Текст книги "Изгнание торжествующего зверя"
![](/books_files/covers/thumbs_240/izgnanie-torzhestvuyuschego-zverya-83543.jpg)
Автор книги: Джордано Бруно
Жанр: Зарубежная старинная литература, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
234. – Об этом, – сказал Юпитер, – вы подумаете после. Теперь переходим к этой собачке, что бежит за ним следом и хотя уже столько сотен лет хочет схватить его, но из страха, как бы не потерять основание для своей погони, никак не выберет время, чтобы по-настоящему схватить его, – и вот уже сколько времени бежит за ним с лаем позади, изображая преследование.
235. – Я об этом всегда скорбел, Отче, – сказал Мом, – что эту дворняжку, которой впору гоняться за фиванской лисицей, ты вознес на небо, словно она – гончая, преследующая зайца, в то же время допустив, чтобы там внизу лисица обратилась в камень.
236. – Еже писах, писах! – сказал Юпитер.
237. – Вот то-то и плохо, – сказал Мом. – Юпитер считает волю свою справедливостью, деяния свои – велением рока, дабы внушить, будто у него самодержавная власть, не допуская и мысли, совершенно не признавая для себя возможность совершать ошибки, что является обычным делом для прочих богов, у которых есть немножко скромности и которые порою раскаиваются, перестают и исправляются.
238. – Однако, – сказал Юпитер, – а что ж, по-твоему, делаем мы сейчас, ну, как думаешь ты, желающий из одного частного случая выводить общее суждение?
Мом извинился, сказав, что он выводил общее суждение относительно видов, т. е. вещей, подобных между собой, а не относительно рода, т. е. не всех вещей.
Саулин. Замечание было прекрасно, ибо там, где разнородное, не может быть подобия.
София. Но далее Мом прибавил:
239. – Поэтому, святый Отче, так как у тебя такая власть, что ты можешь творить из земли небо, из камня – хлеб, из хлеба – некую другую вещь, наконец, можешь даже творить и то, чего нет, и даже то, что не может быть сотворено, сделай же так, чтобы искусство охотников, id est охота – это барское безумие, дурачество и неистовство высоких особ – стало добродетелью – религией, святостью, и чтобы оказывали великую почесть тому, кто убивает, сдирает шкуру, вспарывает и разрезает дикого зверя за то, что он палач. Хотя об этом скорее следовало бы просить тебе, Диана, но тем не менее ходатайствую я, ибо уж так принято, что если нужно добиться щедрот и почестей, то чаще всего вмешивается другой, а не тот, кого это касается, идет сам себя представлять, рекомендовать и предлагать; ибо если ему откажут, то это послужит к вящему стыду, и наоборот, если даже и дадут ему то, чего добивался, то с меньшими почестями.
Юпитер ответил:
240. – Хотя ремесло и занятие мясника справедливо считается позорнее палачества (как вошло в обычай в некоторых частях Германии), ибо палач калечит человеческие члены, и иной раз служа справедливости, а мясник – члены несчастных животных, всегда служа разнузданной жадности, которой мало обычной естественной пищи, более подходящей к телесному составу и жизни человека (оставляя в стороне иные, более высокие основания[105]105
Другие более достойные основания против употребления мяса животных в пищу, по-видимому, внушены Бруно учением пифагорейцев о переселении душ (метемпсихозе), учением, защитником которого Ноланец не раз выступает в своих произведениях.
[Закрыть]): так быть охотником – ремесло и занятие не менее постыдное и позорное, чем ремесло мясника, ибо у лесного зверя не меньше звериного разума, чем у домашнего и полевого животного. Все же мне думается и угодно, чтобы не обвинить и не опозорить дочь мою, Диану, приказать следующее: «Быть палачом людей да будет бесчестным делом; быть мясником, т. е. палачом домашних животных, да будет позорным делом, но быть палачом диких зверей да будет честью, добрым именем, славой!»
241. – Такой приказ, – вставил Мом, – скорее был бы к лицу Юпитеру, если бы он пятился назад, а не когда он остановился или пошел вперед. Я всегда удивлялся, смотря на жрецов Дианы, как они, убив лань, козочку, оленя, кабана или кого другого в этом роде, преклоняют свои колена на землю, обнажают голову, воздевают руки к небу и затем собственным палашом отрубают зверю голову; после этого, прежде чем дотронуться до других членов, вынимают сердце, и затем постепенно, как будто при богослужении, употребляя маленький ножичек, приступают к дальнейшим церемониям. Поглядите, в какой религиозной и благоговейной обстановке умеет обрядить зверя только тот один, что не подпускает к себе даже товарищей дела, предоставляя им с почтением и притворным удивлением стоять вокруг и изумляться. И так как среди прочих он один палач, то его считают точь-в-точь за высшего жреца, кому одному дозволяется входить в святая святых. Но скверно то, что с этими Актеонами[106]106
Актеон – сын Кадма; будучи на охоте, случайно увидал купающуюся Диану (Артемиду); превращен разгневанной богиней в оленя и разорван собственными собаками.
[Закрыть] часто бывает так: пока они преследуют диких оленей, собственные Дианы обращают их в домашних оленей посредством магического обряда, дуя им в лицо и кропя спину водою источника, повторяя три раза:
или даже зачаровывая его народным заговором, таким способом:
Оставь свою горницу
И зверя преследуй;
С такой пылкой яростью
За зверем гонись,
Что сам обернись
В товарища зверю.
Аминь!
242. – Итак, – заключил Юпитер, – моя воля – быть Охоте добродетелью, отчасти из-за того, что сказала Изида о зверях, а более потому, что с такой ревностной бдительностью, с таким религиозным культом люди одичают, озвереют, оболенятся и освинеют. Да будет, повторяю, добродетелью постольку героической, поскольку какой-нибудь князь, преследуя лань, зайца, оленя или другую дичь, всякий раз будет думать, будто перед ним бегут неприятельские легионы, а когда поймает что-нибудь, будет вполне уверен, будто в руках его тот самый негодный князь или тиран, кого он сам больше всего трусит: отсюда не без основания пусть проделывает все эти прекрасные церемонии, воздает горячие благодарности и воздымает к небу прекрасные и священные пустяки.
Хорошо распорядились с местом охотничьей Собаки, а самое ее не худо бы отослать на Корсику или в Англию. Да наследует ей Проповедь правды, Тираноубийство, Любовь к родине и родному быту, Бодрствование, Охрана и Забота о республике. Что ж сделаем с Песиком?[108]108
Здесь говорится о созвездии Малого Пса; согласно звездной мифологии древних, это – Маера, собачка афинянина Икара, отца Еригоны.
[Закрыть]
Тогда поднялась нежная Венера и попросила его у богов в подарок для времяпрепровождения себе и своим барышням: пусть в свободные часы он забавляется у них на груди и забавляет их своею льстивостью, своими поцелуями и милым помахиванием хвостика.
243. – Хорошо, – сказал Юпитер, – но знай, дочь, я желаю, чтобы вместе с ним ушли Угодливость и Лесть, а на этом месте были Хозяйственность, Вежливость, Скромность, Благодарность, простодушное Повиновение и любезная Услужливость.
244. – Делайте, – ответила прекрасная богиня, – в остальном, как вам угодно, ибо без таких песиков никак нельзя жить счастливо при дворе, все равно как там нельзя продержаться доблестно без тех добродетелей, о которых ты упомянул…
И не успела закрыть свои уста богиня Пафоса, как отверзла свои уста Минерва и сказала:
245. – Ну, а для чего предназначите вы мое прекрасное произведение, этот странствующий дворец, этот движущийся чертог, эту лавку и этого дикого зверя, настоящего кита, который проглоченные им живые и мертвые тела изрыгает на самые дальние берега противолежащих, противоположных и различных краев моря?
246. – Пусть убирается, – ответили многие боги, – вместе с отвратительной Скупостью, позорной и опрометчивой Торговлей, отчаянным Пиратством, Грабежом, Обманом, Ростовщичеством и с прочими преступными рабынями, служанками и домочадцами. А там пусть воссядут Щедрость, Благотворительность, Благородство духа, Обходительность, Услуга и прочие достойные служители и рабы их.
247. – Нужно, – сказала Минерва, – уступить его и отдать кому-нибудь в собственность.
248. – Распоряжайся с ним по своему желанию, – прибавил Юпитер.
249. – Тогда, – сказала Минерва, – пусть послужит какому-нибудь предприимчивому португальцу или любознательному и алчному англичанину: пусть они отправляются на нем открывать новые земли и новые местности по направлению к Западной Индии, которых еще не открыл остроумный генуэзец, и где еще не бывало нового упорного и суетливого испанца[109]109
Намек на путешествия для открытия и завоевания новых земель португальцев, англичан, генуэзцев и испанцев в XV и XVI вв.
[Закрыть], – и с тех пор на будущее время постоянно служит пусть самому любознательному, предприимчивому и деятельному исследователю новых материков и земель.
Не успела закончить своей речи Минерва, как послышался печальный, неподатливый и меланхолический голос Сатурна:
250. – По-моему, о боги, среди оставленных здесь на небе Осликов, Козерога и Девы как раз место и этой Гидре – древнему и великому змию, который вполне заслуживает небесного отечества, как избавивший нас от посрамления смелым и любознательным Прометеем, менее дорожившим нашей славой, чем своей страстной любовью к людям, коих он хотел, одарив преимуществами и привилегией бессмертия, вполне уподобить нам и уравнять с нами. Это был мудрый и проницательный зверь, благоразумный, хитрый, пронырливый, лукавый, коварный больше кого-либо из всех зверей, рожденных землею. Когда Прометей прельстил моего сына, а вашего брата и отца, Юпитера – дать ему козий мех или бочонки, наполненные вечной жизнью, то, взяв осла, навьючил свою добычу на этого зверя, чтобы доставить ее в страну людей. Осла, который шел немного впереди своего погонщика, жгло солнце, палил зной, томила усталость до того, что ему казалось, будто легкие у него ссыхаются от жажды. Змий поманил осла к источнику. Там вследствие того, что источник немного пересох и обмелел, так что вода на две или три пяди была ниже поверхности земли, ослу пришлось нагнуться и, чтоб прикоснуться губами к воде, так наклониться, что бочонки попадали со спины, бурдюки лопнули, вечная жизнь пролилась по земле и вся затерялась в том болоте, которое короной зелени окружало источник. Змий искусно собрал для себя несколько капелек; Прометей был посрамлен; люди остались при печальном условии смерти; а осел – вечное посмешище и враг людей – был осужден человеческим родом, с позволения Юпитера, на вечный изнурительный труд и мучения, к самой скверной, какую только можно найти, пище, к грошовому содержанию и щедрым побоям. Таким образом, о боги, только благодаря Змию люди ценят кое-как наши дела: ибо, как видите сами, если даже и теперь, будучи смертными, зная свою слабость и то, что не миновать им наших рук, они все же презирают нас и глумятся над нашими делами, обращаясь с нами, как с обезьянами и мартышками, то что они выделывали бы, если б были, как и мы, бессмертны?
251. – Очень хорошо решил Сатурн, – сказал Юпитер.
252. – Пусть, стало быть, останется! – согласились все боги.
253. – Но пусть уйдут прочь, – прибавил Юпитер, – Зависть, Злословие, Лукавство, Ложь, Обида, Спор и Несогласие, а противоположные добродетели останутся со змеиной Мудростью и Осторожностью.
254. – Не потерплю здесь и этого Ворона. Поэтому пусть Аполлон уберет своего пророка, хорошего слугу, своего ретивого посланника, деятельного вестника и почтальона, который так прекрасно исполнил поручение богов, что они чуть не замучились от жажды в ожидании его прилежных услуг.
255. – Если он хочет царствовать, – сказал Аполлон, – пусть отправляется в Англию, где найдет таких, как он, целые тысячи. Если же хочет пустынножительства, пусть летит на Монтекорвино около Салерно. Если ему хочется туда, где много фиг, пусть идет в Фигонию, т. е. туда, где Лигурийское море омывает побережье от Ниццы до Генуи. Если жадность влечет его к трупам, пусть отправляется на жительство в Кампанию или же на большую дорогу от Рима к Неаполю[110]110
В те времена эта местность славилась разбойничьими шайками, которые постоянно образовывались здесь и брали зачастую на себя национальную задачу борьбы с испанским владычеством.
[Закрыть]. Там четвертовано столько разбойников, что на каждом шагу у него будут дешевые и великолепные пиры со свежим мясом, лучшим, чем можно найти где-либо в другой части света.
Юпитер прибавил:
256. – Да снизойдут вместе вниз Гнусность, Насмешка, Презрение, Болтовня, Обман, а на их место взойдут Магия, Пророчество[111]111
Ворон и в северной мифологии был символом пророчества (ворон Одина).
[Закрыть] и всякое Отгадывание и Прорицание, по своим плодам признанные добрыми и полезными.
Саулин. Я хотел бы узнать твое мнение, София, насчет мифа о Коршуне, каковой миф прежде всего был измышлен и изображен в Египте, а затем в форме истории взят у них евреями, вместе с коими это знание перекочевало из Вавилона и – в форме басни – заимствовано теми, кто занимался поэзией в Греции. Дело в том, что евреи рассказывают о Вороне, посланном из ковчега человеком по имени Ной посмотреть, высохли ли воды после того, как люди так перепились, что лопнули. И это животное, охваченное жадностью к трупам, осталось, вовсе не возвратившись из своего посольства и службы. Это, по-видимому, вполне противоречит тому, что рассказывают египтяне и греки, будто Ворон был послан с неба богом, которого они звали Аполлоном, посмотреть, нет ли где воды, в то самое время, когда боги почти что умирали от жажды. И это животное, охваченное жадностью к фигам, пропадало долго и, наконец, вернулось слишком поздно, не принеся воды и – думаю – потеряв сосуд.
София. Не хочу сейчас очень распространяться, объясняя этот вещий миф. Скажу только одно: сказания египтян и евреев целиком относятся к одному и тому же мифу. Ибо сказать, что Ворон был отправлен из ковчега, который возвышался на десять локтей над самой высокой горой земли, и что он отправился с неба – по-моему, почти одно и то же. И что люди, которые находятся в таком месте и краю, называются богами, мне не показалось бы слишком странным, ибо, так как они небожители, то им очень легко стать богами. А то, что одни называют первого человека Ноем, другие Аполлоном, так это совсем легко согласовать, ведь различные наименования сводятся к одной и той же обязанности – возродить, тем более, что sol et homo generant hominem – солнце и человек производят человека.
А что событие произошло, с одной стороны, когда люди выпили слишком много, с другой, когда боги умирали от жажды, – это, конечно, одно и то же: ибо когда разверзлись небесные хляби, и разорвались вместилища тверди, то необходимо пришлось земнородным много пить, а небожителям умирать от жажды.
Что Ворон остался, заманившись и прельстившись фигами, и что он же был увлечен жадностью к трупам, конечно, сойдет за одно, если ты поразмыслишь над толкованием того Иосифа, который умел объяснять сны. Ведь хлебодару Путифару (который заявил, что ему приснилось, будто он нес на голове корзину фиг, а птицы прилетали и клевали из нее) Иосиф предсказал, что его повесят, а мясо его пожрут вороны и коршуны. Что Ворон возвратился, но поздно и ничего не сумев сделать, – одно и то же не только с рассказом, что он совсем не вернулся, но даже, что его вовсе никогда не посылали и не отправляли. Ибо не идет, не делает, не возвращается тот, кто идет, делает и возвращается впустую. И мы обычно говорим приходящим поздно и попусту, даже если они и приносят что-нибудь:
Ты, брат мой, и не возвратился;
Я думал видеться с тобой еще в Лукке.
Вот, значит, Саулин, как египетские мифы могут быть для одних историей, для других – сказками, для третьих – символическими чувствованиями.
Саулин. Это твое согласование текстов если меня и не удовлетворяет, то почти что удовлетворяет. Но теперь продолжи главную историю.
София. «Ну, что ж сделать с Чашей? – спросил Меркурий. – Что будет с кружкой?»
257. – Отдадим, – сказал Мом, – ее самому рьяному питоку, какого только вырастила верхняя и нижняя Германия, где Обжорство возвышено, разукрашено, почитаемо и славимо среди героических добродетелей, а Пьянство сопричислено к божественным свойствам.
Пусть уйдет вместе с Чашей Пьянство, которое, не видите ли вы там, в немецком платье с парою таких длинных громадных шароваров, что они походят скорее на кадушку нищенствующего аббата святого Антония.
Смотрите, как оно идет медведем, наталкиваясь на что-нибудь то одним боком, то другим, сейчас кормой, сейчас носом, так что нет ни утеса, ни камня, куста иль канавы, которым бы оно не заплатило дани. Обратите внимание на его преданнейших товарищей, которые с ним: Переполнение, Несварение, Сонливость, Дрожь, Мямленье, Шепелявенье, Бледность, Бред, Отрыжка, Тошнота, Рвота, Испражненье и прочие последователи, слуги и свита. А так как уже не может идти, то – смотрите – вот взбирается на свою триумфальную колесницу[112]112
Пародия дантовской триумфальной колесницы.
[Закрыть], в которую впряжено множество добрых, мудрых и почитаемых личностей, из коих наиболее прославлены и знамениты – Ной, Лот, Киакконе, Витанцано, Цукавинья и Силен[113]113
Все более или менее знаменитые пьяницы. О Ное сказано в книге Бытия, гл.9, ст.20 и след. О Лоте, напоенном дочерьми, – в гл. 19, ст. 32 и сл. Чиакконе – большая свинья. Витанцано и Цукавинья – пьяницы. Силен – товарищ Вакха.
[Закрыть]. Прапорщик Цампальон несет знамя из скарлата, на котором нарисованы красками два скворца, и влекут дышло с прелестною легкостью четыре пышных и славных свиньи: белая, красная, пестрая и черная; из них первая прозвищем Обжора, вторая – Пьяница, третья – Толстуха, четвертая – Жаднуха.
Но об этом я расскажу тебе по-настоящему в другой раз. Посмотрим теперь, что было после того, как Юпитер приказал заступить это место Воздержанию и Умеренности с их свитой и слугами, о которых ты услышишь, ибо пора рассказать о центавре Хироне, по поводу которого, когда до него дошла очередь, старик Сатурн сказал Юпитеру:
258. – Так как ты видишь, сын и господин мой, что солнце на закате, то, пожалуйста, управься поскорее с остальными четырьмя.
А Мом заметил:
259. – Что ж сделать нам с этим человеком, привитым к зверю, или с этим зверем, привитым к человеку, в нем одно лицо – из двух природ, и два естества сливаются в одно ипостасное единство. Тут две вещи соединяются и творят третью единую, и в этом нет никакого сомнения. Но вот в чем трудность: есть ли таковое третье единство лучшая вещь, чем та и другая порознь, и не есть ли это что-нибудь вроде одной из первых двух, или же поистине – хуже их. Хочу сказать, если присоединить к человеческому естеству лошадиное, то произойдет ли нечто божественное, достойное небесного седалища, или же зверь, коему место в стаде или стойле. Наконец, пусть здесь было высказано, сколько хотелось, Изидою, Юпитером и прочими о превосходстве звериного естества и о том, что человеку, дабы стать божественным, необходимо иметь кое-что звериное в себе, так что, если он тщится показать себя высоко божественным, пусть озаботится обнаружить себя до известной степени зверем: все же я никогда не поверю, будто там, где нет полного и совершенного человека, ни полного и совершенного зверя, но есть только частички зверя с частичкою человека, выйдет лучше, чем там, где кусок шаровар с куском камзола, откуда не получишь ни за что ни хорошего камзола, ни хороших шаровар, ни тем более одежды, которая была бы лучше и той, и других.
260. – Мом! Мом! – возразил Юпитер. – Тайна сей вещи сокровенна и велика, и ты не можешь ее понять: твое дело только верить в нее как в нечто великое и возвышенное.
261. – Знаю хорошо, – сказал Мом, – что это – такая вещь, которую не понять ни мне, ни тем, у кого есть хоть крупица ума; но что я – бог, или другой кто, у кого мысли хотя бы с просяное зерно, – должен этому верить, желал бы я, чтобы прежде всех ты сам меня каким-нибудь способом заставил в это поверить.
262. – Мом, – сказал Юпитер, – ты не должен хотеть знать больше, чем тебе нужно, и поверь мне, этого тебе не следует знать!
263. – Вот, значит, – возразил Мом, – что надо знать и что я назло себе узнаю, а для удовольствия Юпитера буду этому верить, будто один рукав и одна штанина стоят больше пары рукавов и пары штанин и даже гораздо более; будто один человек не человек, один зверь – не зверь, половина человека – не полчеловека, и половина зверя – не ползверя; будто получеловек и полузверь не только человек несовершенный и зверь несовершенный, но настоящее божество, достойный почитания pura mente…
Тут боги затормошили Юпитера, чтоб он поторопился и скорее рассудил Центавра своей волей. Поэтому Юпитер, приказав помолчать Мому, сделал такое постановление:
264. – Хоть я и сам наговорил кое-что против Хирона, но теперь беру свои слова назад и заявляю, что так как центавр Хирон – справедливейший человек, который одно время обитал на горе Пелии, где научил Эскулапа медицине, Геркулеса астрологии и Ахиллеса игре на цитре, исцелял больных, показывал путь к звездам, и как прилаживать струны к дереву и как ими владеть, то он, по-моему, достоин неба. И потому еще я считаю его достойнейшим, что в этом небесном храме, у этого алтаря, где предстоит он, нет другого жреца, кроме него: вот он, как видите, с жертвенным зверем в руках и с чашей для возлияния вина, которая висит у него на поясе. А так как алтарь, жертвенник, молитва – все это необходимо и все это без священника было бы ни к чему, то да останется он там, живет и пребывает вечно, если судьба не рассудит иначе.
Тут прибавил Мом:
265. – Достойно и мудро решил ты, Юпитер, дабы он стал жрецом при небесном алтаре и храме, ибо если когда-нибудь издержится зверь, что у него на руках, то не будет нехватки в звере: он сам и одновременно может служить и жертвоприносителем, и жертвой, т. е. жрецом и зверем.
266. – Ну, хорошо, – согласился Юпитер, – значит, прочь с этого места Зверство, Невежество, вредное и опасное Сказание. С Центавром же пусть останутся правдивая Простота, нравственное Сказание. А оттуда, где Алтарь, да идут прочь Суеверие, Неверие, Неблагочестие, пребудет же там не тщетная Религия, не глупая Вера, но истинное и искреннее Благочестие.
Тут предложил Аполлон:
267. – Что будет с этой Тиарой? Кому предназначается эта Корона? Что нам с ней сделать?
268. – Это, – сказал Юпитер, – та самая Корона, которая не без высшего предопределения судьбы, не без внушения божественного духа и не без величайшей заслуги ожидает непобедимейшего Генриха Третьего[114]114
Генрих III – последний из династии Валуа; уже молодым принцем отличался своим умом и храбростью. За эти свои доблести он был избран польским королем.
[Закрыть], короля великодушной, могущественной и воинственной Франции. После французской короны и польской – сия обещается ему, как он засвидетельствовал сам в начале царствования, когда выбрал свой столь знаменитый герб, на коем изображены были две короны внизу и третья прекрасная вверху, душой какового герба как бы была надпись: «Tertia coelo manet» – «Третья ждет на небе!». Этот христианнейший король, конечно, вполне мог сказать: «Третья ждет на небе», ибо очень хорошо знает, что написано: «Блаженны миротворцы, блаженны кроткие, блаженны чистые сердцем, ибо таковых есть Царство Небесное!»
Любит мир, сохраняет по возможности свой любимый народ в спокойствии и преданности; ему не нравится шум, треск и грохот военных орудий, приспособленных к слепому захвату неустойчивых тираний и княжеств земли, но по сердцу всякая правда и святость, указывающая прямую дорогу к вечному царствию. Пусть те из его подданных, у кого буйный, дерзкий, мятущийся дух, не надеются, покуда он живет (подчиняя воинское неистовство спокойствию своей души), найти в нем поддержку и идти в поход смущать мир других стран под предлогом присоединения новых скипетров и новых корон – все это будет тщетно, ибо «третья ждет на небе».
Тщетно против его воли пойдут мятежные французские войска беспокоить чужие земли и границы, ибо ни предположения неустойчивых советов, ни надежда на крылатое счастье, ни заманчивость чужестранных воеводств и кормлений, которые обещают одеть его в новые мантии и почтить новыми коронами – все это не в состоянии отнять у него (разве только силой необходимости) благословенную заботу о спокойствии духа, скорее щедрого на свое, чем жадного на чужое. Пусть же посягают одни на свободное Лузитанское королевство, другие пускай хлопочут из-за власти над Бельгией. Зачем вы ломаете себе голову и изнуряете ум? Почему подозреваете и боитесь вы, князья и короли, что он возьмется укрощать вашу силу и похищать у вас ваши собственные короны? Tertia coelo manet!
Да останется же, – заключил Юпитер, – Корона и ожидает того, кто будет достоин великолепного обладания ею. А здесь, кроме того, пусть имеют свой трон Победа, Вознаграждение, Награда, Совершенство, Честь и Слава, кои если и не добродетели, то цель их.
Саулин. Что на это сказали боги?
София. Во всем Совете не нашлось никого – ни великого, ни малого, ни наибольшего, ни наименьшего, ни мужчины, ни женщины, ни одного, ни другого сорта, кто бы всячески, и голосом, и жестами, вполне не одобрил бы мудрейшего и справедливейшего решения Юпитера. Тогда-то, весь просияв от радости, Громовержец поднялся на ноги и, простирая десницу к астральной Рыбе, о которой только и не было еще сделано постановления, сказал:
– Скорее возьмите оттуда эту Рыбу и оставьте там только ее изображение. Ее же самое пусть возьмет наш повар и сейчас же свеже-насвеже приготовит для нашей вечери, частью на сковородке, частью под соусом, частью с кислым виноградным соком или с иной какой приправкой, как кому по вкусу и нраву, заправив римской солью. Да поживей, ибо от усиленной работы я умираю с голода, думаю, и вы все тоже: к тому же, по-моему, было бы не совсем прилично, если бы это Очищение Неба не принесло нам никакой выгоды.
269. – Хорошо! Хорошо! Очень хорошо! – закричали в ответ все боги. – Да будут же там Здоровье, Безопасность, Польза, Радость, Отдых и высшее Наслаждение, кои рождаются от награды за добродетели и вознаграждения за труд и занятия!
И с этим, по-праздничному настроенные, вышли из конклава, очистив пространство по ту сторону Зодиака, содержащее триста шестнадцать обозначаемых звезд.
Саулин. Ну, и я пойду к своей вечере.
София. А я удаляюсь на ночные созерцания.
Конец третьего диалога
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.