Текст книги "Президент пропал"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prezident-propal-162531.jpg)
Автор книги: Джеймс Паттерсон
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 8
Спикер Роудс уходит, а я еще некоторое время смотрю на закрытую дверь. Сам не знаю, чего я от него ждал. Старого доброго патриотизма? Чувства ответственности? Капельки веры в президента?
Ну-ну, мечтать не вредно. В меня больше не верят. Просто невыгодно стало. Людей поощряют двигаться в ином направлении.
Итак, Роудс возвращается в свой угол, чтобы возглавить армию, которой даже толком не управляет. Его собственный кокус дергается от малейшего щебета в соцсетях. Порой и моя партия немногим лучше. Сегодня поддерживать демократию значит вестись на сиюминутные блага «Твиттера», «Снэпчата», «Фейсбука» и круглосуточных новостных циклов. Современные технологии мы используем, чтобы вернуться к примитивному виду человеческих отношений. СМИ знают, что продается хорошо: конфликты и разногласия. Сегодня проще поддаться гневу, а не искать ответы, проще негодовать, чем думать; эмоции оттеняют логику. Ханжеские и ядовитые остроты выдают за откровенный разговор, а спокойные взвешенные ответы кажутся затасканными и неискренними. Вспоминается старый политический анекдот: «Почему вы с ходу отталкиваете людей? – Помогает экономить время».
Сегодня даже правду от лжи отличить очень непросто, потому что грань между ними с каждым днем размывается все сильней.
Нам не выжить без свободной прессы, которая умеет соблюсти эту тонкую грань и следовать за фактами, куда бы они ни вели. Однако мир давит на журналистов, по крайней мере на тех, кто освещает политику, заставляет действовать ровно наоборот: пользуясь данной им властью, СМИ раздувают из мухи слона, цепляются к малозначительным промахам любых политиков, даже честных и деятельных.
Возникает «ложная равнозначность». Если выставляешь на свет слона в одном политике или партии, то надо срочно отыскать муху в противоположном лагере и раздуть из нее слона, чтобы тебя не обвинили в предвзятости. Тем более что «слоны» приносят определенную выгоду: сюжетам дают больше времени в вечерних новостях, в «Твиттере» тебя цитируют миллионы, и есть чем заполнить время в ток-шоу. Но когда мух не отличить от слонов, компании и правительства уделяют слишком мало времени и сил тому, что по-настоящему важно людям. И даже если мы беремся за дело, нас глушит очередная сенсация.
Однако за все приходится платить. Растут разногласия и недовольство, принимаются не те решения, упускаются возможности. Все больше политиков плывет по течению, ведь у них нет стимула для свершений; они раздувают пламя ненависти и гнева, хотя должны бы его гасить. Все понимают: так нельзя… Увы, сиюминутные выгоды соблазнительны, и мы предпочитаем верить, что наша конституция, общественные институты, верховенство закона и права выдержат любую напасть, а наши свободы и образ жизни не пострадают.
Я пошел в президенты, чтобы разорвать этот порочный круг. И по-прежнему надеюсь на успех, хотя сейчас мне надо разобраться с врагом у ворот.
Входит Джо-Энн.
– Пришли Дэнни и Алекс.
Джо-Энн раньше работала у губернатора Северной Каролины, которого я сменил. Она тогда впечатлила меня тем, как умело сопровождала передачу полномочий. Все ее боялись. Меня предупреждали: не нанимай ее, она из «этих», из оппозиции. Но сама Джо-Энн сказала мне тогда: «Господин губернатор, я недавно развелась, у меня двое детей в средней школе, и я на мели. Я не опаздываю, больничные не беру, печатаю быстрее, чем вы можете диктовать, а если станете вести себя как кретин, я первая вам об этом сообщу». С тех пор она всегда со мной. Ее старший ребенок недавно поступил на работу в Министерство финансов.
– Господин президент, – приветствует меня Дэнни Эйкерс, юрисконсульт Белого дома. В округе Уилкс, что в Северной Каролине, мы были соседями, вместе росли в крохотном городке площадью в одну квадратную милю, ютившемся между шоссе и единственным дорожным знаком. Вместе купались на речке, рыбачили, катались на скейтах, гоняли мяч и охотились. Учили друг друга завязывать галстук, прилаживать леску к удочке и подавать крученый. Вместе мы прошли через все – от начальной школы до университета Северной Каролины. Даже в армию вместе пошли, записались в рейнджеры. И только в «Буре в пустыне» я участвовал без него: Дэнни не откомандировали в отряд «Браво», как меня, и он не воевал в Ираке.
Потом, когда я, оправившись от ран, пытался – безуспешно – начать бейсбольную карьеру, Дэнни вернулся на юрфак университета. И именно он познакомил меня с третьекурсницей Рейчел Карсон, когда я сам поступил туда учиться.
– Господин президент… – По Алексу Тримблу сразу скажешь – агент Секретной службы. Грудь колесом, короткая стрижка; чувством юмора не блещет, зато на удивление прямой и сильный; охраной руководит эффективно и ответственно, как военными операциями.
– Присаживайтесь. – Мне бы вернуться за стол, но я сажусь на диван.
– Господин президент, – начинает Дэнни, – мой меморандум к статье три тысячи пятьдесят шестой восемнадцатого раздела. – Вручает мне документ. – Вам длинную или короткую версию? – спрашивает он, хотя ответ знает заранее.
– Короткую. – Меньше всего сейчас хочется читать юридическую писанину. Нисколько не сомневаюсь, что меморандум подготовили тщательно. Прокурором я обожал сражения в залах суда, но Дэнни – истинный правовед: кайфует, штудируя последние решения Верховного суда, оспаривает нюансы права и ценит письменное слово. Когда я стал губернатором, он закрыл собственную фирму и пошел ко мне юрисконсультом. С обязанностями справлялся отлично, но потом тогдашний президент назначил его в Апелляционный суд четвертого округа США. Свою работу там Дэнни обожал и мог бы счастливо трудиться до конца жизни, если б я не стал президентом и не позвал его к себе снова. – Скажи просто, что мне можно, а чего нельзя.
Дэнни подмигивает.
– По закону, от охраны отказываться нельзя. Однако есть прецедент: можно отказаться временно, воспользовавшись правом на уединение.
Алекс Тримбл смотрит на меня тяжелым взглядом. Эту тему я с ним обсуждал ранее, так что он не удивлен.
– Господин президент, – произносит Алекс, – при всем уважении, вы ведь несерьезно?
– Серьезнее некуда.
– Но ведь не сейчас же…
– Решено.
– Можно расширить защитный периметр, – предлагает Алекс. – Или выслать группу вперед вас.
– Нет.
Алекс стискивает подлокотники кресла, слегка приоткрыв рот.
– Хочу на минутку остаться наедине со своим юрисконсультом, – прошу я.
– Господин президент, не надо, прошу вас…
– Алекс, оставь нас с Дэнни на минутку.
Тяжело вздохнув и покачивая головой, тот выходит.
Дэнни оглядывается на дверь, желая убедиться, что он и вправду ушел. Потом оборачивается ко мне.
– Сынок, да ты безумнее мартовского зайца, – пародирует он мою маму, вспомнив ее любимую присказку. Он помнит их все, не хуже моего. Родители Дэнни – хорошие, работящие люди – дома бывали нечасто. Отец работал на грузоперевозках и надолго уезжал, а мать трудилась в ночную смену на местном заводе.
Мой отец преподавал математику в старших классах и погиб в автокатастрофе, когда мне было четыре. Мы с матерью жили на пособие и то, что ей удавалось заработать официанткой в закусочной «У Кудрявого Рея» недалеко от Миллерс-Крик. Зато ночевала она дома и помогала Эйкерсам с Дэнни. Мать любила его как родного, а он у нас проводил времени не меньше, чем со своими.
Обычно стоит ему напомнить о детстве, как я улыбаюсь. Однако сейчас я лишь подаюсь вперед и потираю ладони.
– Так ты расскажешь мне, что происходит? – начинает Дэнни. – А то я уже с ума схожу.
Почувствуй себя в моей шкуре!.. Дэнни умеет меня успокаивать. Став президентом, в нем и в Рейчел я находил утешение в трудные минуты. Поднимаю на него взгляд.
– Мы сейчас не форель ловим в Гарден-Крик.
– Славно. Ты и под страхом смерти не смог бы как следует забросить удочку.
И снова я не улыбаюсь.
– Эй. – Дэнни пересаживается на диван и шутливо бьет меня по коленке. – Ты же не в одиночку все будешь разруливать. Я с тобой. Я всегда был рядом, во все времена. И всегда буду.
– Да… знаю. Знаю.
– Дело не в импичменте – это само собой разрешится… Так в чем? Лестер Роудс? Да он такой тупой, что не сумеет слить мочу из ботинка, даже если ему дадут инструкцию.
Дэнни достал из нафталина еще одну коронную фразу мамы Лил. Напоминая о ней, он напоминает и о ее силе. Когда погиб папа, мама держала меня в черном теле – не хуже иного сержанта-инструктора. Лупила меня по башке за грамматические ошибки и просторечия, обещала шкуру с меня спустить, если не поступлю в колледж. Рано утром уходила на работу, а возвращаясь, приносила два пенопластовых контейнера еды – ужин для меня и Дэнни. Потом садилась проверять наши уроки, расспрашивая, как прошел день в школе, а я массировал ей ноги. Мама любила повторять: «Вы, мальчики, не настолько богаты, чтобы плохо учиться».
– Дело в другом, да? – спрашивает Дэнни. – В том, о чем мне нельзя рассказывать, из-за чего ты в последние две недели перекроил половину рабочего графика? Из-за чего так живо заинтересовался военным положением, habeas corpus и контролем цен? Из-за чего молчишь как рыба, когда тебя спрашивают о Сулимане Чиндоруке и Алжире, и пока Лестер Роудс вышибает из тебя дух?
– Да, – говорю. – Все из-за этого.
– Ясно. Насколько все плохо по шкале от одного до десяти?
– Тысяча.
– Боже! И ты просишь спустить тебя с поводка? Должен сказать: мысль просто ужасная.
Может, и так, но лучше идей нет.
– Ты напуган, – замечает Дэнни.
– Да уж, напуган.
Некоторое время сидим молча.
– Знаешь, когда я последний раз видел тебя таким напуганным?
– Когда в Огайо за меня отдали больше двухсот семидесяти электоральных голосов?
– Нет.
– Когда узнал, что отряд «Браво» отправляют в бой?
– Нет, сэр.
Я приглядываюсь к Дэнни.
– Когда мы выходили из автобуса в Форт-Беннинге, – говорит он. – Сержант Мелтон кричал: «Где эти Е-четыре? Где эти мажоры и спиногрызы?» Мы еще из салона не выбрались, а он уже точил нож на вчерашних студентов, которые начинали службу в офицерском чине и с повышенным жалованьем.
– Помню, – хихикнув, говорю я.
– Ну вот. И как он муштровал нас до потери пульса, тоже помнишь? Никогда не забуду выражение твоего лица, когда мы шли на выход из автобуса. У меня, наверное, было такое же. Тряслись мы, как мыши в змеином логове. А помнишь, как ты повел себя?
– Штаны обмочил?
Дэнни смотрит на меня прямо.
– Неужели забыл, рейнджер?
– Чесслово.
– Ты пошел вперед меня.
– Правда?
– Правда-правда. Я-то сидел у прохода, а ты – у окна, и мне было выходить первым. Но когда сержант заорал, ты локтем отпихнул меня в сторону, чтобы выйти раньше. Страх страхом, однако ты инстинктивно решил защитить меня.
– Ха… – Совсем этого не помню.
Дэнни хлопает меня по ноге.
– Так что можете бояться сколько угодно, президент Данкан, – говорит он. – Но свою судьбу я вверяю вам.
Глава 9
В теплых лучах солнца и под звучание музыки в наушниках – «Сонаты и партиты для скрипки соло» Иоганна Себастьяна – Бах решает, что прогулка по Национальному моллу – не худший вариант провести время.
Мемориал Линкольна – греческие колонны и высоченная стела, водруженная на цоколь с бесчисленными ступенями – больше подошел бы грозному божеству, а не президенту, известному своей скромностью. Впрочем, такое противоречие – суть Америки и типично для нации, которая зиждется на свободе и правах человека и которая запросто попирает эти же права и свободы за рубежом.
Впрочем, геополитикой Бах не интересуется. И страна, и памятник, как ни странно, великолепны. Фонтан и блики утреннего солнца на воде, памятники ветеранам войн – особенно Корейской – неожиданно трогают за душу. Однако больше всего Бах понравилось место, которое она посетила чуть ранее, – театр Форда, место самого громкого убийства президента в истории страны.
Яркое солнце слепит глаза, и потому огромные очки Бах только к месту. На шее у нее фотоаппарат, и она не забывает делать снимки, фотографирует все подряд: памятник Вашингтону, крупные планы Эйба Линкольна, Франклина и Элеонор Рузвельтов, надписи на памятниках ветеранам, – старательно демонстрируя, как проводит день Изабелла Меркадо (ее имя по фальшивому паспорту).
В наушниках тем временем проникновенно поет хор, неровно играют скрипки в «Страстях по Иоанну»: идет драматическое противостояние Пилата, Христа и народа.
Бах по привычке закрывает глаза, растворяясь в музыке, представляя себя в лейпцигской церкви Святого Николая 1724 года, на первом исполнении «Страстей». Пытается вообразить, что чувствовал их автор, когда произведение ожило и погрузило прихожан в пучину своей красоты.
Она родилась не в том веке.
Открыв глаза, Бах видит на скамейке мать и ребенка. Тело охватывает трепет. Бах вынимает наушники, смотрит, как дитя сосет грудь; на лице матери играет легкая улыбка. Это называют «любовь».
Бах помнит любовь. Помнит мать – скорее свои чувства к ней, а не образ, хотя последнее помогают сохранить в памяти два снимка, с которыми Бах умудрилась бежать из дома. Куда лучше она помнит брата, но, к несчастью, озлобленным: последний раз, когда они виделись, в его глазах полыхала чистая ненависть. Сейчас он женат, у него две дочери. Наверное, счастлив. Наверное, любит.
Сунув в рот очередной леденец, Бах тормозит такси.
– Угол Юго-Западной Эм-стрит и Юго-Западной Капитол-стрит, – называет она адрес, как турист.
Ее тошнит от жирного запаха и резких поворотов. Бах вставляет наушники, лишь бы отгородиться от болтливого водителя-африканца. Платит наличными, а после, у входа в паб, переводит дух на свежем воздухе.
Здесь на огромных блюдах подают мясо убитых животных с гарниром из жареных овощей. Бах предлагают отведать начос: жареные тортильи, расплавленный сыр, овощи для вида и все то же мясо несчастных животных.
Бах не ест животных. Она не убила бы зверя. Звери этого ничем не заслуживают.
Она сидит за стойкой, лицом к окну. Призматроны предлагают множество сортов пива, разнообразный фастфуд, «автокредиты», рекламируют магазины одежды и анонсируют фильмы. Пешеходов много, но в пабе почти пусто: время только одиннадцать утра, для обеденной толчеи, как ее тут называют, рановато. В меню ничего подходящего, и Бах заказывает безалкогольный напиток и суп.
Небо потихоньку затягивает пепельными облаками. В газете писали о тридцатипроцентной вероятности дождя. Значит, шансы выполнить задание сегодня – семьдесят процентов.
Рядом слева садится мужчина. Бах смотрит ровно перед собой, на стойку, и ждет, когда появится кроссворд.
И вот мужчина кладет перед собой газету с кроссвордом. В верхней строчке по горизонтали он пишет:
всеготово
Бах, не отрывая взгляда от карты Национального молла, берет шариковую ручку и пишет на полях по верхнему краю:
грузовой лифт?
Мужчина изображает задумчивость и постукивает карандашом по уже написанному слову.
Официант приносит напиток, и Бах, сделав большой глоток, наслаждается игрой пузырьков на языке. Пишет:
поддержка?
Мужчина снова постукивает карандашом по написанному слову. Затем в вертикальной строчке пишет:
документы.
Бах отвечает:
есть.
Потом добавляет:
если дождь встреча в 9?
Мужчина пишет:
будетсухо.
Бах закипает от гнева, однако ждет и молчит.
В строке по горизонтали ниже мужчина дописывает:
давдевять.
Затем встает и уходит, так ничего и не заказав. Газету с кроссвордом оставляет на стойке, и Бах забирает ее. Разворачивает, притворяясь, будто заинтересовалась статьей. Карту и газету она потом порвет и выбросит в разные мусорки.
Она планирует сегодня же покинуть страну. В себе почти не сомневается, разве что погода ей неподвластна.
Бах в жизни никогда не молилась, но если б верила в Бога, то просила бы отвести дождь.
Глава 10
Половина второго дня. Мы в Зале оперативных совещаний: здесь полная звукоизоляция и нет окон, воздух прохладный.
– Завтра Монтехо объявит военное положение по всему Гондурасу, – докладывает Брэндан Моэн, советник по национальной безопасности. – Он уже посадил почти всех своих политических соперников и готов идти дальше. В стране нехватка продуктов питания, и он наверняка введет контроль цен, чтобы оттянуть народные волнения еще хотя бы на несколько дней. По нашим оценкам, у «Патриотас» в соседнем Манагуа армия в двести тысяч человек, и они лишь ждут приказа. Если Монтехо не сбавит обороты…
– Не сбавит, – бросает вице-президент Кэти Брандт.
Моэн, бывший генерал, терпеть не может, когда его перебивают, однако субординацию уважает.
– Согласен, госпожа вице-президент, он не успокоится. Причем если не сумеет сдержать военных, тогда его свергнут. А если сумеет, то, по нашим оценкам, через месяц Гондурас охватит гражданская война.
Оборачиваюсь к Эрике Битти, директору ЦРУ. Тихая педантичная женщина с короткими седыми волосами и синяками вокруг темных глаз. Шпион до мозга костей, человек-призрак на бессрочной службе. Разведка завербовала ее еще в колледже и отправила в Западный Берлин, где она в 1980-х руководила тайными операциями. В 1987-м Эрику схватили агенты Штази, восточногерманской службы госбезопасности; якобы поймали ее по свою сторону от Стены, с фальшивым паспортом и архитектурными планами их штаба. Ее допрашивали почти месяц, а потом отпустили. Когда Стена пала и Германия объединилась, архивы Штази рассекретили: Эрику жестоко пытали – и ничего не добились.
Начался карьерный рост: она стала одним из ведущих специалистов по России, консультировала Объединенный комитет начальников штабов, руководила операциями ЦРУ в странах бывшего СССР и Варшавского договора. И в конце концов попала в руководство ЦРУ. Избираясь, я пригласил ее главным советником по России. Разговаривает она редко, да и то если обратиться к ней напрямую, но если уж разговоришь, то узнаешь о президенте Дмитрии Чернокове больше, чем он знает о себе сам.
– Что думаете, Эрика? – спрашиваю ее.
– Монтехо играет на руку Чернокову. Тот положил глаз на Центральную Америку с тех самых пор, как стал президентом. Лучшей возможности закрепиться там у него пока еще не было. Монтехо превращается в фашиста; на его фоне «Патриотас» выглядят борцами за свободу, а не марионетками России. Он «от и до» следует сценарию Чернокова. Монтехо – трус и болван.
– Тем не менее это наш трусливый болван, – напоминает Кэти.
Она права. Нельзя пускать в Гондурас марионеток «Патриотас». Россия будет только рада закрепиться в Центральной Америке.
– Годные варианты вообще есть? – спрашиваю я.
Все молчат.
– Тогда переходим к Саудовской Аравии. Какого хрена там происходит?
Слово берет Эрика Битти:
– Саудовцы арестовали несколько десятков человек, обвинив их в заговоре: мол, покушались на короля Саада ибн Сауда. Вроде бы, нашли оружие и взрывчатку. До покушения дело не дошло. Саудовцы сообщают, что убийцы «вышли на финальную стадию» подготовки, но «Аль Мабахит» устроил облавы и массовые аресты.
Сааду ибн Сауду всего тридцать пять, он младший сын бывшего короля. Год назад его отец перетасовал правительство и немало поразил всех, объявив кронпринцем и наследником престола Саада. Тогда многие саудиты огорчились. Не прошло и трех месяцев после возвышения Саада ибн Сауда, как его отец преставился, сделав парня самым молодым королем Саудовской Аравии.
До сих пор ему приходилось нелегко. Он переусердствовал, используя государственную полицию «Аль Мабахит» – несколько месяцев назад за одну ночь казнил больше десятка инакомыслящих. Неприятно. Однако что я мог поделать? Он нужен мне на престоле страны. В нестабильной Саудовской Аравии наше влияние сильно ослабнет.
– Кто стоит за покушением, Эрика? Иран? Йемен? Или это внутренние дела?
– Никто не знает, сэр. Неправительственные правозащитные организации твердят, что не было никакого заговора, что это лишь предлог для короля избавиться от соперников. Под раздачу попали менее влиятельные члены монаршей семьи. В ближайшее время там будет жарко.
– Наше участие?
– Мы предложили поддержку, но до сих пор нас в дела не посвятили. Ситуация… напряженная.
Беспорядок в самом стабильном регионе Ближнего Востока. А мне приходится решать свои задачи… Только этого не хватало.
* * *
В половине третьего я снова в Овальном кабинете и говорю по телефону:
– Миссис Копецки, ваш сын был героем. Мы благодарны ему за службу на благо родине. Я молюсь за вас и вашу семью.
– Он любил… любил свою страну, президент Данкан, – дрожащим голосом отвечают мне. – И он верил в свою миссию.
– Я не сомневаюсь…
– Зато я – нет, – перебивает женщина на том конце провода. – Не знаю, что мы там забыли, в тех краях. Неужели они сами не могут разобраться, как управлять своей поганой страной?
Потолочные огни быстро мигают. Да что у нас со светом?
– Я понимаю, миссис Копецки.
– Зовите меня Маргарет, как все. Можно называть вас Джон?
– Маргарет, – обращаюсь я к матери, которая только что потеряла девятнадцатилетнего сына, – зовите меня как вам угодно.
– Я знаю, что вы планируете уйти из Ирака, Джон. Так не пора ли прекратить планировать и просто уйти к черту оттуда?
* * *
В четвертом часу, по-прежнему в Овальном кабинете, встречаюсь с Дэнни Эйкерсом и Дженни Брикман, советником по вопросам политики.
Входит Кэролайн и в ответ на немой вопрос коротко и сдержанно кивает: новостей по-прежнему нет, все без изменений.
Сосредоточиться на обычных делах тяжело, а приходится. Мир не перестанет вращаться из-за нависшей над нами угрозы.
– По поводу запроса из Министерства здравоохранения и социальных служб, – начинает Дэнни. Настроения для презентации министра здравоохранения и соцслужб у меня сегодня нет, не хочу тратить время на несущественные вопросы, поэтому я попросил заняться этим делом Дэнни, чтобы тот потом все мне пояснил.
– Насчет программы «Медикейд»[14]14
Государственная программа по оказанию медицинской помощи малоимущим.
[Закрыть], – напоминает он, – в Алабаме. Вы же помните, что Алабама – один из штатов, которые не приняли расширение программы в рамках реформы здравоохранения и защиты пациентов?
– Разумеется.
Тут Кэролайн вскакивает с места и устремляется к двери. Не успевает она добежать, как дверь открывается, и мой секретарь Джо-Энн вручает ей записку.
Дэнни, видно, прочел выражение на моем лице и замолкает.
Кэролайн, просмотрев записку, поднимает на меня взгляд.
– Вас ждут в Зале оперативных совещаний, сэр.
Если – если! – это то, чего мы боялись, то об этом впервые узнао́ют и все остальные.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?