Текст книги "Последняя Мона Лиза"
![](/books_files/covers/thumbs_240/poslednyaya-mona-liza-266091.jpg)
Автор книги: Джонатан Сантлоуфер
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
24
Красная точка на экране сотового, по которому он отслеживал передвижения Американца с момента выхода из гостиницы, застряла в эспрессо-баре. Установить камеру и датчик размером меньше квадратного сантиметра в углу гостиничного номера «объекта» оказалось нетрудно. Теперь, благодаря новейшим разработкам шпионской фирмы «FFI Software Solutions», услугами которой он и раньше пользовался, он сможет получать информацию с ноутбука и телефона Американца на свой телефон на расстоянии до ста метров. Американцу и в голову не придет, что каждое его электронное письмо и текстовые сообщения читаются, его звонки прослушиваются, а GPS следит за каждым его движением.
Эта часть работы была выполнена с легкостью. Но больше пока ничего не удалось добиться. Он обыскал комнату, каждый ящик в комоде, шкаф, заглянул под кровать, даже прочитал статьи, которые Американец держал на комоде, но того, что он искал, в номере не оказалось. Это должно быть в библиотеке. Ему придется пойти туда самому и проверить. Но как туда проникнуть? И как изъять этот предмет, не попавшись и не вызвав подозрений? Это самая главная часть его задания.
Вот красная точка снова начала двигаться, и он идет следом, на квартал позади, теперь он может себе это позволить; с этой шпионской программой Американец не потеряется и не застанет его врасплох какими-нибудь внезапными движениями. Большим и указательным пальцами он увеличивает масштаб карты на экране сотового и видит, что точка движется по улице и входит в Лаврентийскую библиотеку. Никаких сюрпризов. Он неторопливо идет следом, задерживается в том же эспрессо-баре, где останавливался Американец. Приятно, что им нравится одно и то же заведение. Можно даже вежливо поболтать с хозяином кафе, затем пойти со стаканчиком на свое обычное место, сесть там на каменные ступени и закурить сигарету. Сегодня с утра на площади тихо, туристов мало, палатки напротив церкви, торгующие кожаными ремнями и обувью, еще закрыты. Он вглядывается в темный переулок, что ведет к монастырю, и видит того же монаха, что и раньше – тот бродит у входа в монастырь и смотрит по сторонам. Не стоит отводить взгляд. С какой стати? Он ведь обычный человек, который сидит себе на площади и наслаждается утренним кофе и сигаретой. В этом нет ничего плохого.
25
Маркиз назначил мне встречу в каком-то маленьком кафе.
Освещение там было плохое, но мне его хватило, чтобы разглядеть тараканов, ползавших по полу и стенам. Вряд ли маркиз часто здесь бывает, подумал я тогда. Но он там был. Он приветствовал меня, хищно улыбаясь. Сказал, что нам нужно отпраздновать.
Что именно, спросил я.
Вместо ответа он достал из кармана сверток из серебристого шелка. В нем оказалась серебряная ложечка с дырочками. Он заказал бутылку «Перно». Кубики сахара. Кувшин с водой. Бокалы.
Он разлил по бокалам «Перно». Положив кубик сахара в дырчатую ложечку, он аккуратно пристраивал ее на край бокала. Затем медленно вливал через сахар воду, до тех пор, пока изумрудно-зеленый абсент не становился мутно-белым.
Он протянул мне бокал и предложил выпить. А сам все время что-то говорил. И все время называл меня «милый мальчик», что мне совершенно не нравилось. Но я выпил. Напиток был сладковатым и сильно отдавал анисом. Он обжег мне горло. Но я не обращал на это внимания.
Мы выпили еще по бокалу. Потом еще. Вальфьерно все подливал и подливал мне. Он рассказывал о картинах, которые покупал и продавал за огромные деньги. Говорил о своих путешествиях по всему миру. О влиятельных людях, с которыми он знался.
Я слушал, но ничего не говорил. Мне было нечего рассказать. Но после очередного бокала у меня развязался язык. Я заговорил о своем творчестве. О том, как мне хочется сотворить что-нибудь великое и красивое. Жаловался на свою работу и на своего босса Тикола. Я даже признался ему, как меня беспокоит здоровье Симоны. Вальфьерно все время сочувственно кивал, как старый друг. И то и дело подливал мне абсента. Потом он наклонился ко мне и сказал шепотом, что знает способ, как поправить мои дела. И изложил свой план.
Когда он договорил, я расхохотался. Я был уверен, что это шутка.
Вальфьерно немного помолчал, потом повторил свой план, и я понял, что он говорит всерьез. Я сказал ему, что он спятил, и поднялся, чтобы уйти. Но абсент ударил мне в голову, и я нетвердо стоял на ногах.
Вальфьерно схватил меня за руку своими паучьими пальцами и усадил обратно на стул. Потом еще раз подробно объяснил, как все можно сделать. Рассказал до мелочей. И сказал, сколько мы на этом заработаем.
Я ответил ему, что это невозможно.
Несколько минут мы сидели так молча. Я думал о том, что он сошел с ума. Был уверен, что его план – бред сумасшедшего.
Все это осуществимо, сказал он, наконец. И похлопал меня по плечу. Сказал, что я должен поверить ему. И всякий раз называл меня «милым мальчиком». Как мне хотелось плюнуть ему в лицо!
Потом он предложил мне несколько франков, чтобы помочь вылечить Симону. Я не хотел брать его деньги. Но взял.
Он обещал, что денег будет больше, намного больше.
Я взял его деньги, это правда. Но сегодня я клянусь перед лицом Господа, что не собирался делать то, что он предложил.
Я бы и не стал, если бы обстоятельства не изменились.
26
Я перевернул страницу, надеясь больше узнать о плане Вальфьерно, но Винченцо сменил тему и дальше стал подробно описывать рисунки, которые он вырезал на стене своей камеры. Рисовал он палочкой, которую подобрал во дворе тюрьмы, тайком пронес в камеру и заточил о каменный пол. Он изобразил частично обнаженную женщину в память о Симоне, а также Наполеона на коне с картины придворного художника диктатора Жака-Луи Давида, которую Винченцо хорошо помнил. Когда колокола базилики Сан-Лоренцо пробили время закрытия библиотеки, я все еще не знал, как Вальфьерно убедил Перуджу украсть самую знаменитую картину в мире, а мне хотелось это скорей узнать, хотелось продолжить чтение. Далеко не в первый раз я машинально потянулся за телефоном, чтобы сфотографировать страницы дневника, и в очередной раз вспомнил, что телефон остался у охранницы.
Я закрыл дневник и огляделся. Кьяры на месте не было, отсутствовал и Риккардо. Момент был подходящий. Потратив минуту на размышление, как это лучше сделать, я решился. Одной рукой я расстегнул верхнюю пуговицу джинсов, а другой, все еще державшей дневник, начал осторожно двигать его к ближнему краю стола.
27
Кафе, соседствовавшее с моей гостиницей, снаружи выглядело довольно убого, но внутри было тоже шумно и многолюдно. Настенные бра создавали неяркое освещение в стиле фильма нуар. Бармен, молодой парень с прилизанными назад волосами, приветствовал меня ослепительной улыбкой и бесплатным бокалом просекко[32]32
Сухое игристое вино.
[Закрыть], которого мне хотелось, но я пришел сюда не за этим. Вместо вина я заказал газированной воды, а бармен тем временем перечислил три варианта панини[33]33
Итальянский вариант сэндвича.
[Закрыть], составлявшие меню этого бара.
– Фарми уна сорпреса, – сказал я. Пусть это будет сюрприз.
Через несколько минут он принес порцию панини с пармской ветчиной и сыром фонтина.
Едва я успел откусить кусочек, как на барный стул рядом со мной опустился какой-то мужчина.
– Морозный вечерок, – произнес он по-английски. – Не ожидал, что здесь будет так холодно.
Я молча кивнул. Мне не хотелось поддерживать беседу.
– Американец? – спросил он.
Я окинул его взглядом: кепка надвинута по самые очки, большие и черные, практически непроницаемые при здешнем слабом освещении.
Я снова кивнул.
– Я тоже! – воскликнул он. – Я из Чикаго, а ты?
– Нью-Йорк, – буркнул я, не разделяя его энтузиазма.
– Величайший город в мире!
– Бывает, – сказал я и, наклонившись, вернулся к поеданию панини, надеясь, что соотечественник, наконец, поймет намек.
Он тем временем закурил.
– Слава богу, в Италии пока еще можно курить! – Он предложил мне сигарету. Я уже много лет не курил; это была одна из тех привычек, от которых я отказался и к которым не хотел возвращаться.
Бармен налил ему бесплатный бокал просекко, который он залпом выпил и заказал еще. Указав на мою порцию панини, он произнес: «Анче пер ме», – а затем обратился ко мне.
– Надеюсь, я сказал «мне то же самое». Я не говорю по-итальянски, но такая фраза есть в путеводителе.
– Ты попросил разрешения переспать с его сестрой, – сказал я.
– Что? – у него отвисла челюсть.
– Шучу. Ты все правильно сказал.
– Неплохо. – Он ткнул меня кулаком в плечо, как старого приятеля. – Чем занимаешься во Флоренции?
– Турист, – я все еще старался отвечать, по возможности, кратко.
– А я тут по делу, – сообщил он, хоть я и не спрашивал. – Надеюсь приобрести кое-какие картины и вещички для моих клиентов.
Этим он меня, наконец, заинтересовал.
– Значит, ты перекупщик?
– Ну, как ни назови – да, я покупаю и продаю произведения искусства.
– В этом занятии нет ничего постыдного.
– Это верно, но иногда мне кажется, что мне следовало бы заняться чем-то другим, ну, знаешь, чем-то более достойным.
– Покупать и продавать произведения искусства – недостойное занятие?
– Ну, оно мало что дает для блага человечества.
– А таких занятий вообще мало, – предположил я, невольно задаваясь вопросом: то, чем я здесь теперь занимаюсь – я делаю для блага человечества или только для себя?
– А ты чем занимаешься? – Он опять пихнул меня локтем в плечо.
Подавив вздох, я отложил в сторонку бутерброд.
– Преподаю, – кратко ответил я, все еще не теряя надежды закончить беседу.
– Вот как. А что преподаешь?
Я так и не смог ничего придумать и сказал, как есть, хотя понимал, что мой ответ его только раззадорит.
– Искусствоведение.
– Кроме шуток? Ну, так нам есть о чем поговорить.
Этим он тут же и занялся, пустившись в пространное рассуждение об истории искусства, с особым акцентом на Леонардо, его «любимейшем художнике всех времен», чем он еще раз смог привлечь мое внимание. Там было все, начиная с уникального стиля живописи Леонардо и заканчивая его не самыми удачными экспериментами с новой техникой изготовления фресок.
– Только пойми меня правильно, – говорил он. – Я в восторге от этого парня, но если бы он пользовался традиционными способами обработки, «Тайная вечеря» не была бы сейчас в таком ужасном состоянии.
– Художник должен экспериментировать, – неохотно возразил я, тут же вспомнив о споре Винченцо и Пикассо.
– Думаю, тут ты прав, но лично мне хотелось бы, чтобы у Леонардо было побольше терпения.
Тут я уже возмутился.
– Ты шутишь? Он работал над «Моной Лизой» двенадцать лет! Даже взял картину с собой, переехав во Францию, и продолжал работать над ней до самой смерти! Что-что, а терпение у него было.
– Наверное, ты прав. – Он закурил еще одну сигарету. – Но хотелось бы, чтобы он написал больше картин или хотя бы закончил те, что начал.
– Все, что делал Леонардо, гениально, независимо от того, закончил он это или нет! – Вспомнив, как мы с Александрой стояли перед «Поклонением волхвов», я пожалел, что говорить мне сейчас приходится не с ней, а с этим типом. – Вот ты торговец произведениями искусства, так что ты думаешь об этом «Спасителе мира» Леонардо?
– В смысле, если это действительно Леонардо…
– Ты сомневаешься в его подлинности?
– А разве в этом есть полная уверенность?
– Я не знаю, но ее же продали – за сколько там – за триста миллионов?
– Точнее, за четыреста пятьдесят.
– Известно, кто ее купил?
– Предположительно наследный принц Саудовской Аравии Мухаммед бен Салман. Теперь она пропала, или ее где-то прячут. Ее нет на большой выставке Леонардо в Лувре, и в музее Абу-Даби ее побоялись выставлять – ах, извините, в «Лувре Абу-Даби»! Сила названия. Прилепите слово «Лувр» на кучу кирпича и стальных балок – и вот у вас уже великий музей, а в нем – великие произведения искусства. – Он презрительно фыркнул. – Ходят слухи, что саудиты, возможно, держат картину в загашнике как козырь в сделках с французами.
– Откуда это известно?
– Слышал от кого-то… не помню. – Он пожал плечами. – Ты же в курсе, что «Мона Лиза» какое-то время висела у Наполеона в спальне?
– А ты бы не повесил у себя, если бы мог?
– Ни за что! Я считаю, что великие творения нельзя прятать от мира! – тут он повысил голос, и из ноздрей его повалил дым, как у дракона.
– Да успокойся ты, я пошутил.
– Извини. Меня, правда, возмущает, что некоторые коллекционеры крадут шедевры у всех нас, – он помолчал немного, потом спросил. – Сам-то ты так не сделал бы, правда?
– Я? Нет. Да и не смог бы себе позволить, даже если бы захотел.
– А если бы мог?
– Да пошутил я, пошутил.
– Шутник, – он снова двинул меня локтем, губы его расплылись в широкой улыбке, и это была единственная часть его лица, которую можно было хоть как-то разглядеть в полумраке, все остальное скрывали черные очки. – Так ты надолго сюда приехал?
Мое уличное прошлое шепнуло мне, что все это уже слишком напоминает допрос, и вместо ответа я сам спросил:
– А ты сколько тут пробудешь?
– Смотря как дела пойдут. Что ты сейчас изучаешь?
Не помню уже, что я ему на это ответил, но с меня было достаточно.
– Все, мне пора баиньки.
– Так рано? Вечер только начался.
Сославшись на усталость, я попрощался.
– Что, завтра рано вставать?
Рано или нет, но мне предстояло вернуться к чтению дневника, только все это было не его собачье дело, так что я молча слез с барного стула и повернулся, чтобы уйти. Но он остановил меня, придержав за руку.
– Погоди-ка. Мы же так и не познакомились.
– Да, действительно. Меня зовут Люк Перроне.
Он протянул ладонь.
– Джон Смит. Очень рад знакомству, честно, – и с этими словами он снова ткнул меня кулаком в плечо.
Мне очень хотелось тоже стукнуть его кулаком, да покрепче. Что-то мне в нем не нравилось, как-то не вызывали доверия темные очки в вечернем баре, да и настораживали все эти расспросы, но я сдержался и сказал только:
– Спокойной ночи.
28
Несколько дней ничего не писал. Не мог. При одной только мысли о том, чтобы выложить все на бумагу, становилось больно. Вместо этого я рисовал на стенах камеры. Лишь бы отвлечься. Но сегодня я решил, что должен это записать. В точности, как все произошло. Дословно.
Прошло несколько дней. Когда я доделал стеклянный футляр для «Моны Лизы», Тикола сказал, что музей больше не нуждается в моих услугах. Он придрался к тому, что я взял отгул. Это верно, взял. Но я оставался дома для того, чтобы ухаживать за больной Симоной. Тикола знал об этом, но не проявил сочувствия.
Я не знал, что делать. Как заработать денег? Как нам выжить? Я не мог спать. Я не мог есть. Я пытался скрыть свое беспокойство от Симоны. Я притворялся, что каждый день хожу на работу. Я искал работу плотника. Но ничего не находил. У нас кончались деньги. И я впал в отчаяние.
Так что я еще раз встретился с Вальфьерно. Сказал, что готов участвовать в его затее. Я попросил у него несколько франков в виде задатка, и он дал. Мы пожали друг другу руки. Но я клянусь, что не собирался доводить его план до конца. Если бы Симоне не стало хуже.
Она уже много дней болела. Ее стал бить озноб. Лицо горело. Дыхание было сдавленным.
Я укутал ее еще одним одеялом. Сказал ей, что надо ехать в больницу. Но она стала отказываться. Голос у нее был слабый, но воля железная. Она уверяла, что в прошлый раз в больнице она чуть не умерла от нерадивости медиков. Она не сомневалась, что ей станет лучше. Что это всего лишь дурацкая простуда. Но потом она стала еще сильней кашлять.
Я умолял ее согласиться поехать в больницу. Симона снова отказалась. Она тоже умоляла меня. Говорила, как она ненавидит это заведение. Уверяла, что ребенок родится через несколько дней, и она сразу же поправится. Сказала, что лекарство, которое я купил в аптеке, – это все, что ей нужно.
Ее невозможно было переубедить.
Прошел еще один день, и кашель еще больше усилился. И когда я увидел на ее носовом платке пятна крови, я не стал слушать никаких возражений. Я поднял Симону на руки. Она была слишком слаба, чтобы сопротивляться, она прижалась ко мне своим хрупким телом. Щекой я чувствовал ее горячечное дыхание. Я нес ее шесть лестничных пролетов вниз, самую дорогую ношу в своей жизни. Все это время я молился и шептал ей на ухо: держись, моя милая, с тобой все будет хорошо. Я обещаю.
Была холодная парижская ночь. Ни луны, ни звезд. На те скромные деньги, что дал Вальфьерно, я нанял такси. Непривычная для меня роскошь. Машина запрыгала по булыжникам, и я крикнул водителю, чтобы он ехал помедленней. Через несколько секунд я уже умолял его ехать быстрей! Я прижимал Симону к себе. Ее кожа горела. Сквозь уличный шум я слышал, как в груди у нее что-то клокочет. Я проклинал себя за то, что так долго медлил.
Я все время повторял ей, что мы скоро приедем, и умолял ее держаться. Я гладил ее влажные волосы. Целовал ее веки. В свете проплывшего мимо уличного фонаря я увидел, что ее кожа из красной превратилась в пепельно-серую. Я умолял водителя ехать быстрее. И крепче прижал к себе Симону. Я молился, не переставая, хотя и беспокоился, что Бог, от которого я давным-давно отошел, не услышит меня.
Симона сжала мою руку и прошептала мое имя. Она сказала, что я великий художник, и не должен забывать об этом. Сказала, чтобы я был счастлив.
Я ответил, что сейчас не время говорить о таких вещах. Что мы всего в нескольких минутах езды от больницы. Но она не хотела молчать. Говорила, что это важно, и что я должен это помнить.
Я велел ей успокоиться. Тихонько приложил палец к ее губам. Они были холодные.
Она просила меня пообещать быть счастливым, когда ее не станет.
Невыносимо было слышать, как она говорит такое. Я отвечал, что во всем этом нет необходимости. Повторял, что с ней все будет хорошо. Но она не успокаивалась. Поэтому я пообещал ей. Что буду помнить. Что буду счастлив. Умолял ее поберечь силы. Говорил ей, как сильно она нужна мне. Ее присутствие. Ее вера в меня. Говорил, что без нее я никто. Я заставил ее пообещать, что она всегда будет со мной.
И Симона пообещала. Прошептала мое имя. Сказала, что всегда будет со мной. Велела искать ее в мире теней.
Я умолял ее не говорить об этом! Говорил, что это лихорадка, что она бредит. С ней все будет в порядке. Она выздоровеет, и будет счастлива, и будет рисовать свои прекрасные картины. Я умолял ее держаться. Для меня.
Я целовал ее щеки. Целовал ее лоб, губы. Я прижимал ее к себе, а такси скакало по парижским улицам.
Симона сказала, что любит меня. И я сказал, что люблю ее.
Я сказал ей, что она – мой мир.
Я почувствовал на своих глазах и щеках слезы. Симона закрыла глаза и прижалась головой к моей шее. И я почувствовал ее слезы.
Потом она попросила меня спеть ей.
Что спеть, спросил я, зачем?
Спой, сказала она. Спой что-нибудь.
У меня голова шла кругом. Все, что пришло на ум – та глупая песенка, которую пел Пикассо. Вот ее я и запел.
«О Манон, мон жоли, мон кер те ди бонжур…»
Симона начала смеяться и тут же закашляла кровью. На ее блузке была кровь. И на одеяле. Я попытался успокоить ее.
Но она просила не останавливаться. Продолжать петь. Ей нужно было слышать мой голос. Нужно было знать, что я здесь, рядом с ней.
Она стиснула мою руку. И вот, со слезами на глазах, я снова и снова повторял эту глупую песенку, а потом пальцы Симоны ослабли, и единственная женщина, которую я в этой жизни любил, умерла у меня на руках.
29
В туалете я ополоснул лицо холодной водой. Образ Симоны, умирающей на руках у Винченцо, не выходил у меня из головы. Таких эмоций я, пожалуй, до сих пор не испытывал. Обычно печаль я старюсь поскорее превратить в злость или просто затаить ее и сделать вид, что я ничего не чувствую. На это указывала не одна моя подруга. Я ехал сюда за фактами, а не за впечатлениями, но этот дневник воздействовал на меня так, как я раньше и представить себе не мог.
Досадно, что я так и не смог выкрасть его предыдущим вечером. Рикардо и Кьяра вернулись в читальный зал как раз в тот момент, когда я убирал дневник со стола, собираясь засунуть его себе в джинсы. Мне пришлось отказаться от своего намерения. Кража из Лаврентийской библиотеки наверняка повлекла бы за собой крупный штраф и запрет на посещение библиотеки в дальнейшем, а может быть, даже арест и судебный иск. Я представил себя в какой-нибудь убогой итальянской тюрьме, бесполезные звонки в американское посольство – там поднимут историю моих юношеских подвигов и не станут вмешиваться. Мне не хотелось пойти по тому же пути, что и мои дружки из подростковой компании: двое в могиле, один в тюрьме, остальные бог весть где.
Возможно, это даже лучше, что журнал остался в библиотеке, так безопаснее: здесь больше никто не сможет до него добраться.
Я посмотрел на себя в зеркало над умывальником и еще раз плеснул холодной водой на покрасневшие веки.
Вернувшись за длинный стол к дневнику, я прочитал, как они добрались до больницы, где врач скорой помощи вскрыл живот Симоны и успел спасти ребенка. Винченцо подробно и ярко описал эту сцену на нескольких страницах. Я так углубился в чтение, что когда кто-то похлопал меня по руке, я чуть не подпрыгнул и быстро закрыл дневник.
– Извини, не хотела тебя напугать, – произнесла Александра, с любопытством глядя на меня сверху вниз. – С тобой все в порядке?
– Конечно, – сказал я. – В полнейшем.
– А по твоему виду не скажешь.
Кьяра шикнула на нас.
– Она меня терпеть не может, – шепнула Александра.
– Правда? А я вроде бы ей нравлюсь.
– Вот поэтому она меня терпеть не может.
Мне удалось улыбнуться и промолчать о том, как я много думал о ней и как мне ее не хватало. Вместо этого я спросил:
– Ты давно здесь?
– Примерно час. Ты был так увлечен чтением, что не заметил, как я пришла.
Она еще раз поинтересовалась, в порядке ли я, и я ответил, что от долгого чтения немного болит голова. Тогда она предложила уйти: было уже почти семь часов, время, когда библиотека закрывалась. Потом она предложила поужинать вместе, и я смог почти равнодушно ответить «конечно, почему бы нет», хотя мой внутренний голос при этом завопил: «Да-а!»
Охранница на вахте спокойно пропустила Александру, но меня остановила и снова позвала Рикардо. Пришлось мне постоять с поднятыми руками и расставленными ногами, пока он всесторонне охлопывал меня, смущаясь, судя по раскрасневшемуся лицу, даже больше, чем я. Пока он меня обыскивал, «Муссолини» с напряженной и решительной физиономией рылась в моем рюкзачке, хотя всю ее добычу составили несколько карандашей, блокнотов и пакетик конфет. Все это она сунула обратно с явным раздражением. Что она против меня имеет? Она что, умеет читать мысли, свиноматка этакая? Надеюсь, эту мысль она тоже прочла? Я прошел через рамку металлоискателя, обернулся и сказал «грациа», сопроводив это слово самой широкой и фальшивой улыбкой, какую только смог изобразить.
Солнце уже садилось, и фасад Сан-Лоренцо отражал его закатные лучи, отчего вид монастыря сделался немного зловещим.
– Что это было? – удивилась Александра. – Неужели Гризельда думает, что ты собираешься что-то украсть?
– Так ее зовут? Гризельда? Вроде так звали одну из злых сводных сестер Золушки?
– Та была Дризелла.
– Почти одно и то же. Да ну, зачем мне тут что-то красть, – ответил я, старательно изображая невинного мальчика. – Мне кажется, Рикардо ей приплачивает, чтобы почаще меня ощупывать.
– Фу, ты невыносим!
– Мне это уже говорили, – ответил я, вынимая из кармана пакетик «Джолли Ранчерс». Одну конфетку я забросил в рот и протянул пакетик Александре, предлагая угоститься.
– Ты серьезно? Тебе сколько лет, десять?
– Я сладкоежка.
Она взглянула на меня с таким выражением лица, что я и впрямь почувствовал себя десятилетним.
– Тебе, должно быть, холодно в этой куртке. Ты ее носишь, чтобы круто выглядеть?
Я ответил, что не захватил с собой теплой одежды, и Александра повела меня к одежным палаткам на другой стороне площади, но там продавали только сумки и ремни. Она предложила заглянуть в магазин модной мужской одежды, мимо которого мы проходили на днях, и мы свернули на ту же узкую улочку.
В витрине бутика толпились манекены в полосатых обтягивающих брючках, такой же расцветки жилетах и пышных рубашках в духе Лоуренса Аравийского. Это был совершенно не мой стиль, а Александра решила, что одна из жилеток неплохо смотрелась бы на ней, и я согласился.
Я спросил, где она пропадала два дня.
– А что? Ты по мне скучал?
– Немножко.
– Врешь.
– Правда, скучал.
– Но ведь не немножко же, – улыбнулась Александра.
Вот ведь какая самоуверенная, подумал я. Но она была права.
Она спросила, как продвигается моя работа, и я, не покривив душой, ответил, что пока трудно сказать. Я сам еще толком не понимал, какие тайны откроет мне дневник и что я буду с этим делать. Она посмотрела на меня так, словно не поверила, а затем спросила, что я такое читал сегодня, отчего у меня был такой расстроенный вид.
– Один старинный дневник, – сказал я, надеясь этим ограничиться. – Это грустная история.
– Чей дневник?
– Если я тебе скажу, мне придется тебя убить, – смеясь, ответил я. – Расскажу потом, когда узнаю подробности. Честное слово.
Для убедительности я перекрестился.
– Я уже второй раз вижу, как ты это делаешь. Ты был служкой в церкви?
– Не стал им, к великому разочарованию моей матери. Впрочем, не единственному.
– Ты доставлял ей неприятности?
– Ты даже представить себе не можешь какие.
Александра, слегка наклонив голову, окинула меня оценивающим взглядом.
– Очень даже могу.
– Причем она в этом не виновата, – и это была правда, мать всегда заботилась обо мне, как могла, и любила меня, я знал это. – Я боялся, что уже не увижу тебя больше.
Само вырвалось, я не собирался говорить это вслух.
– Я не нарочно, я просто… – она сделала паузу и, как мне показалось, не решилась закончить фразу. – Мне нужно было закончить кое-какие… домашние дела.
– В смысле, здесь по дому или остались какие-то дела в Нью-Йорке?
– И здесь, и там. Ничего серьезного, – ответила она, нахмурившись.
Не могу сказать, что я ей поверил, но тут она взяла меня под руку, и все остальное перестало иметь значение. Потом Александра взяла курс на какой-то ресторан, по ее словам, очень популярный у местных жителей.
В этом ресторане также царил полумрак: на столах стояли зажженные свечи, а других источников света я не заметил.
– Это что, особый шик или они тут электричество экономят? – пробормотал я, пока официант провожал нас к маленькому столику у окна. В ресторане было многолюдно и как-то по-хорошему шумно: народ веселился.
Александра скинула куртку. На ней была белая блузка со складками спереди, как у форменной мужской рубашки, наполовину расстегнутая, под ней кружевной топ, из-под которого виднелся золотой медальон – в целом, сочетание приличия и сексуальности.
– Чудесный медальон.
– Это мамин. – Она обхватила медальон пальцами.
– И в нем твой младенческий локон?
– Перестань, – она улыбнулась, но явно через силу.
– Я что-нибудь не то сказал? Извини, если обидел.
– Да нет, все… хорошо. – Наклонившись к свечке, она раскрыла медальон. Внутри оказалась маленькая фотография женщины, поразительно похожей на Александру – вне всякого сомнения, ее матери.
– Она красивая, – заметил я. – Вы с ней ладите?
– Да, – с придыханием произнесла она. – Она всегда на моей стороне.
– Повезло тебе.
– Да, – повторила она, и медальон у нее в руке едва заметно задрожал. Затем она захлопнула его со щелчком, подозвала официанта и заказала стакан красного вина.
Когда я заказал себе «пеллегрино», она удивилась.
– Не пью, – объяснил я.
– И никогда не пробовал?
– Было дело, но бросил.
– Давно?
– Скоро буду отмечать десятилетний юбилей трезвенничества. Та-да! – Я покрутил пальцем в воздухе и изобразил улыбку. Я искал следы осуждения или неодобрения на лице Александры, но оно оставалось невозмутимым и непроницаемым.
– Молодец, – похвалила меня она. – А что заставило тебя отказаться от спиртного?
– Дай бог памяти… – Я театральным жестом постучал пальцем по подбородку. – Скорее всего, последней каплей стало пробуждение в мусорном баке.
– Серьезно?
– Да. Не советую повторять без подготовки. Тем более что я и сам не помню, как у меня это получилось.
– Провалы в памяти?
– Ага. Но все это в прошлом, и я не стыжусь этого. Хотя, если честно, немножко стыдно.
– Ты не должен стыдиться. Это болезнь, как корь или ветряная оспа. У меня двое друзей состоят в «анонимных алкоголиках».
– Понимаю, это из серии «у меня есть друзья-алкаши», да?
– Я не это имела в виду.
Извинившись, я пообещал выложить ей всю подноготную, когда мы познакомимся поближе – а потом вдруг решил рассказать все прямо сейчас, чтобы покончить с этим и посмотреть, не обратится ли она в бегство. В подробности я не входил, а осветил, так сказать, основные моменты: пьянство родителей, свой собственный дебют в двенадцать лет, протокол за «вождение в нетрезвом виде» в шестнадцать…
– Я уже присмотрел местное отделение «анонимных алкоголиков» во Флоренции, они тут собираются в церкви. Они всегда собираются в церкви, в школе или в подвале какого-нибудь общественного учреждения, очень гламурно.
– Ты уже ходил к ним здесь?
– Нет, – я объяснил, что узнал это чисто на всякий случай, если вдруг возникнет желание напиться, а такого желания у меня не возникало уже несколько лет. Теперь, когда я выговорился, мне стало легче, а на Александру мое признание, казалось, не произвело никакого впечатления, и она сразу же принялась рассказывать о своей съемной квартире во Флоренции и о том, как она обожает этот город. Либо она была хорошей актрисой, либо ей действительно было все равно. Я надкусил оливку и стал смотреть, как она говорит, на природный изгиб ее губ, на то, как она заправляет волосы за уши – казалось бы, такие обычные вещи, но в ней ничто не было обыденным. Я пытался понять, что же в ней такого особенного: красота, самообладание, умение непринужденно общаться или то, что она, по-видимому, не осуждала меня. Было в ней и что-то еще, некое неуловимое свойство, как у бабочки, которая садится лишь на минутку, а потом улетает прочь. Я не перебивал и с удовольствием слушал ее, чувствуя, как эта едва знакомая женщина все больше очаровывает меня. Может быть, это потому, что она ощущала себя недосягаемой, неприступной крепостью, каким я сам раньше частенько чувствовал себя в отношениях с женщинами, полагая их завоевательницами? А может, она меня уже завоевала?
На своем лучшем итальянском я заказал для нас ужин, и, кажется, смог произвести на Александру впечатление. Но когда принесли заказ, она едва притронулась к своей порции, а я набросился на еду, потому что успел проголодаться. Александра еще раз спросила, как продвигаются мои исследования, и я снова ответил, что пока трудно сказать.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?