Текст книги "Президент пропал"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prezident-propal-162531.jpg)
Автор книги: Джеймс Паттерсон
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 11
Спустя семь минут мы с Кэролайн входим в Зал оперативных совещаний.
Сразу же становится ясно: дело в другом. Теракт пока не состоялся. Сердце замедляет бег. Мы тут, конечно, не в игры играем, но с кошмаром пока не столкнулись. Пока.
Нас встречают вице-президент Кэти Брандт, советник по национальной безопасности Брэндан Моэн, председатель Объединенного кабинета начальников штабов адмирал Родриго Санчес, министр обороны Доминик Дэйтон, а также Сэм Гэбер, министр внутренней безопасности, и директор ЦРУ Эрика Битти.
– Они в Центральном Йемене, в городке под названием Эль-Байда, – докладывает адмирал Санчес. – Вдали от эпицентра боевых действий. Возглавляемая саудовцами коалиция – в сотне километров от них.
– Зачем эти две стороны встречаются? – спрашиваю я.
Отвечает Эрика Битти, директор ЦРУ:
– Мы не знаем, господин президент. Абу-Дик – глава военных операций «Аш-Шабаба»[15]15
«Харакат аш-Шабаб аль-Муджахидин» (араб. «Молодежное движение моджахедов») – сомалийская террористическая группировка, запрещенная в России.
[Закрыть], а аль-Фадли – военачальник «Аль-Каиды» на Аравийском полуострове. – Она выразительно замолкает.
Высшие военные чины сомалийских террористов и «Аль-Каиды» на Аравийском полуострове решили встретиться.
– Кого еще там заметили?
– Абу-Дик привел с собой небольшую свиту. Зато аль-Фадли с семьей. Как обычно.
И то верно. Он вечно таскает с собой близких, чтобы не стать для нас легкой мишенью.
– Сколько их?
– Семеро детей: пять мальчиков и две девочки, в возрасте от двух до шестнадцати. И еще жена.
– Где они? В смысле, на каком объекте?
– Встречаются в медресе, – отвечает Эрика и спешит добавить: – Детей поблизости нет. Не забывайте, у нас с ними разница восемь часов, там сейчас ночь.
– Никаких детей, – уточняю я, – кроме пятерых сыновей и двух дочерей аль-Фадли.
– Так точно, сэр.
Эта сволочь прикрывается семьей, как живым щитом. Дразнит нас: мол, убейте и их, если хотите достать меня. Что за трус такой!
– Можно как-то разделить аль-Фадли и его близких?
– Ну, он и дети в разных частях медресе, – сообщает Санчес. – Взрослые собрались в одном из классов, а дети спят в большом помещении. Скорее всего, в спортивном или актовом зале.
– Вот только ракета разнесет здание целиком, – бормочу я.
– Надо полагать, что да, сэр.
– Генерал Бёрк, – произношу я в микрофон. – Комментарии?
Бёрк – генерал-полковник и глава Центрального командования вооруженных сил – на связи с нами из Катара.
– Господин президент, я прекрасно знаю, что эти двое – приоритетные цели. В своих организациях они – лучшие военные умы. Абу-Дик – это Дуглас Макартур «Аш-Шабаба», а аль-Фадли – лучший стратег «Аль-Каиды». Такой возможности может больше не представиться.
Все относительно. Убитых заменят, и тем больше придет людей им на смену, чем больше мы погубим невинных. Однако если ударим сейчас, то нанесем террористам ощутимый урон. Пусть не обманываются: за спинами своих семей им от нас не спрятаться.
– Господин президент, – говорит Эрика Битти, – мы не знаем, сколько продлится встреча. Вдруг уже сейчас заканчивается? Эти два командира явно хотят сказать друг другу нечто важное, поделиться некими сведениями, которые не передашь через курьера или по электронной почте. Причем очень скоро они разъедутся.
Другими словами, сейчас или никогда.
– Род? – обращаюсь я к председателю Объединенного комитета начальников штабов, адмиралу Санчесу.
– Советую ударить.
– Дом? – Министру обороны.
– Согласен.
– Брэндан?
– Согласен.
– Кэти?
Вице-президент думает недолго. Шумно выдохнув, убирает седую прядку за ухо и отвечает:
– Он сам так решил, мы не заставляли его прикрываться близкими. Я согласна, надо бить.
Перевожу взгляд на директора ЦРУ.
– Эрика, имена детей известны?
Она уже хорошо меня знает. Протягивает заранее приготовленный список из семи имен.
Прочитываю его, начиная с самого старшего, шестнадцатилетнего сына Ясина и заканчивая младшей, двухлетней дочерью Салмой.
– Салма, – вслух произношу я. – Это ведь значит «мир», да?
Эрика откашливается.
– Вроде бы да, сэр.
Представляю себе ребенка, мирно спящего на руках у матери. Вдруг Салма вырастет и станет той, что изменит мир? Вдруг она поведет нас к пониманию, и мы забудем все разногласия? Разве не должны мы верить в то, что однажды это и правда случится?
– Может, дождаться, пока закончится встреча? – предлагаю я. – Стороны разъедутся, мы отследим кортеж Абу-Дика и устраним его. Один мертвый террорист – не два, но лучше, чем ничего.
– А как же аль-Фадли? – спрашивает председатель Санчес.
– Отследим и его кортеж. Когда он разделится с близкими, тогда и ударим.
– Сэр, с близкими он не разделится. Вернется в густонаселенную область и там затеряется. Как обычно. Мы его упустим.
– Аль-Фадли редко выходит из убежища, – напоминает Эрика Битти. – Нам выпал потрясающий шанс.
– Потрясающий… Ну да. Убить семерых детей это… потрясающе.
Я встаю и отхожу к стене, прохаживаюсь вдоль нее, повернувшись спиной к совету. Слышу голос Кэти Брандт:
– Господин президент, аль-Фадли – не идиот. Если мы ударим по кортежу Абу-Дика в километре или двух от места встречи, он поймет, почему его пощадили, и тогда распространит среди братьев по оружию весть: держите детей ближе к себе, и американцы вас не тронут.
– На наших детей им плевать, – говорит Эрика Битти.
– Так чем мы лучше их? – спрашиваю. – Ничем? Они убивают наших детей, а мы – их?
Кэти вскидывает руку.
– Нет, сэр, я не то имею в виду. Их цель и есть гражданское население, а мы по мирным гражданам намеренно не бьем. Только в крайнем случае. Нанесем точечный военный удар по лидеру террористов, а не ударим наобум по мирному населению и детям.
Веский аргумент, не поспоришь. Вот только для террористов нет разницы между их атаками и точечными ударами Вооруженных сил США. Они не могут выпустить по нам ракету с беспилотника, не могут сразиться с нашей армией или авиацией. Им остается взрывать мирных граждан. Это их версия точечных военных ударов.
Разве мы – как они? Разве мы не запрещаем удары, при которых точно погибнут невинные дети? Одно дело – непредвиденные жертвы, но сейчас-то мы знаем о последствиях заранее.
Род Санчес смотрим на часы.
– С минуты на минуту этот спор может стать бесполезным. Вряд ли наши цели задержатся…
– Да, мне уже говорили, – перебиваю я его.
Закрыв глаза, опускаю голову. Мои советники – команда высококомпетентных и хорошо обученных профессионалов, однако решение принимать мне. Отцы-основатели неспроста поставили во главу армии гражданского человека. Дело ведь не только в военных успехах, а еще и в политике, ценностях, в национальной идее.
Как я могу убить семерых детей?
Ты убиваешь не их. Ты убиваешь двух террористов, которые замыслили очередной удар по мирным людям. Аль-Фадли своих отпрысков губит сам – тем, что прячется за их спинами.
Тем не менее, жить им или умереть, зависит от меня. Однажды я предстану перед Создателем и как тогда оправдаю их смерть?
Если ты дашь им уйти, то оправдаешь их трусливую тактику.
Не имеет значения. Важна жизнь семерых невинных детей.
Подумай: невиданное дело, высокопоставленные террористы встречаются лично. Зачем? Должно быть, готовят крупный теракт. Погибнет куда больше, чем семь детей. Останови их сейчас – и предотвратишь атаку. Спасешь множество жизней.
Открываю глаза. Делаю глубокий вдох и жду, пока успокоится сердце. Оно не успокаивается. Только бьется сильнее.
Я знаю ответ. Знал его с самого начала. Я медлил не потому, что хотел узнать его, а потому, что хотел найти себе оправдание.
Шепотом произношу молитву – за тех детей, за то, что однажды президентам больше не придется принимать подобных решений.
– Господи, помоги нам, – говорю я. – Нанесение удара одобряю.
Глава 12
Мы с Кэролайн возвращаемся в Овальный кабинет. Стрелки на часах мучительно медленно ползут к цифре пять. Мы молчим. Пяти часов вечером в пятницу ждут многие мужчины и женщины – конец рабочей недели, можно наконец-то расслабиться и побыть с семьей. Однако мы с Кэролайн последние четыре дня ждали этого часа, даже не зная, чем он обернется: началом чего-то или концом.
Все началось в прошлый понедельник. Чуть за полдень мне позвонили на личный сотовый, когда я и Кэролайн жевали сэндвичи с индейкой на кухне. О надвигающейся угрозе нам было известно, не понимали мы только ее масштаба. Как ее остановить, тоже не знали. Миссия в Алжире провалилась, и свидетелем тому стал весь мир. Сулиман Чиндорук по-прежнему разгуливал на свободе. На следующий день, во вторник, весь аппарат моего советника по национальной безопасности получил повестки: их показания хотела заслушать специальная комиссия палаты представителей.
Но стило мне отложить сэндвич и ответить на звонок, как все изменилось. Ситуация встала с ног на голову, и для меня впервые забрезжил крохотный лучик надежды. А еще я как никогда испугался.
– Семнадцать ноль-ноль, пятница, одиннадцатое мая, – сказали мне.
И вот сегодня пятница, одиннадцатое мая, роковой час приближается, и я уже не думаю о семи детях в Йемене, которых своим решением отправил в общую могилу под грудой пепла и обломков медресе.
Сейчас я думаю только о том, что может произойти со страной.
– Где же она? – бормочу.
– До пяти еще есть время. Придет.
– Придет… – повторяю я, меряя комнату шагами. – Откуда тебе знать? Звони…
И тут телефон сам звонит. Кэролайн отвечает:
– Да, Алекс… хорошо… она одна?.. да… отлично, делай что должен… да, только быстро.
Положив трубку, Кэролайн поднимает взгляд.
– Она здесь, – говорю.
– Да, сэр, пришла. Ее как раз обыскивают.
Смотрю в окно на покрытое пятнами туч небо.
– Что она мне скажет, Кэрри?
– Хотела бы я знать, сэр. Посмотрим.
Мне велели встретить гостью одному, без свидетелей. В Овальном кабинете я и останусь один – физически, потому что Кэролайн будет следить за нами по монитору в комнате Рузвельта.
Куда девать руки – не знаю. В животе – полномасштабная революция.
– Боже, я так не нервничал с тех пор, как… – осекаюсь. – Я ни разу так не нервничал.
– По вам не скажешь, сэр.
Киваю.
– И по тебе. – Кэролайн никогда не проявляет слабости. Прямо сейчас мне это на руку, потому что рассчитывать больше не на кого. Во всем правительстве США, кроме меня, о встрече известно только ей.
Кэролайн уходит, а я встаю у стола и жду, когда Джо-Энн приведет гостью.
Время тянется бесконечно долго. Наконец она открывает дверь.
– Господин президент…
Я снова киваю. Вот оно.
– Впусти ее.
Глава 13
Входит девушка в грубых ботинках, рваных джинсах и сером лонгсливе с надписью «Принстон». Худая, как бродяжка; длинная шея, выступающие скулы и широко посаженные глаза, выдающие в ней уроженку Восточной Европы. Прическа – из тех, что мне никогда не понять: правая сторона выбрита под машинку и прикрыта длинным начесом слева, свисающим до костлявых плеч. Этакая помесь модели Келвина Кляйна и евротрэшевого панка.
Посетители, впервые попавшие в Овальный кабинет, обычно жадно впитывают все детали, дивятся на президентскую печать, на стол «Резолют». Гостья не такая. В ее глазах – за каменной маской на лице – я вижу чистую ненависть. Отвращение ко мне, к кабинету и всему, что он воплощает.
А еще девушка напряжена: боится, как бы на нее не набросились, не заковали в наручник и не надели мешок на голову.
Под описание она подходит, на входе назвала условленное имя. И все равно мне надо удостовериться.
– Назовите пароль.
Девушка выгибает брови. Не от удивления.
– Назовите.
Она закатывает глаза.
– «Темные века», – произносит, катая слова на языке как нечто ядовитое. У нее сильный восточноевропейский акцент.
– Откуда вам известны эти слова?
Она качает головой и цокает языком. Ответа я не получу.
– Я… не понравилась… вашей Секретной службе, – произносит девушка. «Секретной слушбе».
– На вас среагировали металлодетекторы.
– Не впервой… Как сказать по-вашему?.. Куски бомбы…
– Осколки бомбы. Шрапнель. После взрыва.
– Да, точно, – говорит девушка, постукивая себя по лбу. – Пару сантиметров вправо, и я бы не проснулась.
Она просовывает большой палец в петельку на поясе джинсов. В ее глазах вызов.
– Хотите знать… чем я это заслужила?
Это, надо думать, следствие военного удара – приказ на который отдал американский президент – в некой далекой стране. Впрочем, я об этой девушке ничего не знаю. Не знаю ее имени, не знаю, откуда она. Не знаю, что ею движет. И какой у нее план. Позвонив мне четыре дня назад, она пропала из виду. Как я ни старался, ничего о ней разузнать не сумел.
Кроме того, что в ее руках – судьба свободного мира.
– Я вела свою… двоюродную сестру… в церковь, и тут ударила ракета.
Прячу руки в карманы и заверяю девушку:
– Здесь вам ничего не грозит.
Она снова закатывает красивые, медного оттенка глаза. Крутой фасад дает слабину, и наружу проглядывает испуганный ребенок.
– Ну да. Так я и поверила.
– Даю слово.
Девушка с отвращением отводит взгляд.
– Слово американского президента!..
Из заднего кармана джинсов она достает потертый и сложенный вдвое конверт. Расправляет и кладет на столик у дивана.
– Мой партнер не знает того, что знаю я. Это известно только мне. Нигде не записано. – Она постукивает себя по виску справа. – Здесь только.
То есть она кое-что утаила. Не оставила записи в компьютере, чтобы мы не взломали, не отправила по электронке, чтобы не перехватили. Хранит в единственном месте, куда не в силах проникнуть даже самые продвинутые технологии, – в голове.
– И я не знаю, что знает мой партнер, – добавляет она.
Точно. Они разделились. Каждый держит при себе половину головоломки и потому незаменим.
– Вы нужны мне оба, – говорю. – Я все понял. В понедельник вы ясно дали это понять.
– Сегодня вечером вы придете один.
– Да. Это вы тоже дали ясно понять.
Со столика у дивана девушка берет фотографию: мы с дочкой идем от специального борта ВВС к Белому дому.
– Помню, как в первый раз увидела вертолет. Маленькая была. По телевизору видела. Открывали отель в Дубае. «Мари-Посейдон». Такой… великолепный отель, с под… подсадочной площадкой?
– Посадочная площадка. Вертолетная площадка на крыше.
– Точно. Вертолет сел на крышу отеля. Помню, подумала: если люди летают, то могут и… все остальное.
С какой стати она заговорила про отели и вертолеты? Пустая болтовня на почве нервов?
Подхожу ближе. Девушка оборачивается и, поставив фото, резко выпрямляется.
– Если я не выйду отсюда, вы моего партнера не увидите. И ничего не сможете остановить.
Беру со столика конверт. Почти невесомый. Сквозь бумагу проглядывает нечто цветное. Секретная служба должна была осмотреть конверт, проверить на подозрительные вещества внутри и всякое такое.
Девушка напряженно пятится – боится, что в дверь ворвутся правительственные агенты и уволокут ее куда-нибудь в комнату для допросов, как в тюрьме Гуантанамо. Реши я, что это поможет, я бы не сомневаясь отдал приказ, но гостья обставила все так, что сделать это невозможно. Она провернула нечто, на что способны очень немногие.
Вынудила играть по ее правилам.
– Чего вы хотите? – спрашиваю. – Зачем так поступаете?
Каменное выражение исчезает с ее лица, губы кривятся.
– Только президент этой страны способен задать такой вопрос… – Ее лицо вновь становится бесстрастным. – Узнао́ете зачем, – обещает она, кивнув на конверт у меня в руке. – Сегодня ночью.
– То есть мне надо вам довериться.
Тут она смотрит на меня, заломив бровь и поблескивая глазами.
– Я вас еще не убедила?
– Полностью? Нет, не убедили.
Она окидывает меня уверенным и наглым взглядом: мол, дурак, если думаешь, что я блефую.
– Решать вам.
– Постойте, – успеваю я окликнуть ее у самой двери.
Глядя не на меня, а в дверь, девушка отвечает:
– Если мне не дадут уйти, вы моего партнера не увидите. Если за мной будет «хвост», вы моего парт…
– Нет, никто тебя задерживать не станет, – обещаю. – Никто за тобой не будет следить.
Она замирает, держась за ручку двери. Думает. Разрывается. Что у нее в голове, неизвестно.
– Если с моим партнером что-то случится, ваша страна сгорит.
Повернув ручку, она выходит. Вот и всё, ее нет.
Я остаюсь один, с конвертом в руке. Девушку пришлось отпустить. Нельзя отказываться от единственного шанса.
Ладно, допустим, я ей поверил. Допустим, она правдива… Полностью я, однако, ни того ни другого допустить не могу. Должность не позволяет.
Вскрываю конверт; внутри – указания, где состоится следующая встреча. Прокручиваю в голове состоявшийся разговор. Почти ничего существенного я не узнал.
До меня доходит, что она добилась двух целей: вручила послание и убедилась, что мне можно верить, – ведь я ее отпустил.
Отхожу к дивану и сажусь. Неотрывно глядя на конверт, пытаюсь по памяти выудить из слов девушки какие-то крохи информации. Продумать заранее ходы.
В дверь стучат. Заходит Кэролайн.
– Я прошел ее проверку, – говорю.
– В ней и было все дело, – соглашается она. – И в этом, – кивает на конверт.
– А она мою прошла? – спрашиваю. – Откуда мне знать, что все честно?
– Думаю, все честно, сэр.
– Почему?
Лампы на потолке снова мигают, ненадолго превращаясь в стробоскопы. Кэролайн тихо ругается, задрав голову. Вот еще ей забота…
– Почему ты ей веришь? – повторяю вопрос.
– Потому что меня кое-что задержало, сэр. – Она указывает на телефон. – Есть новости из Дубая: там авария.
– С участием вертолета?
Кэролайн кивает.
– Вертолет садился на площадку на крыше отеля «Мари-Посейдон» – и взорвался.
Накрываю лицо ладонью.
– Я проверила время, сэр. Катастрофа случилась уже после того, как девушка вошла в Овальный кабинет. Она просто не могла знать о трагедии.
Откидываюсь на спинку дивана. Выходит, незнакомка осуществила и третью цель: доказала, что она – не «пустышка».
– Ну ладно, – шепчу я. – Убедила.
Глава 14
В ящике комода одна-единственная вещь – портрет Рейчел. Вообще повсюду множество ее фотографий – тех, на которых она полна жизни и счастлива, строит рожицы, обнимает меня и смеется. А эта – только для моих глаз. Ее сделали всего за неделю до смерти Рейчел. Кожа покрыта пятнами из-за «химии», от волос остались редкие пряди. Лицо напоминает череп. Иному человеку такое тяжело было бы видеть: Рейчел Карсон Данкан у последней черты, сдалась пожирающей ее болезни. Но для меня она здесь как никогда прекрасна и сильна, в ее глазах – улыбка, мир и решимость.
Мы уже не боролись. Нам сказали, что смерть – дело времени, остались считаные месяцы, если не недели. Оказалось, всего-то шесть дней. Эти шесть дней я бы ни на какие другие не променял, потому что были только мы и наша любовь. Мы говорили о наших страхах. О Лилли. Говорили о Боге. Мы читали Библию, молились, смеялись и плакали, пока колодцы наших слез не пересохли. Никогда я не ощущал столь чистой и искренней близости. Такого единения с другим человеком.
– Можно я тебя сфотографирую? – попросил я тогда.
Рейчел хотела было возразить, затем поняла: я хочу запомнить это время, потому что никогда не любил ее так сильно.
– Сэр… – Кэролайн Брок легонько стучится в дверь.
– Да, знаю. – Поцеловав пальцы, прикладываю их к фотографии Рейчел, убираю ее в комод и поднимаю взгляд. – Идем.
На мне обычная одежда, на плече – небольшая сумка. Алекс Тримбл неодобрительно сжимает челюсти – сбывается кошмар любого главы Секретной службы. Впрочем, пусть утешится тем, что выполнял мой прямой приказ.
– Может, все-таки широкий периметр? – предлагает он. – Вы нас даже не увидите.
Улыбаюсь, и эта улыбка говорит: нет.
Алекс со мной с тех самых пор, как я еще губернатором, мало имеющим шансов на успех, участвовал в праймериз. После первых дебатов мой рейтинг взлетел, и я оказался в числе лидеров, уступая лишь фавориту, Кэти Брандт. Я не знал, как Секретная служба распределяет охрану среди кандидатов, но думал тогда, что мне, как темной лошадке, достался не самый лучших охранник. Алекс, впрочем, любил повторять: «Господин губернатор, насколько я знаю, вы уже президент»; а еще он дисциплинирован и организован. Его команда трепетала перед ним, как курсанты трепещут перед сержантом-инструктором. Никто меня не убил, а значит, Алекс все делал верно, о чем я ему и сказал, назначив главой своей охраны.
С телохранителями не сближаются; обе стороны понимают важность эмоциональной отстраненности. Но в Алексе я всегда видел очень доброго человека. Он женился на Гвен, своей возлюбленной со времен колледжа; каждый день читает Библию и ежемесячно отсылает деньги домой матери. Он признается, что не самый умный, зато был чертовски хорошим левым полузащитником[16]16
В американском футболе.
[Закрыть] и получал спортивную стипендию в университете Айовы, где изучал уголовное право, мечтая поступить в Секретную службу и заниматься тем же, чем занимался на футбольном поле: прикрывать клиента со слабой стороны.
Когда я предложил ему стать главой моей охраны в Белом доме, его безучастное лицо ничуть не дрогнуло. Он так и стоял, вытянувшись по струнке, однако в его взгляде я заметил проблеск радости.
– Может, датчик GPS? – безнадежно предлагает сейчас Алекс. – Чтобы мы хотя бы знали, где вы.
– Прости.
Он не понимает, в чем дело. Убежден, что может проследить за мной незаметно. Собственно, наверняка так и есть.
– Бронежилет наденьте, – говорит.
– Нет. Слишком заметно. – Даже новейшие модели видны под одеждой.
Алексу охота высказаться: мол, ведете себя как придурок. Но со мной он себе таких слов не позволит. Ему остается лишь понуро сдаться.
– Берегите себя.
– Обязательно.
Перевожу взгляд на Дэнни и Кэролайн, больше никого в комнате с нами нет. Пора мне уходить – одному и неофициально. Меня всегда и везде непременно сопровождают. Секретная служба не отстает ни на шаг, даже когда я на отдыхе. Каждый час моей жизни расписан. Сегодня у меня единственный шанс спасти страну от неслыханного унижения и исполнить свой долг: защитить, сохранить и оградить США. Частная жизнь моих сограждан в последнее время тоже становится не такой уж и частной: камеры наблюдения, сотовые, социальные сети – все это умаляет свободу. Тем не менее для меня предстоящий выход – нечто новое; я слегка потерян и чувствую себя голым.
Я и подумать не мог, что так трудно незамеченным выбраться из Белого дома. Покидаем резиденцию по лестнице. Идем медленно, с каждым шагом приближаясь к тому, что нас ждет. Я отдаюсь на волю неизвестной судьбы.
– Помните, как мы первый раз здесь прошли? – спрашиваю, припомнив поствыборный тур, еще до присяги.
– Как будто вчера, – отвечает Кэролайн.
– Никогда не забуду, – отвечает Дэнни.
– Мы питали такие… надежды, были так уверены, что сможем изменить мир к лучшему…
Кэролайн говорит:
– Вы – может быть, а я до смерти всего боялась.
Я тоже. Знал ведь, какой мир унаследовал. Мы не тешили себя иллюзиями, будто сможем оставить его после себя совершенным. Каждую ночь в те бурные дни, предшествовавшие инаугурации, меня затягивало в водоворот безумных снов. Что только не снилось: от огромных успехов в международных отношениях, в реформах здравоохранения и уголовного права до кошмарных провалов и кризиса по всей стране.
– Безопаснее, сильнее, честнее и добрее, – перечисляет Дэнни, напомнив девиз, который я повторял каждое утро, когда мы шлифовали программу и набирали команду на предстоящий четырехлетний срок.
Вот мы и на подземном уровне: боулинг с одной дорожкой, комфортабельный командный центр, в котором Дик Чейни укрывался после Одиннадцатого сентября, и еще несколько помещений, оборудованных койками и простенькими столами для совещаний.
Выходим в двери и направляемся к узкому тоннелю, который связывает Белый дом с Министерством финансов – его здание к востоку от нас, на углу Пятнадцатой улицы и Пенсильвания-авеню. О том, что именно находится под зданием Белого дома, идут слухи еще со времен Гражданской войны, когда, опасаясь штурма Белого дома, армия Севера решила прорыть тоннель для эвакуации президента Линкольна. Правда, более масштабные планы воплотили в жизнь лишь при Теодоре Рузвельте: во время Второй мировой над Белым домом нависла реальная угроза бомбежки. Тоннель прорыли зигзагообразный, чтобы смягчить ударную волну, если бомба все же попадет в цель.
На двери установлена сигнализация, но Кэролайн обо всем позаботилась. Сам тоннель шириной всего в десять футов и высотой в семь. Очень неудобно для человека вроде меня – ростом выше шести футов. Будь у меня клаустрофобия, начался бы приступ. Для привыкшего к тому, что его всюду сопровождает Секретная служба и помощники, выход в пустой тоннель – как шаг на свободу.
Втроем мы проходим до ответвления, ведущего к небольшому подземному гаражу для высокопоставленных чиновников Казначейства и важных гостей. Сегодня тут и меня ждет машина.
Кэролайн вручает мне ключи и сотовый. Я кладу их в левый карман, к конверту, недавно полученному от девушки.
– В памяти есть все номера, – говорит Кэролайн, имея в виду сотовый. – Все, о ком мы говорили. Включая Лилли.
Лилли. Внутри меня что-то обрывается.
– Код помните? – спрашивает помощница.
– Не переживай, помню.
Из-за пояса достаю собственный конверт. На нем – президентская печать, внутри – единственный лист бумаги. Едва увидев его, Дэнни чуть не теряет самообладание.
– Нет, – говорит он. – Я его не открою.
Тогда за конвертом тянется Кэролайн.
– Вскроешь, – говорю, – если придется.
Дэнни хватается за лоб, откинув назад челку, и шепчет:
– Господи, Джон… – Впервые с тех пор, как я занял пост, он называет меня по имени. – Ты вправду решился?
– Дэнни, – шепчу я в ответ, – если со мной что-то случится…
– Нет, всё. – Дэнни старается сдержать чувства. – Лилли мне как родная. Сам знаешь: я ее люблю больше всех на свете.
Дэнни в разводе, его единственный сын сейчас в аспирантуре. Когда родилась Лилли, он ждал в приемном покое; стоял у алтаря на ее крестинах; нервничал, когда она сдавала выпускные экзамены; держал ее вместе со мной за руку на похоронах матери. Сперва он был для нее дядей Дэнни, потом «дядя» отпал сам собой. После меня он для Лилли – ближайший в мире человек.
– Рейнджерский жетон с собой?
– Решил проверить? – Хлопаю себя по карману. – Ни шагу без него. А у тебя?
– Я свой не взял. Значит, проставляюсь. – В горле у него перехватывает. – Теперь ты просто обязан вернуться.
Я пристально смотрю на Дэнни. Он – моя семья, пусть и не по крови.
– Принято, брат.
Оборачиваюсь к Кэролайн. У нас с ней не такие близкие отношения; обнимались-то всего дважды – когда меня выдвинули кандидатом и когда я победил.
Сейчас мы обнимаемся в третий раз. Кэролайн шепчет мне на ухо:
– Ставлю все на вас, сэр. Они не знают, с кем связались.
– Если так, то лишь потому, что ты в моей команде.
Они уходят, а я, потрясенный, но полный решимости, смотрю им вслед. Предстоящие сутки-двое станут для Кэролайн очень нелегкими. Времена просто беспрецедентные, мы в буквальном смысле творим историю.
Итак, мои помощники ушли, я один. Сгибаюсь пополам и, уперев ладони в колени, делаю несколько глубоких вдохов, чтобы избавиться от мандража.
– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – говорю себе.
Разворачиваюсь и прохожу дальше в тоннель.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?