Текст книги "Избери пути ее"
![](/books_files/covers/thumbs_240/izberi-puti-ee-224184.jpg)
Автор книги: Джон Уиндем
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Поэтому для того чтобы создаваемая заново социальная структура могла успешно развиваться, в расчет должны были приниматься стремления всех слоев населения. Модель должна была предусматривать такое взаимодействие сил, которое поддерживало бы равновесие в обществе и уважение к властям. Однако детальная разработка подобной организации общества требовала немалых усилий. Были предприняты интенсивные исследования различных вариантов тех или иных социальных структур, но в течение нескольких лет пришлось забраковать все предлагаемые проекты. Структура, которая наконец была избрана и устраивала почти всех, родилась на основе Библии, книги в то время еще не запрещенной и весьма почитаемой. Мне говорили, что это изречение звучало так: «Ступай к царице муравьиной, ленивец, и избери пути ее!..» Совет последовал этому изречению, и структура, возникшая в результате этого, оказалась экономичной и удобной для всех категорий. В основе ее лежит разделение всего общества на четыре класса, причем разделение это таково, что малейшее межклассовое проникновение и изменение исключено: слишком велико различие… Итак, у нас есть Докторат – наиболее образованный, первый класс, более пятидесяти процентов которого – медики. Далее – Мамы, их функции очевидны, затем – Обслуга, превосходящая по количеству другие классы, и, наконец, Работницы – физически развитые, сильные, выполняющие самую тяжелую работу. Все три низших класса почитают авторитет Доктората. Представительницы двух последних классов с трогательным благоговением относятся к Мамам. Обслуга считает свои функции более престижными, чем функции Работниц. Те, в свою очередь, относятся к Обслуге добродушно-снисходительно…
Итак, как видите, было достигнуто равновесие. Не все, конечно, шло гладко, были свои трудности, но в целом система себя оправдала. Постепенно вносились необходимые поправки, система совершенствовалась – вскоре, например, стало ясно, что без некоторого внутриклассового разделения Обслуги не обойтись. Потом кто-то догадался снабдить Полицейских чуть большим интеллектом, чтобы они немного отличались от обычных Работниц…
Пока она увлеченно пересказывала эти детали, я все отчетливее сознавала абсурдность системы в целом… Ее странную схожесть с…
– Муравьи! – неожиданно вырвалось у меня. – Муравейник!.. Не его ли вы взяли за основу?
Она была явно удивлена как моим тоном, так и тем, что до меня так долго доходил смысл сказанного.
– Почему бы и нет, – пожала она плечами. – Это одна из самых совершенных и разумных структур, которую когда-либо создавала природа. Конечно, допустимы некоторые вариации, но в целом…
– Вы… Не хотите ли вы сказать, что только Мамы могут иметь детей? – требовательно спросила я.
– Нет, конечно. Члены Доктората тоже могут, если пожелают.
– Но…
– Все решает Совет Доктората. В клиниках врачи исследуют новорожденных и определяют их принадлежность к тому или иному классу. После этого они, естественно, помещаются в соответствующие данному классу условия – разное питание, тренинг, гормональное развитие – все под контролем.
– Но зачем?! – вырвалось у меня непроизвольно. – Для чего?! Какой в этом смысл?.. Зачем жить… существовать так?!
– В чем же, по-вашему, заключается смысл существования? – спокойно спросила она.
– Мы живем, чтобы любить! Любить и быть любимыми… Рожать детей, чтобы любить их, рожать от тех, кого мы любим!..
– Вы опять рассуждаете, как дитя своей эпохи, наводите глянец на обыкновенные животные инстинкты. Но ведь мы стоим на ступень выше животных, и тут вряд ли вы будете со мной спорить.
– Тут – нет, но…
– Вы говорите «любить». Но что вы можете знать о любви матери и дочери, любви, в которую не вмешивается мужчина, не привносит ревности и боли? Разве не трогательна любовь девушки к своим маленьким сестрам?
– Вы не понимаете… – с тоской прошептала я. – Как вы можете понять любовь, живущую в самом сердце, определяющую все ваше существование!.. Любовь, которая везде, во всем!.. Она… она может ранить, приносить страдания, но она может сделать вас счастливее всех на свете!.. Она может превратить пустырь в цветущий сад, простые слова сделать музыкой! Нет, вам не понять… ведь вы не знаете… не можете… Господи, Дональд, милый, как мне рассказать ей о том, что она не может даже представить!..
Возникла неловкая пауза. Наконец она проговорила:
– Ваша реакция женщины той эпохи сейчас вполне естественна… Но постарайтесь понять и нас: стоило ли отказываться от нашей свободы, от нашего Возрождения и вновь вызвать к жизни тех, кто превращал нас в полуживотных?
– Как вы не можете понять! Только самые тупые мужчины и женщины «воевали» друг с другом. В основном мы были любящими парами, из которых и состояло наше общество.
– Моя дорогая, – улыбнулась она, – вы или поразительно мало знаете о собственном мире, или подобные заблуждения разделяли. Ни как историк, ни как женщина я не могу согласиться с тем, что мы должны были вновь воскресить, реанимировать прошлое. Примитивная стадия нашего развития навсегда канула в вечность, и настала новая эра в цивилизации. Женщина, венец и основа всей жизни, была вынуждена какое-то время искать мужчину для продолжения рода. Но время это кончилось. А вы, дорогая, хотели бы вновь восстановить этот бессмысленный и опасный процесс исключительно для восстановления сентиментальной шелухи? Не буду скрывать, что кое-какие из второстепенных, м-м-м, удобств мы утратили… Вы, наверное, вскоре заметите, что мы менее изобретательны в механике и лишь скопировали то, что давно было изобретено мужчинами. Но нас это мало беспокоит, так как мы занимаемся в основном биологией и всем, что с ней связано. Возможно, мужчины научили бы нас передвигаться в два раза быстрее, или летать на луну, или искусно и массово истреблять друг друга, но за знания подобного рода не стоит платить возвратом к рабству. Нет, наш мир нам нравится (за исключением ничтожного числа Реакционисток)… Вы видели Обслугу – они немного суетливы, но разве среди них есть печальные, горестные лица? А Работницы, которых вы называете амазонками, – разве они не пышут здоровьем, красотой, радостью и силой?
– Но ведь вы их обкрадываете! Вы украли у них право иметь детей!
– Не стоит заниматься демагогией, моя дорогая. Разве ваша социальная система не «обкрадывала» точно так же незамужних женщин? И вы не только давали им это чувствовать и знать, вы создали на этом всю структуру общества. У нас же иначе: Работницы и Обслуга просто не знают, чего они лишены, и их нисколько не гнетет чувство неполноценности. Материнство – функция Мам, и это для всех естественно.
Я покачала головой.
– Вы же обокрали их! Каждая женщина имеет право любить!
Впервые за время нашей беседы я почувствовала ее раздражение.
– Вы продолжаете мыслить категориями своей эпохи, – довольно резко оборвала она меня. – Любовь, о которой вы говорите, существует исключительно в вашем воображении – ее придумали! Вам никогда не приходилось взглянуть на этот вопрос с другой стороны, не приукрашенной романтизмом? Ведь вас, лично вас, никогда открыто не продавали и не покупали как вещь. Вам никогда не приходилось продавать себя первому встречному просто для того, чтобы прокормиться. Вам не приходит в голову поставить себя на место одной из тех несчастных, которые на протяжении веков корчились в агонии, подыхали, насилуемые завоевателями, а то и сжигали самих себя, чтобы избегнуть подобной страшной участи? Или тех, кого заживо хоронили с усопшим супругом. Тех, кто всю жизнь томился в гаремах. Или тех, кого бросали в трюмы невольничьих судов. Вы никогда не чувствовали себя лишь игрушкой в руках повелителя и хозяина.
Вот она – изнанка романтизма. И так продолжалось из века в век, но больше никогда не повторится, это кончилось, однажды и насовсем. А вы пытаетесь меня убедить в том, что нам следовало бы вернуться к прошлому – выстрадать все заново…
– Но большинство из того, о чем вы сейчас говорили, было прошлым и для нас… – попыталась я возразить, – мир становился все лучше…
– Вы полагаете? – усмехнулась она. – Интересно, что думали об этом женщины Берлина, когда город пал. Может быть, наоборот – мир стоял на заре нового всплеска варварства и вандализма?
– Если от зла можно избавиться, отбросив с ним все добро, то что же остается?
– Очень многое. Мужчина олицетворял собой начало конца. Мы нуждались в нем лишь для того, чтобы рождались дети. Вся остальная его деятельность приносила миру лишь горе и страдания. Теперь мы научились обходиться без него, и нам стало гораздо легче жить.
– Значит, вы убеждены, что улучшили саму Природу?
– А-а, – она досадливо тряхнула головой, – любое развитие любой цивилизации можно назвать «победой» над Природой. Но скажите, разве вы предпочли бы жить в пещере, чтобы ваши дети умирали во младенчестве от голода и холода?..
– Но есть же какие-то незыблемые вещи… – я пыталась подобрать слова, но она неожиданно прервала меня.
На поляне перед коттеджем замелькали длинные тени. В вечерней тишине слышался хор женских голосов. Несколько минут мы молчали, пока пение не начало затихать и отдаляться все дальше и дальше, замирая вдалеке.
– Как прекрасно! – вымолвила старая леди. – Ангелы не спели бы лучше! Это наши дети, они счастливы, и у них есть на то основание: они не вырастут в мире, где пришлось бы зависеть от злой или доброй воли мужчины, им никогда не придется принадлежать хозяину… Вслушайтесь в их голоса!..
Новая песня донеслась до нас из сумерек.
– Дорогая, почему вы плачете?
– Я знаю, это ужасно глупо, но, наверное, я плачу обо всем, что вы… утратили бы, окажись это явью, – сквозь слезы пробормотала я. – Здесь, под деревьями, могли бы сидеть влюбленные и слушать эту песню, держась за руки, и любоваться восходящей луной. Но нет теперь влюбленных и больше не будет… – Я взглянула на нее. – Слышали ли вы когда-нибудь такие строки:
Как много роз невидимо цветет,
Даря свой сладкий аромат пустыне.
Разве вы не чувствуете все одиночество созданного вами мира? Неужели вы действительно не понимаете? – спросила я.
– Я знаю, дорогая, вы еще очень мало знакомы с нашей жизнью, но пора уже осознать, что можно создать прекрасный мир, в котором женщинам не надо драться между собой за крохи мужского внимания… – возразила она.
Мы говорили и говорили, пока за окном не стало совсем темно.
Она действительно много читала. Некоторые «куски» прошлого, даже целые эпохи, она знала блестяще, но ее взгляд на жизнь и общество был непоколебим. Она не чувствовала бесплодности этой жизни. Я для нее была лишь «продуктом эпохи Романтизма».
– Вы не можете отбросить от себя шелуху древних мифов, – продолжила она. – Вы рассуждаете о полной жизни и за образец берете несчастную женщину, связанную по рукам и ногам брачными цепями в собственной загородной вилле-клетке. И это, по-вашему, полная жизнь! Чушь, дорогая! Ее обманывали, внушая, что она живет полной жизнью, обманывали, потому что это было выгодно мужчинам. Действительно, полная жизнь была бы очень короткой в любой форме вашего общества.
И так далее…
Вскоре появилась маленькая горничная и сказала, что мои ассистентки готовы меня забрать, как только потребуется. Однако была одна вещь, которую мне очень хотелось выяснить.
– Скажите, – попросила я собеседницу, – как… как все произошло?
– Случайно, дорогая. Совершенно случайно, но, надо сказать, эта случайность тоже была довольно характерной для того времени. Обыкновенное научное исследование, давшее неожиданный побочный результат, – вот и все.
– Но как?!
– Довольно любопытно, как бы… между делом. Вы когда-нибудь слышали о человеке по фамилии Перриган?
– Перриган? – переспросила я. – Нет, не припоминаю. Хотя это довольно редкая фамилия.
– Теперь она, конечно, очень известна. Доктор Перриган был биологом и разрабатывал средство для уничтожения крыс. Его в особенности интересовали бурые крысы. Он хотел найти возбудителя заразы, которая истребила бы их полностью. За основу он взял колонию бактерий, вызывавших нередко летальный исход у кроликов, вернее, несколько колоний, действующих очень избирательно. Эти бактерии постоянно изменялись, мутировали, давали бесконечное множество вариантов: их испробовали на кроликах в Австралии, проводились опыты и в других местах, с небольшим, впрочем, успехом, пока не вывели более стойкий вид бактерий во Франции и сильно уменьшили количество кроликов в Европе.
Взяв этот вид за основу, Перриган искусственно спровоцировал новую мутацию, и ему удалось создать бактерию, поражающую крыс. Он продолжал работу, пока не вывел род бактерий, поражавших только бурых крыс, причем с высокой эффективностью. Проблема бурых крыс была решена раз и навсегда. Но дальше… произошло нечто непредвиденное. До сих пор спорят, произошло ли это вследствие некой случайной мутации окончательного штамма или один из промежуточных вирусов вырвался на волю, но не суть важно. В общем, какой-то вид этих бактерий оказался гибельным для человека. Но, к сожалению, все обнаружилось слишком поздно. Когда этот вид оказался «на свободе», он стал распространяться со страшной скоростью, слишком большой, чтобы можно было предпринять какие-то эффективные меры защиты.
Большинство женщин оказались неподверженными этой болезни, а из мужчин чудом уцелели лишь несколько. Случайно уцелевшие были помещены в стерилизованные условия, но… Они не могли жить так вечно. В конце концов и эти несколько погибли.
У меня сразу возникло множество чисто профессиональных вопросов, но стоило мне задать первый, как она покачала головой:
– Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, дорогая. Может быть, медики сочтут нужным рассказать поподробней.
По выражению ее лица я поняла, что она сильно в этом сомневается.
– Я понимаю. Просто несчастный случай… Другого объяснения не вижу… Разве что…
– Разве что рассматривать это как вмешательство свыше.
– Вам не кажется, что это походит на святотатство? – помолчав, спросила я.
– Я просто подумала о Первородном грехе и о возможном его искоренении.
На это трудно было сразу ответить, и я лишь спросила:
– Вы можете сказать мне искренно, без притворства?.. Можете поклясться, что вам не кажется, будто живете вы в каком-то жутком кошмаре?..
– Никогда! – твердо и без колебаний ответила она. – Кошмар, страшный сон – все это было, но теперь кончилось! Вслушайтесь!
До нас донеслись из парка поющие женские голоса. Теперь хор сопровождался оркестром… Голоса были мелодичны и красивы… Ни капли грусти, уныния – они звучали бодро, жизнерадостно, но… Бедняжки, как они могли понять!
В комнату вошли мои ассистентки и помогли подняться на ноги. Я поблагодарила свою собеседницу за ее доброту и терпение. Она покачала головой и улыбнулась:
– Дорогая моя, это я у вас в долгу. За короткое время я столько узнала о жизни женщины в смешанном обществе, сколько не почерпнула бы из всех книг, которые мне суждено еще прочесть. Я надеюсь, дорогая, что врачи найдут способ помочь вам забыть все и жить счастливой, нормальной жизнью здесь, с нами.
Я медленно двинулась к выходу, поддерживаемая «малышками». У двери я обернулась.
– Лаура! – я впервые назвала ее по имени. – Многое из того, что вы говорили, – правда, но в целом… Вы даже не можете себе представить, как вы неправы! Скажите, вы ведь много читали. Разве никогда… даже в юности… вы не мечтали о Ромео, который сказал бы: «И здесь есть свет, а ты, Лаура, солнце»?
– Нет, дорогая. Хотя я читала пьесу. Миленькая, забавная сказка. Кстати, я хотела бы знать, сколько мук принесла эта сказка несостоявшимся Джульеттам? Вы позволите, Джейн, теперь мне задать вопрос? Вы когда-нибудь видели серию картин Гойи, которая называется «Ужасы войны»?..
Розовая «Скорая» не вернула меня «домой». Она привезла меня к блоку, напоминающему скорее больницу. В палате была всего одна койка, на которую меня и водрузили.
На следующее утро после обильного завтрака меня посетили трое незнакомых врачей. Ими двигало скорее любопытство, чем профессиональный интерес, и примерно полчаса мы болтали о самых разных вещах. Стало ясно, что они осведомлены о содержании моего разговора с пожилой дамой и не прочь ответить на некоторые мои вопросы. Реплики с моей стороны вызвали у них восхищение, но к концу разговора настроение резко изменилось. Одна из них, с видом человека, приступившего к своим основным обязанностям, сказала:
– Вы поставили нас перед довольно сложной задачей. Ваши… гхм… соседки-Мамы, конечно, не очень восприимчивы к реакционистским взглядам… Хотя за довольно короткий срок вы сумели вызвать у них массу отрицательных эмоций… Но на представительниц иных классов вы можете оказать довольно сильное и, без всяких сомнений, вредное влияние. Дело не в ваших словах, а в самом вашем существовании. В этом нет вашей вины, но мы, честно говоря, не представляем, как женщина с вашим умом и образованием может приспособиться к примитивному и бездумному образу жизни Мамы. Вы этого просто не вынесете. Более того, условия вашего общества породили непреодолимый барьер в вашем восприятии и понимании нашей системы, так что рассчитывать на понимание и адаптацию не приходится. Это очевидно.
Как я могла спорить с ними? Перспектива провести остаток своих дней завернутой в розовое одеяние, надушенной, убаюкиваемой сладкой музыкой и с регулируемыми интервалами производящей на свет выводок дочерей… такая перспектива неизбежно свела бы меня с ума в самый короткий срок.
– И что же теперь делать? – спросила я. – Вы можете довести эту тушу до нормальных размеров?
– Вряд ли, – она с сомнением покачала головой. – Мы с этим никогда не сталкивались… Впрочем, даже если это возможно, вы вряд ли сумели бы адаптироваться в Докторате, и ваше реакционистское влияние стало бы представлять большую опасность.
Ее доводы были мне понятны.
– Что же теперь делать? – поинтересовалась я.
Она помедлила, а затем мягко сказала:
– Единственный выход, который мы можем вам предложить, это гипнотический курс, стирающий память. С вашего согласия, разумеется.
Когда до меня дошел смысл сказанного, я с трудом подавила приступ панического ужаса. «В конце концов, – твердила я себе, – все, ими сказанное, не выходит за рамки логики. Я должна успокоиться и обдумать их предложение…» Тем не менее прошло несколько минут, прежде чем я смогла подобрать слова для ответа:
– Вы предлагаете мне совершить самоубийство, – сказала я. – Моя память – мой мозг, это я сама. Утратив память, я исчезну, погибну точно так же, как если бы вы убили мое… это тело.
Они молчали. Да и что они могли возразить?
Жить стоило только ради одной вещи… Жить и помнить, что ты любил меня, Дональд! И ты будешь жить во мне, пока я жива, пока помню тебя!.. Если же ты исчезнешь из моей памяти, ты… снова умрешь, снова и навсегда!
– Нет! – крикнула я. – Вы слышите? Нет! Не-е-ет!
В течение дня меня никто не беспокоил, кроме ассистенток, сгибавшихся под тяжестью подносов с едой. Когда они уходили, я оставалась одна, наедине со своими мыслями, мне было очень невесело в этой «компании».
– Честно говоря, – сказала мне одна из врачей во время утреннего разговора, – мы просто не видим другого выхода. – Она смотрела на меня с участием, и в ее тоне звучала жалость. – За все истекшее время после Великой Перемены ежегодная статистика психических срывов представляла для нас, пожалуй, самую серьезную проблему. Хотя женщины заняты работой, при этой полной занятости очень многие не выдерживали, не сумев адаптироваться. В вашем же случае… Мы даже не можем предложить вам какое-нибудь дело.
Я понимала, что она говорит правду. И я знала, что, если вся эта галлюцинация, все больше становившаяся реальностью, каким-то образом не прекратится, я буду в ловушке.
Весь бесконечно длинный день и всю последующую ночь я изо всех сил старалась вернуть себе ощущение отстраненности, которого мне удалось добиться в самом начале этого кошмара. Но логическая последовательность всего происходящего была незыблема… Ни единой бреши в цепи случившихся со мной событий.
Когда истекли двадцать четыре часа, данные мне на размышление, меня вновь посетило то же «трио».
– Мне кажется, я теперь лучше понимаю смысл вашего предложения. Вы предлагаете легкое и безболезненное забвение вместо тяжелого психического срыва и другого выхода не видите.
– Не видим, – подтвердила одна из них, а две другие молча кивнули. – Конечно, гипнотический курс невозможен без вашего добровольного участия.
– Я понимаю, что при сложившихся обстоятельствах было бы крайне неразумно с моей стороны отказаться от этого курса. И потому я… Да, я согласна, но при одном-единственном условии.
Они уставились на меня с немым вопросом.
– Перед курсом гипноза вы должны испробовать другой курс. Я хочу, чтобы вы мне сделали инъекцию «чюнджиатина». Я хочу, чтобы она была точь-в-точь такая же, какую я получила там. Я могу точно назвать дозу…
Видите ли, независимо от того, что со мной произошло – сильная ли это галлюцинация, или нечто вроде «проекции подсознания», дающее сходный эффект, словом, неважно что, но это явно связано с названным препаратом. В этом я абсолютно уверена. До того со мной ничего подобного никогда не происходило. Поэтому и подумала: если попытаться повторить все условия… Или убедить себя в том, что они повторены?.. Может быть, появится хоть какой-то шанс на… Я не знаю. Наверное, это звучит глупо, но… Даже если из этого ничего не выйдет, хуже не будет, хуже, чем теперь… для меня! Итак, вы дадите мне этот шанс?
Совещались они недолго. Наконец, одна из них сказала:
– В конце концов, почему бы и нет?..
– Думаю, никаких затруднений с санкцией на инъекцию в Докторате не будет, – кивнула другая. – Если вы хотите попробовать, то… Будет справедливо дать вам этот шанс. Но… на вашем месте я бы не очень на это рассчитывала…
Приблизительно в полдень полдюжины «малышек» принялись лихорадочно убирать, мыть, чистить всю палату. Потом появилась еще одна, еле-еле возвышающаяся над тележкой с бутылочками, флаконами, колбами, который подкатили к моей кровати.
Появилось знакомое трио врачей. Одна из «малышек» принялась закатывать мне рукава. Врач, которая наиболее активно участвовала в разговоре со мной, окинула меня добрым, участливым, но очень серьезным взглядом.
– Вы отдаете себе отчет в том, что это игра втемную?
– Отдаю. Но это мой единственный шанс. И я хочу его использовать, – твердо сказала я.
Она кивнула, взяла в руки шприц и наполнила его жидкостью из колбы, пока одна из «малышек» протирала чем-то душистым мою окорокообразную ручищу. Подойдя вплотную ко мне со шприцем в руке, она остановилась в нерешительности.
– Не бойтесь, – попыталась я улыбнуться, – в любом случае здесь мне нечего терять.
Она молча кивнула, и я почувствовала, как игла вошла в вену…
Все изложенное выше я написала с определенной целью. Эти записи будут храниться в моем банковском сейфе до тех пор, пока не возникнут обстоятельства, могущие кое-что прояснить.
Я никому и никогда об этом не рассказывала. Весь доклад об эффекте «чюнджиатина» – отчет для доктора Хейлера, где я описываю свои ощущения просто как «свободное парение» в пространстве, – выдуман от начала до конца. Подлинный отчет о том, что мне довелось испытать, изложен мною здесь, выше.
Я скрыла истину, потому что, придя в себя и очутившись в своем настоящем теле, в своем настоящем мире, я не забыла ни одной подробности из того, что мне довелось увидеть там. Все детали помнились столь явственно, что я просто не могла от этого избавиться и выкинуть их из сознания. Это мучило меня, не оставляло в покое ни на секунду…
Я не решилась поделиться с доктором Хейлером своей тревогой… Он бы назначил мне курс лечения, только и всего. Мои друзья лишь посмеялись бы надо мной и стали бы развлекаться, пытаясь интерпретировать различные символы.
Итак, до поры до времени я оставляю записи при себе.
Прокручивая в уме отдельные «куски» из всего случившегося, я все больше корю себя за то, что не спросила свою пожилую собеседницу о каких-то датах, именах… словом, о подробностях, которые можно было проверить и сравнить… Если бы, допустим, события начались два-три года назад (от момента моего эксперимента), тогда все страхи развеялись, так как обнаружилось бы явное несоответствие. Но, к сожалению, мне и в голову не пришло спросить об этом… Чем больше я думала обо всем, тем больше мне казалось, что есть лишь одна вещь, один «кусочек» информации оттуда, который можно проверить здесь. Я навела справки и… Лучше бы я этого не делала. Но я должна была…
Итак, я выяснила: доктор Перриган существует. Он биолог и занимается экспериментами над кроликами и крысами…
Он довольно известен в своей среде, опубликовал ряд статей и научных работ о различного рода бактериях. Но ни для кого не секрет, что он занимается выведением новой колонии бактерий, предназначенной для избирательного истребления грызунов-вредителей. В настоящее время он уже добился определенного успеха, вывел особый, до сих пор неизвестный вид, даже дал ему название – «макосимборус», хотя не сумел пока обеспечить его стабильность и достаточную избирательную направленность действия, поэтому и не запустил вирус в «широкое производство»…
И наконец, еще одно, последнее звено: я никогда не слышала об этом человеке и не подозревала о его существовании, пока пожилая дама в «моей галлюцинации» не произнесла его имени…
Я вновь и вновь пыталась сформулировать, что, в сущности, со мной произошло? Если допустить, что это было своего рода «предвидение», экскурс в будущее… То будущее, которое, как говорят, грядет. Тогда любой шаг, любая попытка хоть что-то предпринять, чтобы изменить его, обречена на провал. Но я сомневаюсь в существовании такой предопределенности: мне кажется, то, что было, и то, что происходит в данный момент, определяет то, что будет. Таким образом, должно быть бесконечное число вероятностей – вариантов возможного будущего, – каждая из которых определяется тем, что происходит в настоящем. И мне кажется, что под действием «чюнджиатина» я увидела одну из таких «вероятностей»…
Это можно рассматривать как «предупреждение» – что может произойти, если не пресечь, не остановить вовремя…
Сама идея столь чудовищна, столь неприемлема и ведет к такому кошмарному искажению нормального хода вещей, что не внять этому «предупреждению» я просто не в силах. И поэтому я на свой страх и риск беру на себя свою ответственность и, не посвящая никого в свои планы, постараюсь сделать все возможное, дабы описанный мною «мир» со всей его «структурой» никогда бы не смог воплотиться в реальность.
Если по каким-то причинам кто-то другой будет несправедливо обвинен в том, что он (или она) оказывал мне какое-либо содействие или хотя бы косвенно участвовал в том, что я собираюсь предпринять, этот документ должен служить ему защитой и оправданием. Поэтому он и составлен.
Я, Джейн Уотерлей, сама, без какого-либо давления с чьей бы то ни было стороны, по своей воле решила, что доктору Перригану нельзя дать возможность продолжать его работу.
Джейн Уотерлей
…(число, месяц, год)
…(личная подпись)
Поверенный несколько секунд внимательно разглядывал подпись под документом, потом удовлетворенно кивнул головой.
– Итак, – произнес он, – констатирую факт: она села в свой автомобиль и на полном ходу врезалась в машину Перригана, исход для него был трагический. Что ж… Из того немногого, что мне известно, я знаю одно: перед этим она сделала все возможное, чтобы убедить его прекратить исследования в этой области. Конечно, она вряд ли могла рассчитывать на успех – трудно представить себе человека, отказывающегося от дела всей своей жизни из-за того, к чему он не мог отнестись иначе, как к… шарлатанству… Таким образом, она должна была ясно представлять себе, на что идет, – это был преднамеренный поступок. И с этой точки зрения полицейские правы, считая, что она намеренно убила его. Но они неправы, полагая, что она подожгла дом и лабораторию с целью замести следы своего преступления. Из этого документа явствует совсем другое: она хотела ликвидировать все результаты исследований Перригана, – это очевидно и не подлежит сомнению.
Он вздохнул и с сожалением покачал головой:
– Бедная девочка! В последних строчках явно ощущается ее чувство долга. Да, теперь мне, пожалуй, все ясно, ясна причина. Она ведь и не пыталась отрицать, что именно она совершила… Единственное, что она скрыла от полицейских, это: почему она так поступила.
Он помолчал, а потом добавил:
– Так или иначе, слава богу, что этот документ существует, как бы там ни было, он спасает ей жизнь. Я буду крайне удивлен, если в данной ситуации не будет провозглашена явная невменяемость обвиняемой. Счастье, что она не успела поместить записки в сейф.
На усталом морщинистом лице доктора Хейлера проступила горечь.
– Если кто и виноват во всем, то это я, – глухо сказал он. – Прежде всего, я не должен был соглашаться и позволить ей принять этот чертов препарат. Но… после смерти мужа она была буквально раздавлена горем. Старалась заполнить чем-то наступившую пустоту, отчаянно боролась с ней, работала как каторжная и… упросила меня. Вы ведь говорили с ней и знаете, как она умеет убеждать… Она видела в этом определенный шаг вперед, хотела принести пользу и… в общем, была права. Но мне следовало быть более внимательным, и я должен был заметить кое-что после эксперимента. Я и только я несу всю ответственность за случившееся!..
– М-мда, – задумчиво произнес поверенный. – Выдвигая этот аргумент в качестве основной линии защиты, вы, доктор Хейлер, многим рискуете и должны ясно понимать это. Я имею в виду вашу репутацию ученого.
– Возможно. Но это уже мои трудности. Главное – то, что я нес за нее ответственность, как, впрочем, и за любого из своего персонала. Никто не станет отрицать: если бы я отказался от ее участия в эксперименте, ничего подобного бы не произошло. Кроме того, я считаю, что мы должны настаивать на статусе «временной невменяемости» в связи с тем, что ее мозг подвергся действию малоизученного наркотического препарата. Если мы добьемся такого вердикта, дело кончится помещением ее в психоневрологический комплекс для исследования и курса лечения – полагаю, курса непродолжительного и сравнительно легкого.
– Не берусь судить заранее. Конечно, мы можем предварительно побеседовать с прокурором и посмотреть, что он скажет.
– Но это же единственное разумное решение! – воскликнул Хейлер. – Люди вроде Джейн не совершают убийств, если они в здравом рассудке. Но если у них нет другого выхода… они делают это иначе… и уж, во всяком случае, они не убивают первого встречного. Наркотик – это очевидно – вызвал такого рода галлюцинацию, что бедняжка была уже не в силах видеть разницу между происходящим и тем, что может в принципе произойти. Она очутилась в состоянии, в котором приняла кажущуюся действительность за реально существующую, и в этом случае она действовала вполне адекватно ситуации!..
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?