Текст книги "Последняя Мона Лиза"
![](/books_files/covers/thumbs_240/poslednyaya-mona-liza-266091.jpg)
Автор книги: Джонатан Сантлоуфер
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
19
Два длинных лестничных пролета, затем еще два покороче. Александре захотелось подняться по ступенькам, а не на лифте, и я даже немножко запыхался – видимо, не стоило делать перерыв в тренировках. Мы добрались до лестничной площадки, и второй этаж галереи Уффици раскрылся перед нами, как сундук с сокровищами. Длинный прямоугольный зал был украшен скульптурами, огромные окна заливали все помещение светом, богатая роспись на резном деревянном потолке – все в целом было настолько эффектно, что у меня чуть голова не закружилась… а может, просто сказались четыре лестничных пролета.
За полчаса до этого я подошел к двери читального зала для научных работников, горя желанием продолжить чтение, но оказалось, что библиотекари ушли на забастовку, о чем извещало написанное от руки объявление на двери, с указанием ее часов, с 9.00 до 16.00. Цивилизованно, но досадно, и несколько читателей – уже знакомые мне двое и я – некоторое время топтались у двери, выражая свое раздражение каждый по-своему. Потом появилась Александра и предложила мне сходить в галерею Уффици. Это была уже приятная неожиданность.
– Уффици, – сообщил я, – значит по-итальянски «офисы».
– Мне это никогда не приходило в голову, – сказала она.
– Здание спроектировал художник Вазари как канцелярию семейства Медичи.
– Как здорово, что ты помнишь все эти подробности, – отметила Александра, затем взяла инициативу в свои руки и повела меня в зал с двумя большими изображениями Мадонны на троне. В своих лекциях я упоминал об этих картинах и смог произвести впечатление на Александру, издалека назвав их авторов.
– Чимабуэ и Дуччо, – произнес я, невольно вспомнив при имени последнего о дневнике, спрятанном в коробке с материалами о Дуччо: не наткнулся ли кто-нибудь на эту тетрадку?
– Ты чем-то взволнован? – спросила моя спутница.
– Высоким искусством, конечно, – пробормотал я, практически не солгав.
Эти средневековые картины, видимо, вывозились из церквей, края некоторых полотен были повреждены, другие висели в рамах, явно снятых с других картин. В голове у меня промелькнуло слово «кража», и я тут же представил своего прадеда со спрятанной под рубашкой «Моной Лизой».
Александра заявила, что раннего христианства с нее достаточно, и направилась дальше по коридору. Мы перешли в зал с картинами мастера эпохи Возрождения Сандро Боттичелли.
– Потрясающе, – воскликнул я, глядя на картину размером с фреску – вернее, пытаясь ее разглядеть поверх голов японской туристической группы человек из тридцати; все они, включая экскурсовода, были в наушниках, которые звучали как целое поле сверчков.
Я протиснулся поближе к картине, и Александра последовала за мной.
– Ла Примавера, – сказал я.
– Весна, – перевела она.
– Боттичелли здесь использовал языческий сюжет из древнегреческой и римской мифологии. Мы видим Венеру, приглашающую нас в свой сад.
– Принимаю приглашение! – откликнулась Александра, и я подумал, что она действительно могла бы проскользнуть в картину, присоединиться к трем грациям и танцевать вместе с ними. Ее светлые волосы сегодня были распущены и свободно стекали на плечи – идеальная натура для Боттичелли.
– Кто это рядом с ними, Марс? – спросила она.
– Нет, это Меркурий, бог весны, прогоняет зимние облака.
Александра посмотрела на меня, затем перешла в соседний зал, тоже посвященный Боттичелли. Там находилась его самая знаменитая картина «Рождение Венеры», богиня на половинке раковины, соблазнительная, как и любая женщина в истории искусства, хотя, по-моему, Александра могла бы составить ей достойную конкуренцию.
Оторваться от Венеры было нелегко, но я был рад, что сделал это, когда мы перешли в соседний зал, где был притушен свет, а на центральной стене висел незаконченный шедевр Леонардо «Поклонение волхвов». Я видел эту картину на репродукциях, но оказался совершенно не готов к тому, что увидел в реальности. Половину картины составлял просто рисунок на холсте, почерк Леонардо проступал со всей очевидностью. Мадонна в центре казалась чуть проработанным карандашным рисунком, прекрасным призраком. Фигуры персонажей вокруг нее находились на разных стадиях доделки или вообще без нее. Все это в целом производило захватывающее впечатление: казалось, что я мог воочию увидеть, как Леонардо думает, к каким решениям он приходит во время работы. Одиночное дерево на заднем плане было написано полностью, а пейзаж и прочие атрибуты вокруг него – холмы, стены, лошади – остались в набросках.
– Что думаешь? – спросила Александра.
– Это, наверное, самая красивая картина из всех, которые я видел в жизни, – сказал я, обводя взглядом штрихи углем и мазки кистью, ощущая всю силу чувств, вложенных в незаконченные лица. Мне казалось, что Леонардо разговаривает со мной сквозь время, увлекая меня в свой мир и в прошлое.
– Как жаль, что он ее не закончил, – заметила она.
– А я рад, что он ее не закончил. Мне нравится видеть руку художника в процессе творчества, – ответил я, предположив в глубине души, что он, может быть, сделал это намеренно. Леонардо был достаточно гениален, чтобы перестать писать картину в тот момент, когда она только складывалась. На память опять пришел отрывок из дневника: Винченцо за своим рабочим столом в Лувре делает стеклянную раму для Моны Лизы – и в этот момент я впервые смог действительно почувствовать, каково ему, видимо, было – Леонардо обладал силой, способной заманить вас, сделать частью его живых, дышащих творений.
– Рука художника, – повторила Александра, неосознанно или нарочно взяв меня при этом за руку. Разбираться в ее мотивах я был не в состоянии – меня в этот момент словно током ударило.
Она повела меня вниз по лестнице – в том состоянии я последовал бы за ней куда угодно. Но когда мы спустились, я остановился и обернулся, повинуясь какому-то другому чувству.
– Что случилось? – спросила Александра.
За миг до этого у меня возникло ощущение, что за мной кто-то следит, но вокруг было слишком много людей.
– Ничего, – сказал я и решил, что мне показалось.
Мы прошли, не останавливаясь, через залы художников-маньеристов Понтормо и Бронзино, известных своими преувеличениями и украшениями, миновали Мадонну Пармиджанино с непомерно длинной шеей. Тут я был не прочь и задержаться, но Александра уже направила стопы в другой зал, где, наконец, остановилась.
На картине две женщины держали военачальника. Одна из них вонзила лезвие ему в шею, и кровь залила край кровати.
– Одна из моих любимых картин, – заметила Александра, – одной из моих самых любимых художниц.
– Артемизия Джентилески, «Юдифь, обезглавливающая Олоферна».
– Ты прочитал табличку или раньше знал?
– Это довольно известная картина, – сказал я, хотя впервые видел ее не в качестве иллюстрации в учебнике. – У меня есть целая лекция по Артемизии.
– Серьезно? А мои учителя по искусствоведению ее почти не упоминали. Все это застывшее действие удивительно, правда? Оно словно вот-вот продолжится, как стоп-кадр в кино. А посмотри на лицо полководца – его крик практически слышно!
– Одна из немногих выдающихся художниц Возрождения, – сказал я.
– Немногих известных нам, – поправила Александра.
– Живописи ее научил отец.
Александра резко повернулась ко мне.
– Так ты приписываешь ее заслуги отцу?
– Это просто факт, и все.
– Либо талант есть, либо его нет! – отрезала она. – Она ничем не хуже художников-мужчин той эпохи!
– Да я и не спорю! – я поднял руки в знак капитуляции.
Мы постояли так несколько секунд молча, но я ощущал исходившие от нее волны негодования.
– Извини, – сказала она, хотя чувствовалось, что она еще не остыла.
Потом она отвернулась и стала рассматривать следующую картину.
– Если бы я верила в Бога, то, глядя на эту картину, усомнилась бы в его существовании.
Это была картина Караваджо «Принесение в жертву Исаака»: Авраам собирается принести в жертву своего единственного сына, его рука прижимает голову мальчика к скале, нож поднят, лицо мальчика перекошено от ужаса.
– Каким садистом должен быть Бог, чтобы заставлять отца убить своего единственного ребенка? Что за отцом надо быть, чтобы это сделать? – произнесла она и встряхнула головой, словно пытаясь избавиться от этой мысли, и я снова почувствовал в ней эту вспышку яростного гнева, совершенно несоразмерную моменту и месту.
– Едва ли кто-либо еще владел кистью так хорошо, как Караваджо, – заметил я, пытаясь вернуть разговор к живописи. Я указал на динамичную композицию Караваджо, на то, как он управлял движением вашего взгляда по холсту, на сочетание красоты и уродства на его картинах, а также нового и старого – того, чего художники пытались достичь на протяжении веков. В этом месте я вновь вспомнил спор Винченцо в студии Пикассо.
Александра взяла меня за руку и потащила вперед, хотя спешить было незачем. Времени у нас было достаточно, я так ей и сказал.
– Я не хочу, чтобы ты обвинял меня, если вдруг не закончишь свой научный труд – о чем бы он ни был, – ответила с оттенком сарказма, на который я решил не обращать внимания.
Стены следующего зала были выкрашены в темно-малиновый цвет, и он, в отличие от предыдущих, был битком забит туристами.
– Опять Караваджо. Он всегда собирает толпу, – заметила Александра.
Мы протиснулись поближе, чтобы рассмотреть его портрет Вакха. Все в этой картине было насыщено чувственностью; юноша на картине был одновременно и мужественным, и женственным.
– Он опередил свое время, – сказал я и добавил несколько ярких подробностей мучительной жизни Караваджо – его бисексуальность, изуродованное в драке лицо, обвинение в убийстве, вынудившее его бежать из Неаполя, и смерть в тридцать восемь лет по невыясненной до конца причине – то ли это была лихорадка, то ли его убили.
– Вау! – воскликнула Александра. – Мои преподаватели по искусствоведению в такие подробности не вдавались. Твои лекции гораздо интереснее.
Я предложил ей посетить мои занятия, когда мы вернемся домой, и тут же испугался, что к тому времени меня могут уже выгнать из преподавателей. Я был рад отвлечься от грустных мыслей на картину Караваджо «Голова Медузы». Картина эта совершенно ужасающая: рот Медузы открыт в испуганном крике, глаза расширены от ужаса, из шеи струями течет кровь.
– Ты знаешь, это автопортрет.
– Да? – удивилась Александра. – Зачем же он нарисовал себя в образе Медузы, да еще с отрубленной головой?
– Не знаю, – ответил я. – Может быть, он так выразил свои размышления о смерти.
Я приблизился к картине, чтобы получше ее рассмотреть, но мне стали мешать блики света на футляре из плексигласа.
– Терпеть не могу эти чертовы коробки, – проворчал я и подумал о Винченцо, делавшем из стекла такие же футляры для защиты самых ценных экспонатов в Лувре.
– У меня от нее мурашки по коже, – сказала Александра. – Эти змеи выглядят как настоящие, они словно действительно извиваются.
20
Он засмотрелся на металлический блеск змеиной кожи, на отрубленную голову, на алую кровь, хлещущую из отрубленной шеи, на отблеск света в потухающих глазах Медузы. Все на картине такое яркое и настоящее, рука так и тянется потрогать, и если бы не плексигласовый футляр, он бы так и сделал – но стоп, он слишком надолго отвлекся.
Где они?
Он осматривает зал и, наконец, замечает их в противоположном конце у самого выхода. Быстро, но как бы без особой цели, он движется следом, оставляя между ними и собой несколько человек для подстраховки. Они останавливаются у книжного киоска, рассматривают блокноты и карандаши, всякие головоломки и игры – на всех товарах изображения здешних экспонатов. Американец рассматривает чехол для смартфона с изображением той картины, где голая женщина на ракушке. Он показывает чехол блондинке, которая смотрит на него, подняв бровь, а потом смеется.
Почему при виде того, как им хорошо, он так заводится? В его сознании начинает созревать идея, пока еще расплывчатая, как проявляющаяся фотография, без деталей, но когда он ее доработает, она станет такой же яркой и кровавой, как репродукция Медузы, которую он только что присмотрел. Не купить ли ее, кстати? Нет, слишком поздно: Американец и блондинка уже выходят из магазина.
21
Выйдя из музея, мы оказались в каком-то непонятном внутреннем дворе: это был даже не двор, а некая полуоткрытая площадка с несколькими деревянными скамеечками современного типа, которые выглядели как элемент детской площадки во дворе жилого комплекса. На одной из них отдыхали двое ребятишек, пока их родители сверялись с путеводителями.
– Боже, какой кошмар, – воскликнул я. – Неужели нельзя было разрисовать стену или хотя бы покрыть ее граффити, чтобы здесь был хоть какой-то элемент искусства, для более плавного перехода от Уффици к обыденной жизни?
Александра посмотрела на меня с загадочной улыбкой, потом вдруг потянулась ко мне и крепко поцеловала в губы, успев даже коснуться моего языка своим, прежде чем так же неожиданно отпрянула.
Думаю, что на моем лице были написаны удивление и восторг, но Александра тут же приняла виноватый вид, по-детски закусив нижнюю губу.
– Прости…
– Я не обиделся!
– Я не должна была этого делать… Это все из-за твоей лекции по Артемизии и из-за слов, что здесь должен быть элемент искусства… Забудь об этом.
Мне хотелось сказать, что у меня вряд ли это получится, но я промолчал, хотя улыбка на моем лице, наверное, и без того была достаточно красноречивой.
– Библиотека уже открыта, – заявила Александра. – Тебе нужно идти.
– Хочешь от меня избавиться?
– Нет, – произнесла она уже мягче.
– Отлично, тогда давай пойдем вместе в библиотеку.
– Не могу. Мне нужно… еще кое-что сделать.
– Эй, если это все из-за поцелуя…
– Я не знаю, что это на меня нашло. Давай сделаем вид, что ничего не было?
– Может быть, у тебя и получится… – улыбнулся я.
– Еще увидимся! – крикнула она, сбегая вниз по лестнице, и исчезла так быстро, что я не успел спросить, когда именно.
22
Александра торопливо спускалась по ступенькам. О чем она только думала, бросившись его целовать?
Ясное дело, вообще не думала. Или все-таки осталось еще что-то в голове?
Она приложила палец к губам, как будто все еще чувствовала там этот поцелуй.
Но это все-таки смешно. Это перебор. Слишком быстро. Нужно вернуться и что-то сказать. Но что? Нет, так будет только хуже: вернувшись, она будет выглядеть еще более глупой и безрассудной – такой она бывала не часто, а теперь в особенности не могла себе позволить.
Пройдя пару кварталов, она оглянулась – не для того, чтобы проверить, не идет ли за ней Люк, а из-за ощущения, что кто-то все-таки идет. Глупо, конечно, как тут поймешь. Повсюду сновали люди – очередная туристическая группа, итальянцы с сумками для покупок, торговцы путеводителями и сувенирами. Александра быстро перешла площадь и продолжала идти, пока не оказалась в узком переулке, который заканчивался небольшой площадью со старой часовней. Повинуясь какому-то импульсу, она вошла – сегодня она была вся на импульсах.
Внутри церковь была просто побелена, никаких излишеств, лишь ряд красивых фресок на арках. Александра остановилась, чтобы прочесть надпись на табличке: часовня называлась «Oratorio dei Buonomini di San Martino»[29]29
Молитвенный дом Добрых людей Св. Мартина (итал.).
[Закрыть] и принадлежала добровольческому ордену, а фрески пятнадцатого века изображали добрые дела этого ордена. Фрески были высоко над головой, но она попыталась их разглядеть. На одной монахини ухаживали за женщиной, лежавшей в постели: краски были неяркими, выражения лиц у монахинь – добрыми, а лицо пациентки – бледным и болезненным.
Внезапно Александра заплакала, горько и неудержимо. Она хотела взять себя в руки, но знала причину этих слез, и не могла остановиться.
Почувствовав чью-то руку на своем плече, она обернулась так быстро, что чуть не потеряла равновесие.
– Scusi, – перед ней стояла пожилая монахиня, вся в белом, с таким мягким и добрым выражением лица, словно она только что, ожив, сошла с фрески. – Stai bene?[30]30
«Извини… С тобой все в порядке?» (итал.)
[Закрыть]
– А, да… все в порядке… – запинаясь, произнесла Александра. Она нашла в себе силы поблагодарить монахиню, а затем быстро вышла из часовни. Возможно, это был такой знак, подумала она, что ей тоже нужно творить добро. Но разве не этим она сейчас занимается, по-своему?
23
Открыв дверь своего номера, я остановился на пороге, почувствовав сильный запах табака и увидев на полу фотографию Перуджи, а рядом – газетную вырезку, которую я оставлял на каминной полке. На миг я застыл неподвижно, осматривая свое скромное жилище. Спрятаться было особо негде – разве что в ванной или под кроватью. Я заглянул туда и сюда, затем вернул вырезку на место, а фотографию воткнул поглубже под рамку зеркала. Проверив окно, я убедился, что оно закрыто, а значит, бумаги были сброшены на пол не ветром.
Кто-то здесь побывал. Может быть, горничная?
Но кровать не была застелена, а полотенце висело над ванной там же, где я оставил его утром. Я вернулся к окну, открыл его и выглянул в темный и тихий переулок. На эту стену не смог бы взобраться никто, разве что Человек-паук. Даже подростком – а я тогда немало полазил по стенам и сетчатым заборам – я ни за что бы не смог взобраться по этой отвесной поверхности. Я закрыл и запер окно, и, чтобы избавиться от тошнотворного чувства вторжения, постарался уверить себя, что все предметы имеют свойство падать.
Наконец, я успокоился настолько, что смог поужинать куском пиццы, купленным у уличного торговца, и запить его согревшейся минералкой, потом достал свои записи и стал думать о плодах сегодняшнего трехчасового сидения в библиотеке. Записи я делал для памяти, потому что сегодня мне было очень трудно сосредоточиться. Поцелуй Александры остался на губах и в сознании, мысли вертелись вокруг одного вопроса: нравлюсь я ей или нет. Видимо, все-таки нравлюсь, раз она меня поцеловала! Но тогда почему она вдруг так резко ушла? Причем не в первый раз. Что это с ней, раскаяние? Смущение? Ответа я не находил, и мне следовало перестать о ней думать. Я приехал во Флоренцию не ради романтических отношений. Как раз наоборот, мне нужен был перерыв. Моя предыдущая девушка, рыжая красивая интеллектуалка, была омбудсмен университета, я познакомился с ней, когда пришел за советом по поводу одного проблемного студента. С той встречи я ушел с ее телефонным номером, затем были полгода изумительных вечеров и ночей, секса и умных разговоров. Все кончилось, когда она предложила мне подумать на тему совместной жизни. Шесть месяцев – и гуд бай, это моя обычная схема.
Итак, я разложил перед собой заметки, усилием воли выбросил из головы омбудсменку Кейти, кулинарную обозревательницу Аманду, поэтессу Терри, и даже Александру. Мне нужно было сосредоточиться на том, что я сегодня прочитал:
– Тикола урезал ставку Перуджи.
– Простуда Симоны прогрессировала, и она была уже не в состоянии работать.
– Денег у них становилось все меньше.
– Перуджа встретился с Вальфьерно.
Мне хотелось выстроить календарную последовательность событий, приведших к краже, хотя я не мог точно сказать, сколько времени прошло в реальности между каждым из них. Поднявшись, чтобы смыть с пальцев жир от пиццы, я мельком увидел под краем рукава футболки свою юношескую татуировку: очертания пролива Килл Ван Калл с Бейоннским мостом наверху – памятка о моей прошлой жизни.
Тогда никто из нас понятия не имел о голландском происхождении этого названия, просто нам нравилось, как оно звучит: угрожающе и круто, это ведь кажется главным, когда тебе пятнадцать лет. Мне сразу же вспомнился тот день, когда я и еще пятеро местных пацанов набили себе такие татуировки: взбодрившись выпивкой и сигаретами, мы чувствовали себя еще более дерзкими, чем обычно, и отношение к миру, которое мы демонстрировали, неизгладимо отпечаталось на наших руках.
Я напряг бицепс и посмотрел, как расширяется крестообразный мост; когда-то мне казалось, что это очень круто, а теперь я был рад, что татуировку не видно хотя бы под длинными рукавами. Татуировку замкнутой цепочки, которая опоясывала верх моего второго бицепса, было еще легче скрыть, и объяснять ее происхождение не приходилось.
Теперь я уже плохо помнил, каким был тогда: все эти отстранения от занятий, веселые поездки с приятелями на угнанных машинах, ночные пьянки. Нельзя сказать, что наша компания была уж совсем плохой. Мы представляли себя этакими современными Робин Гудами, несущими отмщение тем, кто его заслуживает – но мы сами устанавливали правила и решали, кто что заслужил.
Перед сном я прочел несколько страниц из книги, которую привез с собой. Это была очередная биография Леонардо: автор вдавался в такие подробности, например, как тот факт, что Леонардо был левшой. Я заснул с мыслью, что Леонардо писал картины справа налево, чтобы не смазать рисунок. Мне приснилось, что я вырываю дневник Перуджи из рук старика, который лежит на улице и истекает кровью, а Александра смотрит на это с тротуара и зовет меня, а затем исчезает.
Утром я проснулся, оттого что продрог: в комнате было очень холодно. Я встал и потрогал радиатор – он был холодным, как камень. Я покрутил ручку регулятора – и услышал, что в батарею с шипением пошел пар. Но когда я успел его выключить? Я натянул джинсы, не в силах избавиться от ощущения, что вчера кто-то побывал в моей комнате.
Затхлый запах сигаретного дыма все еще витал в воздухе.
Библиотека была еще закрыта, поэтому я решил проверить свою электронную почту. Там было письмо от замещавшего меня дипломника, он сообщал, что на его лекции сидел наш начальник. По мнению дипломника, занятие прошло хорошо, о чем он и ставил меня в известность. Я представил себе заведующего, который с кислым выражением лица сидит на лекции и записывает замечания, зафиксировав, помимо прочего, факт моего отсутствия… или, что еще хуже, делает вывод, что мой дипломник преподает лучше меня. Какое-то время я думал, не послать ли начальнику еще одно сообщение, что моя работа здесь успешно продвигается… Но так ли это на самом деле? Будет ли мне, действительно, чем отчитаться за время, проведенное здесь? Еще пришло письмо от кузена-скульптора, живущего в моем лофте. Он писал, что отлично проводит время в Нью-Йорке и что он связался с галереей в Челси, которая хочет устроить ему выставку. Я написал в ответ «отлично» и закрыл ноутбук, изо всех сил стараясь не завидовать тому, что мой двоюродный брат, который провел в городе меньше недели, собирается выставляться там, где я только что потерял место.
Я застегнул рубашку, взял куртку и подумал, что мне, наверное, стоит купить свитер. Может быть, в том самом бутике на площади Сан-Лоренцо, где я проходил с Александрой. Этого было достаточно, чтобы снова начать думать о ней… да если честно, я и не переставал все время вспоминать ее поцелуй и электрическое прикосновение руки. Я надеялся, что она придет в библиотеку, ждал этой встречи с таким же нетерпением, с каким старался увидеть ту девочку, в которую был влюблен в младших классах средней школы. Даже нет, гораздо сильнее, чем тогда. Александра меня серьезно зацепила.
В холле гостиницы я остановился у стойки регистрации и спросил, заходила ли в мой номер горничная. За стойкой, попыхивая сигаретой, сидел все тот же самый парень, и в воздухе вокруг него клубилось ядовитое облако никотина. Он с усилием оторвался от итальянского таблоида и медленно поднял голову.
– Горничная?
– La domestica, – перевел я для верности.
– Perche?[31]31
А что? (итал.)
[Закрыть] Есть какая-то проблема?
Я ответил, что нет, просто так, из любопытства спросил. Он вздохнул с таким видом, словно его ужасно утомлял этот разговор, потом сообщил, что горничная заболела и вообще здесь не появлялась.
«Может, ты ее подменяешь?» – хотелось мне спросить, но сама мысль, что этот субъект может попытаться прибрать в номере, показалась мне нелепой.
Было все еще рано, и я, стараясь идти медленно, прошел от Пьяцца-ди-Мадонна до Сан-Лоренцо, там забрел в кафе-бар, в котором был на днях, и меня встретили как старого друга. Потягивая эспрессо, я поболтал с барменом о погоде («в последнее время холоднее, чем обычно»), о политике («она всегда была мерзостью»), затем об итальянском футболе (о котором я ничего не знал).
Сочетание кофеина и непритязательного общения восстановило мое душевное равновесие, но когда я вышел на площадь, ко мне вернулось ощущение, что за мной следят. Оглянувшись, я увидел несколько явных туристов и идущих на работу итальянцев с портфелями. Никакого «хвоста» я не заметил, но ощущение не проходило. Чутье на такие вещи у меня выработалось еще в Бейонне и неоднократно пригодилось в юности. Я еще раз осмотрелся, но задерживаться не стал, стремясь поскорее вернуться к чтению дневника. Когда я свернул в темный переулок, ведущий к монастырю, то едва разминулся с парой монахов, которые в своих надвинутых от холода капюшонах выглядели скорее зловеще, чем праведно. Мы покивали друг другу в знак приветствия, и они направились в сад, а я вверх по лестнице в библиотеку. Все это время мне казалось, что за мной «хвост».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?