахи еды из кухни были бесплатными. Я тоже проголодался. Потом поедим. Нам еще ждать здесь, двадцать минут.

Лакеи наблюдали за ней. Да, красивая женщина. Я видел, пожилой тоже присматривается, без антагонизма, придумывает нашу историю. После полудня уйдет часа на два домой, расскажет ее жене, а к вечеру вернется сюда. Да, теперь он гадал, может я и не такой, как он полагал, подозревал. Лакеи понимали, что она не турист, не иностранный, это они поняли, как только увидели ее. А теперь обо мне, с учетом, что мы вместе. У меня была тогда вторая сигарета, отдал ей, она покурила, минута покоя, потом вернула мне, отпила кофе. Да, и скоро все внимание отвлеклось от индивидуальных людей, бешено, такой переворот в клиентах, в лакеях, сами-то волнения происходили в предназначенном здании, но вырвались наружу, на улицу, с нашей точки зрения ничего не было видно, люди толпились у окна, которое глядело на гавань, там все действия, крики, стрельба, все сильнее, беглый огонь, еще более беглый огонь, потом пистолетные выстрелы. Мы остались сидеть. Снаружи все больше действий. Я продолжал разговаривать с ней, она смотрела мимо, на тех, кто стоял у окна, наблюдая сцену внизу, на клиентов и на безопасностей тоже, я увидел, как они появились с нашей стороны, а дальше еще люди тащили тело и множество безопасностей бегало, туда-сюда, туда-сюда, и опять. Мы тоже уже пошли, встали из-за столика, сумка у меня на плече, оставили деньги за напитки, лакеи в дверях немного сдвинулись, один все смотрел на нас, расступились, давая нам протиснуться, словно нас и не видя, не видя нас. Пожилой нашего ухода не заметил, он смотрел на поразительные события, которые происходили на улице, за окном, в глазах его, широко раскрытых, было удивление, как такое может случаться! да как же это, удивительно, какой иногда бывает жизнь, и ведь она для многих такая, всегда.

Мы шли вдоль променада, удаляясь от тех, других мест, я рассказывал о времени в ресторане, о впечатлениях лакеев, о мальчике и старике, прадедушке, о серебряных щетках, американских дядюшках, какое будущее, нет никакого будущего, если в этих зонах, так, наверно, уже мертвы, но это обычное дело, и я ей так и сказал. Она поколебалась немного, глядя на меня, ладонь в моей ладони. Я заметил, что мы проходим мимо современного бара, и у входа в него женщины что-то разбрызгивают, жидкость, густую жидкость, прогорклую, вроде пахты, такой вот запах. Они разбрызгивали ее, дезинфектант, методично, но мысли их были где-то еще, в утраченных мирах.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации