Читать книгу "Пламя и кровь. Пляска смерти"

Горе лишает людей разума, но мы с вами судим более трезво и понимаем, что в смерти маленькой королевы никто из них не повинен. Если Джейегеру в самом деле убили (чему никаких доказательств нет), то виновного далеко не надо искать. Это, конечно же, Анвин Пек, регент, королевский десница, Хранитель Государства, лорд Звездной Вершины, Данстонбери и Белой Рощи.

Известно, что он разделял тревоги своего предшественника относительно престолонаследия. Эйегон III не имел ни детей, ни братьев (как полагали тогда), и всякий здравомыслящий человек понимал, что от своей маленькой королевы он наследника не дождется. Ближайшими его родственницами оставались единокровные сестры, но лорд Пек еще недавно сражался как раз против того, чтобы на Железный Трон села женщина. Сын, родившийся у одной из двойняшек, сразу стал бы первоочередным наследником, но Рейена только что выкинула, и полагаться приходилось лишь на плод во чреве Бейелы; лорд Анвин не находил себе места при мысли, что трон может перейти к «отродью распутницы и бастарда».

Появление наследника у самого короля Эйегона отвратило бы подобное бедствие, но для этого требовалось убрать Джейегеру и женить короля на другой. Десница, конечно, не сам выбросил ее из окна; в ту ночь он был в городе, но караул у дверей королевы нес его побочный брат сир Мервин Флауэрс.

Мог ли тот действовать по приказу десницы? Это более чем вероятно, особенно в свете позднейших событий, до коих мы доберемся своим чередом. Бастард по рождению, сир Мервин слыл самым исполнительным из королевских гвардейцев. Не герой, не блестящий воин, просто закаленный в боях вояка, верный человек, делающий то, что ему велят. Но не все люди таковы, какими кажутся с виду: те, кто близко знал Флауэрса, видели в нем и другие стороны. Гриб говорит, что вне службы тот любил выпить, и сам выпивал с ним. Давши обет целомудрия, сир Мервин спал один разве что в башне Белый Меч, в своей келье. Служанки и прачки охотно поддавались его нехитрым ухаживаниям, а в подпитии он хвастался даже связями с некими высокородными леди. Как многие бастарды, он был горяч, скор на расправу и видел обиды там, где их не было.

Все это, конечно, еще не значит, что Флауэрс был чудовищем, способным вытащить спящее дитя из постели и швырнуть на острые пики. Так говорит даже Гриб, склонный видеть в человеке самое худшее. Но затем, после слов, что Флауэрс мог от силы придушить Джейегеру подушкой, шут высказывает более мрачную и правдоподобную мысль. Сир Мервин, возможно, просто впустил в опочивальню другого… скажем, Тессарио или кого-то еще из перстов. Он мог и не спросить, что у пришедшего за дело к маленькой королеве, если бы тот сказал, что исполняет волю десницы.

Но мало ли что придет шуту в голову; мы никогда не узнаем, как взаправду умерла Джейегера Таргариен. Быть может, она лишила себя жизни в припадке отчаяния, но если это убийство, то стоять за ним мог только Анвин Пек. Никаких улик против него, впрочем, нет, и обличает его лишь то, что он вскоре сделал.

Через семь дней после сожжения тела маленькой королевы десница пришел к скорбящему королю вместе с великим мейстером Манкеном, септоном Бернардом и Марстоном Уотерсом. Пора королю снять траур и вновь жениться, сказал лорд Анвин; так нужно для блага Вестероса, а новая королева для него уже выбрана.

Сам лорд Анвин был женат трижды и прижил семерых детей. Старший его сын и две дочери от второй жены умерли в младенчестве, старшая дочь успела выйти замуж и умерла родами в двенадцатилетнем возрасте. Второй сын, служивший в Боре у лорда Редвина пажом и оруженосцем, двенадцати же лет утонул, упав в воду с парусной лодки. До взрослости из сыновей дожил только сир Титус, наследник Звездной Вершины. Посвященный в рыцари Удалым Джоном Рокстоном за храбрость в битве при Медовичке, юноша шесть дней спустя отправился на разведку и нелепо погиб в стычке с дезертирами. Из семи детей, таким образом, выжила только дочь Мириэлла; она-то и предназначалась в новые королевы.

Лучшей невесты не сыскать, уверял десница: ровесница короля, дочь одного из благороднейших домов, «прелестная собой и прекрасно воспитанная». Септы обучили ее чтению, письму, счету. Ее леди-мать была плодовита, а стало быть, и Мириэлла способна рождать сыновей.

«А если она мне не понравится?» – сомневался король. «И не нужно. Ваше дело жениться, возлечь с ней и зачать сына. – К этому лорд Анвин добавил: – Вашему величеству, к примеру, не нравится репа, но когда ее подают, вы изволите кушать, не так ли?» Король неохотно кивнул. Слова десницы, как водится, разошлись по столице, и скоро злосчастная леди Мириэлла прославилась на все королевство как леди Репка.

Королевой Репкой она, однако, так и не стала.

Анвин Пек зашел чересчур далеко. Таддеуш Рован и Манфрид Моутон разгневались, что он не спросил их совета в деле, по важности своей подлежащем рассмотрению регентского совета; Джейна Аррен прислала ядовитое письмо из Долины; Кермит Талли объявил помолвку нелепой; Бен Блэквуд спрашивал, к чему такая поспешность: королю полагается хотя бы полгода носить траур по своей маленькой королеве. Краткое послание от Кригана Старка уведомляло, что Север такой союз не одобрит. Даже великий мейстер заколебался. «Леди Мириэлла превосходнейшая девица, и королева из нее получилась бы, бесспорно, отменная, но нам следует считаться с приличиями, – говорил Манкен. – Мы, хорошо зная вашу милость, видим, что вы любите короля как родного сына и стараетесь на пользу ему и всему государству, но другие могут подумать, что вами движут причины не столь благородные… что вы ищете власти и славы для вашего дома».

Иные двери, замечает наш многоумный Гриб, лучше не открывать, ибо «одни боги ведают, что за ними таится». Лорд Пек открыл для своей дочери дверь, ведущую к трону, но у других лордов тоже имелись дочери, а также сестры, племянницы, вдовые матушки и незамужние тетушки. Не успела дверь закрыться, как они все полезли в нее, заявляя, что у них найдутся невесты получше Репки.

Перечисление всех имен заняло бы слишком много страниц, но некоторые из них достойны упоминания. Леди Джоанна, отвлекшись от войны с Грейджоем, написала деснице, что ее дочери Серелла и Тишара как раз достигли брачного возраста. Дважды овдовевшая Элинда Баратеон предлагала собственных дочерей, Кассандру и Эллин: Кассандра-де уже побывала в королевских невестах «и к обязанностям королевы хорошо подготовлена». Лорд Торрхен из Белой Гавани прислал ворона с напоминанием, что «жестокая судьба» не раз разрушала союзы между драконом и водяным, но король может это исправить, взяв в жены одну из девиц дома Мандерли.

Тамблетонская вдова Шарис Футли смело предлагала в невесты себя, но самое дерзкое письмо пришло от неугомонной леди Саманты из Староместа. Ее сестра Сансара из дома Тарли, писала она, «сильна духом и прочла больше книг, чем половина мейстеров Цитадели», а Бетани из дома Хайтауэров «настоящая красавица с гладкой кожей и пышными волосами», но при этом несколько «ленива и глуповата, хотя многие мужчины и не прочь иметь такую жену». Она предлагала, чтобы Эйегон взял в жены обеих: одна будет помогать ему править, как Алисанна королю Джейехерису, другая спать с ним и рожать ему здоровых детей. Если же они по каким-либо причинам не подойдут, то вот вам еще тридцать одна благородная девица: Хайтауэр, Редвин, Тарли, Амброз, Флорент, Кобб, Костейн, Бисбери, Варнер, Грим и так далее. Гриб добавляет, что там был и постскриптум: «Мне знакомы и красивые мальчики, если его величество больше к ним тяготеет, но они, боюсь, ему наследника не подарят». Другие источники не упоминают о сей приписке, само же письмо утрачено.

Перед таким натиском лорду Анвину пришлось отступить. По-прежнему намереваясь выдать за короля свою дочь Мириэллу, он хотел сделать это так, чтобы не рассердить лордов, в чьей поддержке нуждался. Уступая неизбежному, он провозгласил с Железного Трона: «Его величество ради блага своих подданных должен взять другую жену, хотя возлюбленную нашу Джейегеру в его сердце никто не заменит. На эту честь претендуют многие прекраснейшие цветы Семи Королевств. Новая королева станет для Эйегона той, кем была Джонквиль для Флориана и Алисанна для Джейехериса; она будет делить с ним труды и ложе, рожать ему детей, ходить за ним в болезни и стариться вместе с ним. По этим причинам мы позволяем королю самому сделать выбор. В Девичий День будет устроен бал, какого в Королевской Гавани не видывали со времен короля Визериса. Мы приглашаем на него всех благородных дев Вестероса, дабы его величество мог назвать одну из них любовью своей и судьбой».

От этих слов великое волнение охватило двор, город и все королевство. Все нежные отцы и гордые матери от Марок до Стены возлагали надежды на своих дочерей, а девицы шили себе наряды, завивали локоны и думали: «Почему бы и мне не стать королевой?»

Сам лорд Анвин, не успев еще сойти с Железного Трона, отправил в Звездную Вершину ворона, наказывая дочери немедля явиться в столицу. До Девичьего Дня оставалось еще три месяца, и десница надеялся, что Мириэлла за это время сумеет влюбить в себя короля.

Это известно доподлинно, но далее начинаются сплетни. Анвин Пек в ожидании дочери будто бы старался очернить и убрать с дороги тех, кого полагал самыми опасными для нее соперницами. Слухи о том, что Джейегеру убила Кассандра Баратеон, ожили с новой силой; говорили много нелестного и о других девицах. Изабель Стаунтон любит-де выпить; Элинор Масси потеряла невинность; у Розамунды Дарри шесть грудей оттого, что ее мать легла с кобелем; Лира Хэйфорд удушила младенца-брата из ревности, а три Джейны (Смолвуд, Моутон и Мерривезер) переодеваются оруженосцами и ходят в бордели на Шелковой улице, чтобы ласкать женщин под видом мальчиков.

Все эти сплетни исправно доходили до короля. Порой их нашептывал Эйегону сам Гриб, которому, по его собственному признанию, хорошо за это платили. После смерти Джейегеры шут часто составлял компанию королю; сам Эйегон шуткам карлика не смеялся, но звал его, чтобы повеселить Гейемона. В своих заметках Гриб говорит, что Тессарио Большой Палец предоставил ему выбирать между сталью и серебром, «а я, к стыду своему, попросил его убрать кинжал в ножны и ухватился обеими руками за пухлый кошель».

Свою тайную войну за сердце юного короля Анвин Пек, если верить слухам, вел не только с помощью слов. Тишару Ланнистер застали в постели с конюхом; девушка клялась, что парень потихоньку, без ее ведома, влез в окно спальни, но великий мейстер осмотрел ее и нашел, что девственная плева нарушена. Люсинду Пенроз, когда она охотилась с соколом близ своего замка, схватили разбойники; сокола убили, коня увели, ей самой изуродовали лицо. Хорошенькая восьмилетняя Фалена Стокворт, игравшая порой в куклы с маленькой королевой, сломала ногу, упав с витой лестницы. Леди Баклер и две ее дочери утонули: лодка, перевозившая их через Черноводную, дала течь. Одни говорили о «проклятии Девичьего Дня», другие же, поумнее, видели в этом работу чьих-то невидимых рук и помалкивали.

Отчего бы, впрочем, ни произошли все эти несчастья, по вине людей лорда Пека или по чистой случайности, в конце концов оказалось не столь уж важно. Все знали, что другого такого бала (а их в самом деле не видели со времен Визериса), не будет. Королевы любви и красоты, выбранные рыцарями на турнирах, царствуют лишь одну ночь, та же, кого выберет король Эйегон, будет править вместе с ним всю свою жизнь. Благородные семьи съезжались в Королевскую Гавань со всего Вестероса. Лорд Пек, чтобы как-то ограничить число гостей, объявил, что на бал допускаются лишь девицы моложе тридцати лет, но в назначенный день их явилось в Красный Замок более тысячи. Некоторые даже из-за моря приехали. Принц Пентоса прислал дочь, архон Тирошийский – сестру; благородные мирийки приплыли благополучно, но волантинок, увы, похитили корсары с островов Василиска.

«Каждая из них, в шелках и драгоценностях, казалась прелестней другой, – повествует Гриб, – можно было ослепнуть, когда они входили в тронный чертог. Трудно вообразить картину красивее этой, разве если бы все они явились нагими». Одна, между прочим, так и сделала: Мирмадора Хаэн, дочь лиссенийского магистра, пришла в прозрачном платье из бледно-зеленого шелка в цвет ее глаз; под ним виднелась узенькая набедренная повязка из драгоценных камней и более ничего. Это поразило весь двор, но королевские гвардейцы не допустили ее, отправив переодеться.

Девушки, несомненно, грезили, как будут танцевать с королем и очаруют его остроумной беседой за чашей вина. Но ни танцев, ни вина, ни бесед, будь они остроумными или скучными, не последовало: бал не был балом в настоящем смысле этого слова. Король Эйегон восседал на Железном Троне, весь в черном, в золотой короне и с золотой цепью на шее, а девы проходили вереницей мимо него. Герольд объявлял имя и дом каждой, девица делала реверанс, король кивал, и наступала очередь следующей. «Когда представляли десятую, король, без сомнения, уже забывал пять первых, – говорит Гриб. – Отцы вполне могли еще раз поставить их в очередь, и некоторые ухитрялись-таки это проделать».

Те, что посмелее, говорили что-нибудь королю с тем, чтобы он лучше запомнил их. Эллин Баратеон спросила, нравится ли ему ее платье (после ее сестра уверяла, что вопрос касался груди, а не платья, но это неправда). Алисса Ройс сказала, что ехала к нему из самого Рунстона. Патриция Редвин, прибывшая из Бора, перещеголяла ее, сказав, что по дороге на них трижды нападали разбойники. «Одного я сразила стрелой прямо в зад», – похвалилась она. Леди Анья Везервакс, семи лет, поведала, что ее лошадку зовут Цокотушка; а его величество любит свою лошадку? «У его величества сто коней», – нетерпеливо бросил лорд Анвин. Другие делали комплименты наряду, замку и городу короля. «Если отошлете меня назад, ваше величество, дайте уж и еды на дорогу, – попросила северянка Барба Болтон из Дредфорта. – У нас всюду голод и снег по колено».

Самой смелой показала себя дорнийка – Мория Кворгил из Песчаника. Сделав свой реверанс, она молвила: «Быть может, ваше величество спустится и поцелует меня?» Эйегон не ответил ей, как не отвечал и другим; он просто кивал в знак того, что все слышит, а затем Королевская Гвардия провожала девицу к выходу.

Музыку, звучавшую всю ночь, заглушали шаги, голоса, а порой и всхлипы. Тронный зал Красного Замка уступает величиной лишь великому чертогу Черного Харрена, но родители, братья, домашняя стража и слуги каждой из тысячи девиц наполняли его до отказа, и духота там стояла неимноверная, хотя снаружи дул зимний ветер. Герольд, выкликавший девичьи имена, охрип, и его пришлось заменить. Четыре девицы, дюжина матушек, несколько отцов и один септон лишились чувств, а один тучный лорд упал мертвым.

После Гриб нарек этот бал ярмаркой телок в Девичий День. Даже барды, так восхвалявшие ранее это событие, не знали толком, что о нем петь. Часы шли, парад девиц продолжался, и король становился все беспокойнее. «Лорду Анвину все это было на руку, – говорит Гриб. – Каждый раз, как его величество ерзал на троне, хмурился и в который раз устало кивал, в деснице оживала надежда на успех леди Репки».

Мириэлла Пек приехала в Королевскую Гавань за добрый месяц до бала, и отец позаботился, чтобы она ежедневно проводила какое-то время в обществе короля. У четырнадцатилетней, на год старше Эйегона, Репки были карие глаза, каштановые волосы, широкое веснушчатое лицо и кривые зубы, коих она старалась не показывать, когда улыбалась. «Не красотка, но свеженькая и миленькая, – говорит о ней Гриб. – Его величеству, похоже, она отнюдь не была противна». За оставшиеся до Девичьего Дня две недели она, продолжает шут, отужинала с королем полдюжины раз. Гриб, которого звали, чтобы добавить веселья сим долгим унылым трапезам, свидетельствует, что Эйегон, как обычно, говорил мало, «но с Репкой ему, как видно, было проще, чем когда-либо с Джейегерой; это, конечно, еще далеко не значит, что ему было с ней хорошо. За три дня до бала он подарил ей одну из кукол маленькой королевы. „Это вам“, – сказал он, сунув подарок ей в руки. Не совсем то, что жаждет услышать юная дева, но Мириэлла расценила это как знак привязанности, и отец ее остался очень доволен».

Леди Мириэлла взяла куклу с собой на бал и держала на руках, как ребенка. Представили ее не первой (эта честь выпала дочери Пентошийского принца), но и не последней (завершала парад Генриетта Вудхалл, дочь рыцаря-помещика с островов Сосцы). Десница устроил так, чтобы Мириэлла прошла перед королем в конце первого часа: не слишком рано, чтобы его не обвинили в родственном предпочтении, и не слишком поздно, чтобы король не совсем еще утомился. Эйегон назвал Мириэллу по имени и сказал: «Рад вас видеть, миледи, и рад, что вам понравилась кукла». Десница, само собой, воспрял духом и уверился, что его хитроумный план принес желанные плоды.

Всё разрушили сестры короля, те самые двойняшки, коим Анвин Пек так тщился не дать взойти на Железный Трон. Примерно за десять девиц до конца, когда толпа значительно поредела, трубы внезапно возвестили о прибытии Бейелы Веларион и Рейены Корбрей. Двери распахнулись, и дочери принца Дейемона с дуновением холодного воздуха въехали в зал на вороных скакунах. Леди Бейела была беременна, леди Рейена еще не совсем поправилась после выкидыша, но схожи они были как никогда: обе в черных бархатных платьях, с рубином на шее, в плащах с трехглавым драконом Таргариенов.

Сир Марстон Уотерс загородил им дорогу и велел спешиться, однако леди Бейела полоснула его хлыстом по лицу со словами: «Мне может приказывать брат мой король, но не ты». У Железного Трона они остановили коней. Лорд Пек ринулся к ним узнать, что сие означает, но они уделили ему не больше внимания, чем какому-нибудь слуге. «Братец, – сказала леди Рейена, – мы привезли вам новую королеву».

Все так и ахнули. «Дейенера из дома Веларионов, – возвестил герольд, – дочь светлой памяти Дейерона Велариона и супруги его леди Хезел из дома Хартов, также покойной; воспитанница леди Бейелы из дома Таргариенов и Алина Дубового Кулака из дома Веларионов, лорда-адмирала, владетеля Дрифтмарка, лорда Высокого Прилива».

Муж Рейены лорд Корвин Корбрей подвел сиротку к Железному Трону. Мать ее умерла от зимней горячки, отец утонул на Ступенях вместе со своим кораблем «Верное сердце». Собственного его отца, сира Вейемонда, обезглавила Рейенира, но Дейерон примирился с Алином и умер, сражаясь за него. В белом шелке, мирийском кружеве, жемчугах, с блестящими в свете факелов длинными волосами и горящими щечками, Дейенера, всего шести лет, была так красива, что дух захватывало. В ней, как во всех отпрысках морского конька, сказывалась кровь Древней Валирии: волосы серебристые с золотыми искрами, глаза голубые, как летнее море, кожа безупречно белая, будто снег. «Она вся сияла, – рассказывает Гриб, – когда же она улыбнулась, певцы на галерее возрадовались, поняв, что им теперь есть кого воспевать». Увидев эту милую озорную улыбку, все невольно подумали: «Вот счастливое дитя, способное развеять тоску нашего короля».

Эйегон улыбнулся в ответ и сказал: «Вы прекрасны, миледи, я очень вам рад». В этот миг Анвин Пек наверняка понял, что проиграл. Последние девицы прошли перед троном должным порядком, но нетерпение короля чувствовалось так явно, что Генриетта Вудхалл плакала, делая реверанс. Когда она вышла, король подозвал своего маленького пажа и доверил ему честь объявить о своем решении. «Его величество берет в жены леди Дейенеру из дома Веларионов!» – звонко выкрикнул Гейемон Сребровласый.

Десница попался в собственные силки. Ему ничего не оставалось, как выслушать решение короля подобающим образом, но на завтрашнем малом совете он дал волю гневу. Выбрав в жены шестилетнюю девочку, «этот надутый мальчишка» насмеялся над целью своего брака, бушевал Пек. Пройдут годы, прежде чем это дитя созреет для супружеских обязанностей, не говоря уж о том, чтобы родить королю наследника, и судьба Железного Трона останется все такой же гадательной. Долг обязывает регентов уберечь короля от подобного безумства и женить его на девице детородного возраста.

«Скажем, на вашей дочери? – фыркнул Таддеуш Рован. – Ну уж нет». Другие регенты тоже не поддержали Пека и в кои веки пошли против его желания. На другой же день было объявлено о помолвке, и разочарованные девицы разъехались по домам.

Король Эйегон женился на леди Дейенере в последний день 133 года. Толпы, собравшиеся на улицах в честь радостного события, значительно поубавились по сравнению с днем свадьбы Эйегона и Джейегеры. Зимняя горячка унесла пятую часть населения, но тех, кто не побоялся метели и резкого ветра, новая королева очаровала: она так славно разрумянилась, и так мило махала горожанам, и так весело улыбалась им. Леди Бейела и Рейена, ехавшие сразу за королевскими носилками, получили свою долю народных восторгов, зато десница, на коего мало кто обращал внимание, был «мрачен как смерть».