Текст книги "Это же Патти!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/eto-zhe-patti-99891.jpg)
Автор книги: Джин Уэбстер
Жанр: Зарубежные детские книги, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Глава 2. Романтическая история Катберта Сент-Джона
Миссис Трент была сторонницей весьма разумной теории, согласно которой девочки в пансионе должны оставаться девочками, пока не закончат учебу и не выйдут, свежие, энергичные, непосредственные, за стены школы, чтобы радостно приветствовать мир взрослых. Школа Св. Урсулы была фактически, как и по названию, чем-то вроде монастыря. Предполагалось, что мужскую половину человеческого рода нет необходимости даже принимать во внимание.
Иногда какая-нибудь новенькая девочка была склонна смотреть сверху вниз на детские забавы, нравившиеся ее соученицам. Но в конце концов, как бы она ни противилась, ее вовлекали в общие развлечения. Она училась прыгать через веревочку и катать обручи, участвовала в «бумажной охоте»[4]4
«Бумажная охота» – игра, в которой одна группа участников («лисы») отправляется в путь по пересеченной местности, оставляя «следы» в виде разбросанного конфетти, чтобы другая группа («охотники») могла попытаться выследить и настигнуть их.
[Закрыть], разворачивавшейся на окрестных холмах, каталась на коньках, съезжала на санках с горки или играла в хоккей, радовалась леденцам из черной патоки и воздушной кукурузе, коротая субботние вечера у большого открытого камина, или импровизированным маскарадам, когда вся школа совершала набеги на чердак, чтобы, порывшись в сундуках, изготовить для себя необычные костюмы. И через несколько недель самая испорченная и суетная особа забывала о соблазнах света за пределами школы, покоренная задором и живостью сестринских отношений со своими сверстницами.
Но девочки-подростки всегда готовы откликнуться на зов того, что зовется Романтичностью. Так что иногда в спокойный час сумерек, когда домашние задания уже были сделаны, а звонок, приглашающий переодеться к позднему обеду, еще не прозвучал, они собирались на диване у окна, чтобы полюбоваться закатом, и там заходили разговоры о будущем – особенно если среди присутствующих оказывалась Розали Паттон. Хорошенькая, стройная, не слишком логичная маленькая Розали была поистине создана для романтической любви. Романтичность так и играла в ее золотистых волосах, блестела в ее глазах. Она могла отчаянно путаться, если требовалось отличить причастие от супина в латинском тексте, она могла колебаться, если от нее требовали дать определение параллелепипеда, но, когда речь заходила о чувствах, говорила очень уверенно. Ее знания по этой части были не чисто теоретическими, они были почерпнуты из личного опыта. Розали уже получала предложение руки и сердца!
Она сообщила подробности по секрету самым близким подругам, а они передали их по секрету своим самым близким подругам, и так в конце концов вся школа целиком узнала эту романтическую историю.
То, что Розали на голову выше прочих в сфере чувств, считалось неоспоримым. Присцилла была отличной баскетболисткой, Конни Уайлдер блистала в драматических постановках, Керен Херси превосходила прочих способностями к геометрии, а с Патти Уайат никто не мог сравниться в… ну, скажем, в смелости и дерзости… но Розали была признанным авторитетом в сердечных делах, и никто даже не думал сомневаться в ее праве на роль такого авторитета, пока не появилась Мей Мертл Ван Арсдейл.
Мей Мертл не очень приятно провела первый месяц учебы, пытаясь найти свое место в жизни школы. Она привыкла затмевать других великолепными нарядами, но, прибыв со своими четырьмя сундуками в школу Св. Урсулы, с досадой обнаружила, что здесь эти платья ей не пригодятся. Школьная форма уравнивала всех в том, что касалось моды. Была, впрочем, другая сфера, в которой она могла надеяться на превосходство. Ее собственное богатое романтическими чувствами прошлое было ярким по сравнению с бесцветной жизнью большинства, и она решительно взялась за утверждение своих прав на исключительность.
Однажды субботним вечером в начале октября пять или шесть девочек собрались в комнате Розали и расселись на принесенных с собой диванных подушках. Газовый рожок горел слабо, в окно лился свет полной луны. Они негромко напевали что-то грустное, но затем от пения постепенно перешли к беседе. Разговор – что вполне естественно в лунном свете и с бегущими за окном по небу облаками – принял сентиментальное направление и, разумеется, завершился рассказом о Великом Переживании Розали. С девической нерешительностью, со множеством подсказок и напоминаний со стороны подруг, она в очередной раз поведала о том, как все произошло. Девочки, недавно появившиеся в школе, слушали эту историю впервые, а для тех, кто учился здесь уже не первый год, она оставалась вечно новой.
Сцена действия идеально подходила для любовного объяснения: залитый лунным светом берег моря, набегающие на песок волны, шепот ветра в соснах. Если Розали случалось пропустить какую-либо из подробностей, ее слушательницы, уже знакомые с историей, с готовностью дополняли рассказчицу.
– И он держал тебя за руку все время, пока говорил, – подсказала Присцилла.
– О Розали! Неужели? – хором воскликнули потрясенные этой подробностью новенькие.
– Д-да. Он просто взял меня за руку и вроде как забыл отпустить, а мне не хотелось ему напоминать.
– Что же он сказал?
– Он сказал, что жить без меня не может.
– А ты что сказала?
– Я сказала, что мне ужасно жаль, но что я не могу выйти за него.
– И что же случилось после этого?
– Ничего не случилось, – вынуждена была признать Розали. – Наверное, что-нибудь могло бы случиться, если бы я приняла его предложение, но я, как вы понимаете, отказала.
– Но ты была тогда очень молоденькой, – заметила Эвелина Смит. – Ты уверена, что правильно поняла свои чувства?
Розали кивнула с меланхолическим сожалением.
– Да. Я знала, что никогда не полюблю его… он… ну, у него был ужасно нелепый нос. У переносицы он имел одно направление, а потом, будто передумав, указывал в другую сторону.
Ее слушательницы предпочли бы, чтобы она опустила эти подробности, но Розали была скрупулезно точной во всем; ей не хватало художественного чутья, чтобы что-то утаить.
– Он спросил, нет ли надежды, что я передумаю, – добавила она печально. – Я сказала ему, что никогда не полюблю его настолько, чтобы выйти за него замуж, но навсегда сохраню уважение к нему.
– И что он на это сказал?
– Он сказал, что не застрелится.
Последовало глубокое молчание. Розали смотрела на луну, а остальные на Розали. С ее блестящими кудрями и синими глазами она полностью соответствовала их представлению об идеальной героине романа. Они и не думали о том, чтобы завидовать ей; они просто удивлялись и восхищались. Она обладала естественным правом на корону Королевы Романтичности.
Мей Ван Арсдейл, в молчании слушавшая рассказ Розали, первой рассеяла чары волшебной минуты. Она встала, взбила волосы, поправила блузку и вежливо подавила зевок.
– Глупости, Розали! Ты просто маленькая дурочка и зря так много думаешь о подобных пустяках. Спокойной ночи, девочки. Я иду спать.
Она неторопливо направилась к двери, но задержалась на пороге, чтобы небрежно бросить через плечо:
– Мне делали предложение три раза.
Все присутствующие, шокированные этим lèse-majesté[5]5
Lиse-majestй – оскорбление величества (франц.).
[Закрыть], ахнули в один голос. Презрение и высокомерие новенькой были поистине невыносимы.
– Она препротивная девчонка, и я не верю ни одному ее слову! – твердо заявила Присцилла, целуя на прощание бедную, сокрушенную горем Розали.
Это небольшое, но неприятное столкновение ознаменовало начало напряженности в отношениях. Мей Мертл нашла несколько сторонниц, а узкий круг близких подруг Розали еще теснее сплотился под знаменем своей королевы. В разговорах с поклонницами Мей они намекали, что романтичность в этих двух случаях была разного свойства. Мей могла быть героиней множества заурядных флиртов, но Розали была жертвой Великой Страсти. И шрам, оставленный этой страстью в душе, бедняжке предстояло унести с собой в могилу. В пылу стремления проявить свою преданность, они игнорировали и кривой нос героя, и открыто признанный самой Розали факт, что ее чувства не были затронуты.
Но Мей все еще придерживала свою козырную карту. Спустя некоторое время распространилась новость, передаваемая по секрету и на ухо. Мей была безнадежно влюблена! И эта любовь не была чем-то, прошедшим вместе с летними каникулами, но оставалась животрепещущим вопросом настоящего. Соседка Мей по комнате просыпалась ночью и слышала, как та рыдает, уткнувшись в подушку. У Мей совсем не было аппетита – все, кто ел с ней за одним столом, могли это засвидетельствовать. Посреди десерта, даже в те вечера, когда подавали мороженое, она часто забывала о еде и, не донеся ложку до рта, неподвижно сидела, глядя прямо перед собой невидящим взглядом. Когда ей напоминали, что она за столом, Мей виновато вздрагивала и поспешно доедала. При этом ее враги недоброжелательно комментировали тот факт, что она всегда приходила в себя раньше, чем надо было вставать из-за стола, и съедала не меньше прочих.
На занятиях по английскому учениц в Св. Урсуле каждую неделю заставляли упражняться в старомодном искусстве написания писем. Девочки писали письма домой, подробно рассказывая о школьной жизни. Они обращались к воображаемым подругам и бабушкам, к братьям, учившимся в колледжах, к младшим сестрам, оставшимся дома. Таким путем они открывали для себя великий секрет литературы: автор убедителен, когда приспосабливает свой стиль к потребностям читателей. В конце концов они доходили до писем с выражением благодарности воображаемым молодым мужчинам за воображаемые цветы. Когда Мей слушала несколько напыщенные выражения, употребленные в этих любезных, приличествующих случаю записках, на ее лице играла презрительная улыбка. А класс, исподтишка наблюдая за ней, всякий раз чувствовал себя глубоко заинтригованным.
Постепенно становились известны подробности этого романа. Возлюбленный Мей был англичанином – она познакомилась с ним на трансатлантическом корабле – и должен был после смерти старшего брата (брат страдал от неизлечимой болезни, которой предстояло свести его в могилу в ближайшие несколько лет) получить титул; хотя какой именно, Мей не уточняла. Но ее отец, суровый приверженец всего американского, терпеть не мог англичан, ненавидел аристократические титулы и заявлял, что ни одна из его дочерей никогда не выйдет замуж за иностранца. А если все-таки выйдет, то не получит в приданое ни цента. Однако ни Мей, ни Катберт даже не думали о деньгах. Катберт и без того был богат. Его звали Катберт Сент-Джон. (Произносится «Синджон».) Всего у него было четыре имени, но только этими двумя он пользовался в обиходе. В это время он находился в Англии, куда его вызвали каблограммой в связи с критическим состоянием больного брата, но кризис миновал, и Катберт скоро должен был вернуться в Америку. И тогда… Мей поджимала губы и с вызовом смотрела прямо перед собой. Ее отец еще увидит!
Разумеется, жалкая маленькая история Розали не шла ни в какое сравнение с волнующей реальностью романа Мей.
Вскоре интрига усложнилась. Изучив список прибывающих трансатлантических судов, Мей объявила своей соседке по комнате, что Катберт уже в Америке. Он дал слово ее отцу, что не будет писать ей, но она не сомневалась: он найдет способ подать весточку о себе. И что вы думаете? На следующее утро она получила букетик фиалок, к которому не было приложено никакой записки. Прежде в школе еще были сомневающиеся… но это осязаемое подтверждение глубокой привязанности сокрушило все остатки скептицизма.
Мей приколола фиалки к платью, когда пошла в воскресенье в церковь. Все присутствующие на литании[6]6
Молитва, во время которой обращения к Богу дополняются повторением просительных возгласов.
[Закрыть] школьницы самым ужасным образом путались в своих ответных возгласах на призывы священника – никто даже не делал вид, что слушает проповедь, глаза всех были устремлены на лицо Мей, обращенное к небесам и озаренное рассеянной улыбкой. Правда, Патти Уайат отметила, что Мей предусмотрительно выбрала для себя место у витражного окна, где было хорошее освещение, и что время от времени ее затуманенные мечтой глаза пробегали по лицам соседок, чтобы убедиться, что выражение ее лица производит надлежащее впечатление на публику. Но инсинуации Патти были с негодованием отвергнуты всей школой.
Мей наконец триумфально закрепила за собой роль главной героини. Бедной неинтересной Розали предстояло отныне оставаться безмолвной статисткой.
События развивались на протяжении еще нескольких недель, приобретая все более бурный характер. В качестве темы для одной из обзорных лекций, регулярно проводившихся в вечернее время по понедельникам и посвященных путешествиям по Европе, были выбраны английские поместья. Лекция, как обычно, сопровождалась демонстрацией стереофотографий, и, когда на экране возник величественный особняк с террасой и оленями, щиплющими траву на переднем плане, Мей Мертл неожиданно лишилась чувств. Она не снизошла до того, чтобы объяснить причину своего обморока экономке, срочно явившейся с водяными грелками и одеколоном, но позднее шепотом призналась своей соседке по комнате, что это был дом, в котором он родился.
Фиалки продолжали поступать каждую субботу, и Мей становилась все более и более рассеянной. Приближался день ежегодного баскетбольного матча с командой Хайленд-холла, еще одной школы для девочек, расположенной поблизости. Команда Св. Урсулы потерпела поражение в предыдущем году, и, если бы они были побеждены второй раз подряд, это стало бы несмываемым позором, так как школа Хайленд-холл была в три раза меньше. Присцилла, капитан команды, пыталась пламенными речами и суровыми упреками взбодрить впавших в апатию игроков.
– Это все Мей Мертл и ее дрянные фиалки! – с отвращением ворчала она в разговорах с Патти. – Она совершенно лишила всех боевого задора.
Учителя тем временем с тревогой сознавали, что атмосфера в школе становится чересчур наэлектризованной. Девочки стояли повсюду группками, и всех их охватывал явный трепет, стоило лишь Мей Мертл пройти мимо. Школа предавалась вздорным фантазиям и пустой болтовне, которые не способствуют высоким оценкам по латинским сочинениям. Вопрос о том, что же все-таки делать, стал наконец предметом обсуждения собрания встревоженного преподавательского состава. Никакими конкретными данными они не располагали; всё ограничивалось одними догадками, но источник беспокойства был очевиден. На школу и прежде порой накатывали волны глупой сентиментальности; это было заразно как корь. Вдова склонялась к мысли, что простейший способ разрядить атмосферу – это отправить Мей Мертл с ее четырьмя сундуками к родительскому очагу и предоставить ее глупой матери самой разбираться в этом деле. Мисс Лорд, что было характерно для нее, выступала за решительную борьбу. Она была готова положить конец этим глупостям, применив силу. Мадемуазель, которая сама была склонна к сентиментальности, выражала опасение, что бедный ребенок действительно страдает. Она полагала, что сочувствие и такт… Но победил грубоватый здравый смысл мисс Салли. Если душевное спокойствие обитателей Св. Урсулы требует этого, Мей Мертл придется уехать, но она, мисс Салли, считает, что, осторожно применив дипломатию, можно обеспечить и душевное спокойствие обитателей Св. Урсулы, и присутствие в школе Мей Мертл. Надо лишь предоставить это дело ей, мисс Салли. Она прибегнет к собственным методам.
Мисс Салли была дочерью директрисы. Она заведовала хозяйственной частью школы: снабжала учениц и преподавательниц всем необходимым, руководила прислугой и организовывала с необыкновенной легкостью все работы на двух сотнях акров школьной фермы. Она вникала во все подробности ведения домашнего хозяйства, заготовки сена и сбивания масла, а в промежутках с готовностью применяла свои таланты и дарования везде, где в них только возникала нужда. Она не преподавала никакие предметы; но она поддерживала дисциплину. Школа славилась своими необычными наказаниями, и идея почти каждого из них принадлежала мисс Салли. Данное ей ученицами прозвище Драконетта было данью почтительного восхищения ее умом и характером.
Следующим днем был вторник, а по вторникам мисс Салли обычно инспектировала школьную ферму. После завтрака она спустилась в холл и, натягивая дорожные перчатки, едва не наступила на Конни Уайлдер и Патти Уайат, которые, растянувшись на животах, пытались вытолкнуть мячик для гольфа из-под вешалки для шляп.
– Привет, девочки! – весело обратилась она к ним. – Хотите прокатиться со мной? Я еду на ферму. Бегите и скажите мисс Уодсворт, что вы освобождены от послеобеденных занятий. А вечером сможете не ходить на лекцию о текущих политических событиях и наверстаете все, что пропустите за день.
Патти и Конни, взволнованные и обрадованные, торопливо облачились в шляпы и жакеты. Поездка на ферму Раунд-хилл с мисс Салли была величайшим удовольствием, какое только могла предложить Св. Урсула. А все потому, что мисс Салли – за пределами школьной территории – была самой интересной и самой компанейской особой на свете. За бодрящей пятимильной поездкой, позволившей им вдоволь налюбоваться бурыми и желтыми октябрьскими пейзажами, последовали несколько часов веселой беготни по ферме, а потом девочки выпили молока с имбирными пряниками в кухне миссис Спенс и отправились назад, зажатые между кочанами капусты и корзинками с яйцами и маслом. Они весело болтали на самые разные темы – маскарад в День благодарения, предполагаемая постановка пьесы, предстоящий баскетбольный матч против команды школы Хайленд-холл и пренеприятное новое правило, согласно которому все ученицы должны были читать редакционные статьи в ежедневных газетах. Наконец, когда в разговоре возникла небольшая пауза, мисс Салли небрежно обронила:
– Кстати, девочки, что стряслось с Мей Ван Арсдейл? Последнее время она все хандрит, забившись где-нибудь в уголок с несчастным видом, точно линяющий цыпленок.
Патти и Конни переглянулись.
– Конечно, – продолжила мисс Салли весело, – мне совершенно ясно, в чем причина огорчений. Не зря я десять лет проработала в пансионе. Эта маленькая дурочка изображает из себя жертву несчастной любви. Вы знаете, я никогда не поощряю сплетен, но – просто из любопытства – это тот молодой человек, который носит тарелку для пожертвований в церкви, или тот, который продает ленты в магазине «Марш и Элкинс»?
– Ни тот ни другой. – Патти усмехнулась. – Он английский лорд.
– Что? – Изумленная мисс Салли широко раскрыла глаза.
– А отец Мей терпеть не может английскую аристократию, – объяснила Конни, – и запретил ему даже видеться с ней.
– Ее сердце разбито, – сообщила Патти печально. – Она чахнет.
– А фиалки? – спросила мисс Салли.
– Он обещал не посылать ей писем, но насчет фиалок ничего сказано не было.
– Гм, понимаю! – сказала мисс Салли. После минутного раздумья она добавила: – Девочки, я собираюсь передать это дело в ваши руки. Я хочу, чтобы этому был положен конец.
– В наши руки?
– Нельзя больше баламутить всю школу, но история слишком уж глупая, чтобы ею занимались учителя. В этом деле решающую роль должно сыграть общественное мнение. Подумайте-ка, что вы можете сделать… Я создаю комитет, цель которого – возвратить нашу школу на надежную почву здравого смысла, и назначаю вас членами этого комитета. Я знаю, что могу вам доверять – вы не разболтаете.
– Я не совсем понимаю, что мы можем сделать, – сказала Патти с сомнением.
– Вы, как правило, очень изобретательны, – отвечала мисс Салли, и на ее лице промелькнула улыбка. – Я предоставляю вам полную свободу действий: вы вольны выбирать собственные методы.
– А можем мы рассказать все Присцилле? – уточнила Конни. – Мы должны сказать ей, так как мы всегда…
– Охотитесь втроем? – Мисс Салли кивнула. – Расскажите Присцилле, но больше никому.
На следующий день Мартин, как обычно, отправился в соседнюю деревню по делам. У цветочного магазина он высадил Патти и Присиллу, получивших задание от школы купить букет для жены приходского священника и ее новорожденного младенца. Они вошли в помещение магазина и увлеченно занялись сравнением достоинств красных и белых роз. Когда букет был заказан, они приложили к нему карточку с поздравлениями, а затем еще какое-то время, бесцельно слоняясь по магазину, ждали, пока Мартин вернется, чтобы забрать их и отвезти в школу. Проходя вдоль прилавка, они неожиданно заметили доску, на которой висели записки с заказами, и самая верхняя из них гласила: «Фиалки каждую субботу для мисс Мей Ван-Арсдейл, школа Св. Урсулы».
Они остановились на мгновение, в задумчивости разглядывая записку. Продавец заметил их взгляд.
– Вы случайно не знаете молодую леди, которая заказала эти фиалки? – спросил он. – Она сделала заказ, не указав своей фамилии, а я хотел бы знать, хочет ли она, чтобы я продолжал посылать фиалки. Она заплатила только до первого числа, а цена растет.
– Нет, я не знаю, кто эта леди, – сказала Патти с хорошо разыгранным равнодушием. – А как она выглядела?
– Она… на ней был синий жакет, – припомнил он. Так как все шестьдесят четыре ученицы Св. Урсулы носили синие жакеты, эта подробность вряд ли могла помочь.
– А не была ли она, – попыталась подсказать Патти, – не была ли она довольно высокой с пышными золотистыми волосами и…
– Да-да, вот именно!
Он признал это с явной уверенностью.
– Это сама Мей! – прошептала Присцилла возбужденно.
Патти кивнула и знаком призвала подругу к молчанию.
– Мы передадим ей, – пообещала она продавцу. – И кстати, – добавила она, обращаясь к Присцилле, – думаю, было бы приятным знаком внимания с нашей стороны послать Мей цветов от нашего… э… тайного общества. Вот только боюсь, денег у нас в казне сейчас маловато. Так что цветы должны быть дешевле, чем фиалки. Какие у вас самые дешевые цветы? – спросила она у продавца.
– Есть мелкие подсолнухи; некоторые покупатели берут их для праздничных гирлянд. Их называют «бери, сколько хочешь». Я могу продать вам большой букет всего лишь за пятьдесят центов. Они довольно броские.
– То, что надо! Пошлите букетик подсолнухов мисс Ван Арсдейл вместе с этой карточкой. – Патти придвинула к себе одну из чистых карточек, лежавших на прилавке, и четким, с уклоном влево, почерком вывела на ней: «Твой неутешный К. С. Дж.».
Запечатав карточку в конверт, она обернулась к продавцу и, остановив взгляд на полумесяце в его бутоньерке, спросила:
– Вы масон?
– Д-да, – признался он.
– Тогда вы понимаете, что представляет собой обет молчания? Ваш долг – никому не говорить, кто послал эти цветы. Высокая молодая леди с золотистыми волосами придет сюда и попытается выведать у вас, кто послал ей букет. Вы скажете, что не помните. Возможно, это даже был мужчина. Вы ничего об этом не знаете. Наше тайное общество, действующее в школе Св. Урсулы, является гораздо более тайным, чем общество масонов, так что даже сам факт его существования хранится в секрете. Вы понимаете?
– Я… да, мэм. – Он улыбнулся.
– Если о нем станет известно, – добавила она мрачно, – не поручусь, что вы останетесь в живых.
Они с Присциллой пожертвовали по двадцать пять центов.
– Пожалуй, это будет накладно, – вздохнула Патти. – Думаю, нам придется попросить мисс Салли о дополнительном денежном обеспечении на период действия нашего комитета.
Мей сидела в своей комнате, в окружении почитательниц, когда прибыли цветы. Она взяла коробку с некоторым недоумением.
– Теперь он посылает цветы не только по субботам, но и по средам! – воскликнула ее соседка по комнате. – Он, должно быть, уже готов на крайности.
Воцарилась напряженная тишина. Мей открыла коробку.
– Какая прелесть! – воскликнули присутствующие хором, хотя и слегка принужденным тоном. Они предпочли бы, чтобы это были красные розы.
Мей с минуту смотрела на подарок, остолбенев от удивления. Она так долго притворялась, что теперь сама почти верила в существование Катберта. Но кружок ее почитательниц ожидал какой-то реакции с ее стороны, и она, с усилием овладев собой, чтобы выглядеть достойно в этот критический момент, негромко пробормотала:
– Интересно, что означают подсолнухи? Должно быть, этот букет заключает в себе какое-то послание. Кто-нибудь знает язык цветов?
Никто не знал языка цветов, но все испытали облегчение, услышав это предположение.
– Тут и карточка есть! – Эвелина Смит выудила ее из-под жестких листьев.
Мей выразила желание прочесть карточку без свидетелей, но до сих пор она была так откровенна со своими почитательницами, что те просто не позволили ей удалить их в этот самый интересный момент. Они заглянули через ее плечо и прочитали вслух.
– «Твой неутешный К. С. Дж.». О Мей, подумай, как он, должно быть, страдает!
– Бедняжка!
– Он просто не мог больше молчать!
– Он человек чести, – сказала Мей. – Он не напишет настоящего письма, так как обещал не писать, но я полагаю… такая маленькая записка…
В этот момент в комнату забрела проходившая мимо раскрытой двери Патти Уайат. Карточка была тут же продемонстрирована ей, несмотря на неуверенные возражения Мей.
– Такой почерк свидетельствует о силе характера, – заметила Патти.
Это заявление сочли уступкой, так как Патти с самого начала не принадлежала к числу приверженцев культа Катберта Сент-Джона. Она была подругой Розали.
Следующие несколько дней принесли Мей Мертл множество неприятных сюрпризов. После того как она согласилась принять в подарок первый букет подсолнухов, ей уже неудобно было отказаться от второго. Один раз скомпрометировав себя, она погибла. За цветами последовали конфеты и книги в наводящем ужас изобилии. Конфеты были самого низкого сорта – Патти нашла магазинчик дешевых товаров, – но упакованы в коробки, которые компенсировали своей красотой то, чего не хватало самим конфетам; они были со всех сторон разрисованы купидонами и розами. Послание, написанное все тем же четким, с уклоном влево, почерком, сопровождало каждый подарок. Подписаны они были иногда инициалами, иногда просто «Берти». Никогда прежде посылки не вручались так быстро и так просто, не вызывая никаких подозрений у школьного персонала. Проходили они, как всегда, через руки мисс Салли. Она бросала взгляд на упаковку, делала надпись «доставить», и горничная выбирала самый неудобный для Мей момент, чтобы исполнить поручение – посылка каждый раз вручалась именно тогда, когда Мей-Мертл была окружена слушательницами.
За несколько дней ее англичанин из объекта нежных чувств превратился в посмешище всей школы. Его литературные вкусы оказались такими же немыслимо нелепыми, как и те, которыми он руководствовался при выборе конфет. Он тяготел к произведениям с заголовками, которые явно могли привлечь лишь горничных или кухарок. «Любить и потерять», «Прирожденная кокетка», «Шипы во флердоранже». Бедная Мей отказывалась принимать эти подарки, но все было напрасно: школа поверила в Катберта – и не желала упустить возможность посмеяться над его британскими причудами. Теперь Мей жила в постоянном страхе перед появлением в дверях горничной с очередной посылкой в руках. Последней соломинкой стала посылка, в которой находилось полное собрание сочинений – в мягких обложках – Мари Корелли[7]7
Мари Корелли – английская писательница (1855–1924), автор религиозно-мистических и фантастических книг.
[Закрыть].
– Он… он не посылал их! – всхлипывала она. – Это кто-то просто хочет посмеяться.
– Ты не должна огорчаться, Мей, что это не совсем те книги, какие выбрал бы американский мужчина, – попыталась утешить ее Патти. – Ты же знаешь, у англичан странные вкусы, особенно в том, что касается книг. У них абсолютно все читают Мари Корелли.
В следующую субботу около десятка девочек отправились в сопровождении учительницы в город, чтобы сделать покупки и посетить утренний спектакль. В числе прочих магазинов девочки, занимавшиеся в классе искусствоведения, посетили магазин фотографий, чтобы купить копии картин ранних итальянских живописцев. Патти не слишком интересовали Джотто[8]8
Джотто (1267–1337) – итальянский живописец и архитектор эпохи Возрождения.
[Закрыть] и его современники, и она, скучая, отошла от своих спутниц, чтобы осмотреть другие отделы магазина. Вскоре она наткнулась на целую стопку фотографий актеров и актрис, и ее взгляд прояснился, когда она взяла в руки большую фотографию незнакомого мужчины с подкрученными усами, ямочкой на подбородке и большими манящими глазами. Он был одет в охотничий костюм и держал на виду рукоятку своего кнута. Портрет можно было назвать последним криком романтической моды двадцатого века. И самое великолепное – на открытке был лондонский штемпель!
Патти незаметно отозвала двух других членов тайного комитета от прилавка, у которого те созерцали творения Фра Анжелико[9]9
Фра Анжелико (1400–1455) – итальянский художник эпохи Возрождения.
[Закрыть], и три головы с восторгом склонились над ее находкой.
– То, что надо! – ахнула Конни. – Но стоит полтора доллара.
– Нам придется целую вечность обходиться без содовой! – отозвалась Присцилла.
– Дороговато, – согласилась Патти, – но… – и, снова погрузившись в изучение манящих, с поволокой глаз, добавила: – Думаю, портрет того стоит.
Каждая из них пожертвовала по пятьдесят центов, и теперь фотография принадлежала им.
На лицевой стороне Патти написала четким, с уклоном влево, почерком, который Мей уже начала ненавидеть, нежное послание по-французски и подписала его полным именем – «Катберт Сент-Джон». Она вложила портрет в обычный пакет и попросила несколько удивленного продавца отослать его по указанному адресу утром в следующую среду, объяснив это тем, что посылка является подарком ко дню рождения и не должна быть вручена раньше времени.
Фотография пришла с пятичасовой почтой и была передана Мей, когда девочки выходили из класса после дневных занятий. В угрюмом молчании она взяла ее и направилась в свою комнату. Полдюжины ее ближайших подруг следовали за ней по пятам; в предыдущие недели Мей приложила немало усилий, чтобы обеспечить себе приверженцев, и теперь от них было не так-то просто отделаться.
– Вскрой пакет, Мей, скорей!
– Как ты думаешь, что там?
– Это явно не цветы и не конфеты. Он, должно быть, придумал что-то новое.
– Знать не желаю, что в этом пакете! – Мей с раздражением швырнула его в мусорную корзинку.
Но Айрин Маккаллох извлекла его оттуда и разрезала веревочку.
– О, Мей, это его фотография! – взвизгнула она. – Да он просто красавец!
– Вы когда-нибудь видели такие глаза?
– Он подкручивает усы или они у него от природы такие?
– Почему ты не говорила нам, что у него ямочка на подбородке?
– Он всегда носит такой костюм?
Мей разрывалась между любопытством и гневом. Она выхватила у Айрин фотографию, бросила один взгляд на томные карие глаза и швырнула портрет, лицевой стороной вниз, в ящик комода.
– Никогда больше не произносите при мне его имя! – приказала она, когда, поджав губы, начала причесываться, перед тем как спуститься к обеду.
В следующую пятницу во второй половине дня – когда школьницы обычно ходили за покупками в деревню – Патти, Конни и Присцилла заглянули в цветочный магазин, чтобы оплатить счет.
– Два букета подсолнухов, один доллар, – громко объявил продавец из-за прилавка, и в этот момент за их спинами послышались шаги. Обернувшись, они увидели Мей Мертл Ван Арсдейл, также явившуюся, чтобы оплатить счет.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?