Читать книгу "Любовные и другие приключения Джакомо Казановы, рассказанные им самим"

Как раз в ту минуту, когда я договаривался с сим последним о столь пагубной для меня продаже, в гостиницу вошел брат Стефано и сразу принялся хохотать как сумасшедший.

Я был поражен словно громом и просил лекаря оставить меня наедине с монахом.

Объясните мне, любезный читатель, как в подобных обстоятельствах не впасть в суеверие! Я ни минуты не сомневался в том, что брат Стефано выручит меня из беды, и кем бы он ни был послан, лучше всего покориться, ибо судьба избрала его, дабы сопроводить меня в Рим.

«Тише ходишь – здоровее будешь», – изрек монах, как только мы остались одни. Ему понадобилось пять дней на ту дорогу, которую я проделал за один, но он чувствовал себя лучше прежнего и не подвергся никаким неприятностям. По дороге он узнал, что секретарь венецианского посольства лежит больной в гостинице.

– Я захотел навестить вас, а теперь, поскольку вы уже в добром здравии, мы можем вместе двинуться в Рим. Чтобы сделать вам приятное, я согласен проходить в день по шесть миль. Забудем все – и скорее в путь.

– Это невозможно, я потерял кошелек и должен двадцать паоло.

– Мы найдем их во имя святого Франциска.

Он возвратился через час – и с кем бы вы думали? – с моим презренным приставом, который тут же сказал, что, если бы я объявил о своей должности, он непременно оставил бы меня в своем доме. «Я дам тебе сорок паоло, если ты устроишь мне покровительство твоего посланника. И ты должен написать в этом расписку».

Все совершилось за четверть часа – я получил деньги, расплатился с долгами, и мы со Стефано вышли.

Был лишь час пополудни, когда, приметив недалеко у дороги жалкий домишко, монах сказал: «До Коллефьорито еще очень далеко, нам лучше всего заночевать здесь». Я напрасно пытался убедить его, что тут будет совсем неудобно; все мои протесты были бесполезны, и пришлось уступить его желанию. В доме мы нашли дряхлого и тощего старика, валявшегося на куче тряпья, двух отвратительных женщин лет тридцати-сорока, трех совершенно голых детей, корову и гнусного пса, ни на минуту не перестававшего лаять. При виде сей очевидной нищеты корыстный монах не только не подал им милостыню, но, напротив, во имя святого Франциска напросился ужинать. Старик велел женщинам сварить курицу и достать бутылку, которую он хранил уже двадцать лет, но, едва произнеся это, закашлялся столь сильно, что едва не испустил дух. Монах подошел к нему и обещал скорое исцеление от святого Франциска. Из сострадания к их бедности я хотел идти в Коллефьорито один и дожидаться там брата Стефано, но женщины уговорили меня остаться. Через четыре часа принесли курицу, которая не поддалась бы и зубам волка, а в поданной бутылке оказался чистый уксус. Потеряв терпение, я схватил батикуло моего монаха и вынул оттуда все потребное для доброго ужина.

Мы все поели с отменным аппетитом, после чего нам устроили из свежей соломы две просторные постели, и уже в темноте мы улеглись. Не прошло и пяти минут, как монах закричал, что к нему легла женщина, и в тот же миг я почувствовал объятия другой. Хотя я отталкивал ее, бесстыдница не отступалась, и пришлось подняться. Тут на меня бросилась собака и загнала обратно на солому. Тем временем монах отбивался с криками и руганью, а пес яростно лаял, заглушая надрывный кашель старика. Наконец защищенный тяжелой одеждой Стефано вырвался из объятий мегеры, схватил свою большую палку и принялся колотить ею направо и налево. Одна из женщин закричала, после чего внезапно воцарилась тишина. Собака, которую он, несомненно, прикончил, уже не лаяла, не кашлял и старик. Дети спали, а женщины, испугавшись любезностей монаха, попрятались по углам. Остаток ночи мы провели в полном спокойствии.

Как только рассвело, я поднялся, и Стефано последовал моему примеру. Осмотревшись вокруг, мы с крайним удивлением обнаружили, что женщины исчезли, а старик лежит, не подавая признаков жизни, с синяком на лбу. Я указал на него францисканцу и выразил опасение, уж не убил ли он его. «Вполне может быть, – отвечал монах, – но сей грех был непреднамеренным». Затем он взял свой батикуло и страшно рассердился, найдя сей огромный карман совершенно пустым. Зато я был просто счастлив, ибо боялся, что женщины отправились за помощью, дабы схватить нас; исчезновение же нашей провизии успокоило меня, – несомненно, они просто спрятались, чтобы не отвечать за кражу. Я с живостию описал монаху всю опасность нашего положения, и мне удалось внушить ему достаточно страха, чтобы заставить убраться из этого места. Пройдя небольшое расстояние, мы повстречали возницу, направлявшегося в Фолиньо. Я убедил Стефано воспользоваться сей оказией, дабы отъехать как можно дальше. Добравшись до селения, мы позавтракали и без затруднений нашли крестьянина, который за сущую безделицу довез нас в Пизиньяно. Там один благочестивый человек предложил нам ночлег, и я спал, уже совершенно не опасаясь быть схваченным.

На следующий день мы рано пришли в Сполето, где у брата Стефано было два доброжелателя, и, чтобы не давать ни одному из них причины для ревности, он осчастливил обоих. У первого нас по-княжески потчевали обедом, а ко второму мы отправились на ночлег и ужин. Этот человек был богатым виноторговцем и отцом многочисленного семейства. Он угостил нас восхитительным ужином, в котором ничто не оставляло бы желать лучшего, если бы францисканец, уже зарядившийся во время обеда, не опьянел окончательно. Придя в таковое состояние, решил он получше угодить хозяину, выдумывая всякие пакости о том человеке, у которого мы обедали. Когда монах дошел до того, что назвал его вором, а его вина – подкрашенной водой, я опять не стерпел и сказал ему, что сам он первейший враль и мерзавец. Хозяин с хозяйкой успокаивали меня, приговаривая: «Ну как же нам не знать своего соседа!», но монах швырнул в меня салфеткой, и его пришлось увести спать и запереть на ключ в отдельную комнату.

Утром я встал пораньше и рассудил за лучшее уйти одному, но в это время явился проспавшийся Стефано и стал уговаривать меня не портить добрые отношения и не сердиться друг на друга. Оставалось лишь покориться судьбе, и мы отправились в путь. В Соме хозяйка таверны, женщина редкой красоты, угостила нас отменным обедом с восхитительным кипрским вином, которое привозили ей венецианские почтальоны в обмен на превосходные трюфели, кои они с выгодой продавали в Венеции. Я оставил у этой женщины частицу своего сердца.

Трудно описать мое негодование, когда в двух милях от Терни проклятый монах показал мне небольшой мешок с трюфелями, которые он в благодарность за гостеприимство украл у нашей очаровательной хозяйки. Он обобрал ее не менее чем на два цехина. Кипя гневом, я вырвал у него мешок и заявил, что полагаю своим долгом непременно возвратить похищенное. Однако негодяй отнюдь не хотел расставаться со своею добычею. Он бросился на меня, и началась настоящая потасовка. Фортуна не замедлила сделать свой выбор – монах замахнулся палкой, но я успел опрокинуть его в канаву и оставил валяться там. Возвратившись в Терни, я написал прекрасной трактирщице письмо с извинениями и отослал похищенные трюфели.

Из Терни я пешком добрался в Ортиколо, где остановился посмотреть красивый старинный мост, и затем возница за четыре паоло отвез меня в Кастель-Нуово, откуда я дошел до Рима. Я прибыл в сию древнюю столицу мира первого сентября, ровно в девять часов утра.

В кармане у меня было лишь семь паоло, и по этой причине ничто не привлекало моего внимания – ни красивый въезд в город у Порта-дель-Пополо[35]35
   Порта-дель-Пополо (ит. Porta del Popolo) – ворота стены Аврелиана в Риме, позже перестроенные папой Сикстом IV; получили свое название от церкви Санта-Мария дель Пополо.


[Закрыть], ни площадь того же имени, ни изукрашенные порталы храмов. Я сразу же направился к Монте-Маньянополи, где, согласно адресу, должен был найти своего епископа. Мне сказали, что он уже два дня как уехал и оставил для меня приказание следовать за ним в Неаполь. Назавтра туда отправлялась карета. Я не заботился осматривать Рим и оставшееся до отъезда время провел в постели. Моими спутниками оказались трое крестьян, и за все время я не сказал им и двух слов. Шестого сентября я был уже в Неаполе.

Выйдя из кареты, я тотчас же пошел по данному мне адресу – епископа там не оказалось. В монастыре францисканцев, куда я обратился за помощью, сказали, что он уехал в Марторано, но никто не мог ответить, оставил ли для меня епископ какие-нибудь указания. Так я оказался один в громадном городе, с восемью карлино[36]36
   Карлино (ит. carlino) – название итальянской золотой и серебряной монеты. Впервые золотой карлино был отчеканен в Неаполитанском королевстве во время правления Карла I Анжуйского, по имени которого и получил свое название.


[Закрыть] в кармане, без единого знакомства и не зная, где приклонить голову. Но судьба призывала меня в Марторано, и я был полон решимости добраться туда, тем более что оставалось преодолеть всего двести миль.

Несколько экипажей как раз отправлялись в Козенцу, но их хозяева, узнав, что я еду совсем без вещей, соглашались взять меня, лишь получив деньги вперед. Бесспорно, это была здравая предосторожность, но мне-то надобно было попасть в Марторано. Я решился идти пешком и, отбросив стыд, просить в пути пищу и ночлег, как это делал преподобный брат Стефано.

Прежде всего я устроил небольшую трапезу, истратив четверть своей наличности. Разузнав, что мне надо идти по Салернской дороге, я направился в Портичи и по прошествии полутора часов достиг сего места. Усталость уже давала знать о себе, и ноги, не советуясь с головой, привели меня прямо к трактиру, где я спросил комнату и ужин. Мне подали превосходное кушанье, а ночь я провел с величайшим удобством в прекрасной постели. Утром я сказал хозяину, что останусь обедать, и отправился осматривать королевский дворец. У входа ко мне подошел услужливого вида человек, одетый в восточный костюм, и предложил показать все достопримечательности дворца. Мое положение было таково, что я уже ни от чего не отказывался и посему с признательностью поблагодарил его.

Во время разговора я упомянул, что приехал из Венеции. На это он отрекомендовался уроженцем Занты, или, как он выразился, моим подданным. Понимая истинную цену его комплимента, я лишь слегка поклонился.

– У меня есть,– сказал он,– превосходный левантийский[37]37
   Левантийский (от фр. soleil levant – «восход солнца») – восточный, происходящий из стран восточной части Средиземноморья (Сирии, Иордании, Палестины, Израиля, Ливана).


[Закрыть] мускат[38]38
   Мускат (фр. muscat) – вино, изготавливаемое из мускатных сортов белого винограда.


[Закрыть], и я охотно уступлю его вам по сходной цене.

– Не отказываюсь. Но в мускатах я разборчив.

– И совершенно правы. У меня он самого лучшего качества, и, если вы почтите вашего покорного слугу, мы отведаем его за обедом.

– С величайшей охотой.

– Могу предложить вам также самос и цефалонийское[39]39
   Имеются в виду вина с греческих островов Самос и Кефалония.


[Закрыть]. Кроме того, у меня есть довольное количество разных минералов – купороса, киновари, сурьмы, а также сто квинталов ртути.

– И все это здесь?

– Нет, в Неаполе. Тут у меня только мускат и ртуть.

– Я возьму и ртуть.

Вполне естественное побуждение, а отнюдь не стремление обмануть толкает еще не привыкшего к бедности юношу упоминать в разговоре с богатым человеком о своих средствах, ибо он просто стыдится нужды. Во время беседы я вспомнил об амальгаме[40]40
   Амальгама (лат. amalgama) – жидкие или твердые сплавы ртути с другими металлами.


[Закрыть] ртути, свинца и висмута[41]41
   Висмут (ст.– нем. Weissmuth – «белая масса») – химический элемент, известный со времен инков. Из-за серой блестящей поверхности с розоватым отливом его часто путали со свинцом и серебром.


[Закрыть], дающей увеличение ртути на четверть. Я подумал, что если греку неизвестен сей способ, то можно будет извлечь из этого выгоду. Однако же прямо предложить ему мой секрет для покупки казалось мне чересчур неловким. Надо поразить его чудесным увеличением ртути, и тогда дело будет сделано. Обман – это порок, но честную хитрость можно почитать за осмотрительность разума. Конечно, подобная добродетель сходна с мошенничеством, и поэтому тот, кто при нужде не умеет пользоваться ею с благородством, заслуживает лишь презрения.

Осмотрев дворец, мы вернулись в трактир. Грек пригласил меня к себе и велел поставить два прибора. В соседней комнате я увидел большие бутылки муската и десятифунтовые сосуды с ртутью. Я уже решился, как мне действовать, и попросил моего нового знакомца продать одну бутыль ртути. Договорившись о часе обеда, грек отправился по своим делам, а я унес ртуть к себе и пошел к аптекарю купить по два с половиной фунта свинца и висмута. Затем я возвратился и приготовил свою амальгаму.

Мы весело отобедали, грек был очень доволен, что его мускат чериго[42]42
   Чериго (ит. сerigo) – вероятно, это вино изготовили на греческом острове Китира (Кифера), чье второе название было Чериго.


[Закрыть] пришелся мне по вкусу. Между прочим он спросил, зачем я покупаю ртуть. «Вы можете узнать это, придя в мою комнату», – отвечал я. Он последовал за мною и увидел свою ртуть, разлитую в две бутылки. Тут же у него на глазах я наполнил его прежний сосуд, и он был чрезвычайно поражен тем, что у меня осталась еще четверть сего количества. Я лишь рассмеялся его удивлению. Потом, позвав слугу, велел пойти к аптекарю и продать мою ртуть. Через минуту слуга возвратился и подал мне пятнадцать карлино. Я возвратил ошеломленному греку его бутыль со ртутью, поблагодарил за доставленную возможность получить лишние деньги и не забыл сказать, что завтра утром уезжаю в Салерно. «Но сегодня мы сможем вместе поужинать?» – спросил он.

Мы отправились прогуляться к Везувию и беседовали о тысяче предметов, однако про ртуть не было сказано ни слова. Все же грек казался чем-то озабоченным. За ужином он сказал, что я вполне могу остаться еще на день и заработать сорок пять карлино на остальных трех бутылях. Я ответил ему с чувством, что не нуждаюсь в деньгах и проделал сей опыт единственно из желания позабавить его.

– В таком случае вы должны быть очень богаты.

– Нет, я работаю над получением золота, а это нам дорого обходится.

– Значит, вы не один?

– Да, вместе с дядюшкой.

– А зачем вам добывать золото? Вполне достаточно и ртути. Скажите, ради бога, можно ли многократно увеличивать ее объем?

– К сожалению, нет. Если бы это было так, я обладал бы неисчерпаемым источником богатств.

Заплатив хозяину за ужин, я велел найти мне к завтрашнему утру экипаж с двумя лошадьми, чтобы ехать в Салерно. Потом поблагодарил грека за превосходный мускат и спросил его адрес в Неаполе, присовокупив, что через две недели мы встретимся снова, поскольку мне совершенно необходимо купить у него бочонок чериго.

На этом мы простились, и я отправился спать, вполне удовлетворенный своим дневным доходом и нимало не сомневаясь, что грек после бессонной ночи явится завтра покупать мой секрет. Во всяком случае, на первое время у меня теперь были деньги, а в будущем Провидение не могло не позаботиться обо мне.

Как я предполагал, грек был у меня с первыми лучами солнца, и я пригласил его выпить со мною кофе.

– С величайшим удовольствием, но не согласитесь ли вы, синьор аббат, продать мне ваш секрет?

– Когда мы встретимся в Неаполе…

– А зачем откладывать?

– Меня ждут в Салерно, да и секрет стоит немало. К тому же я почти не знаю вас.

– Это не причина. Здесь мне открыт кредит, и я могу заплатить наличными. Сколько вы хотите?

– Две тысячи унций[43]43
   Унция (лат. uncia, от unus – «один») – единица измерения веса, равная приблизительно 28 г; тройская унция, используемая для взвешивания драгоценных металлов, равнялась 31,1 г.


[Закрыть].

– Согласен, но при условии, что я сам произведу увеличение моих тридцати фунтов с помощью тех веществ, которые вы укажете.

– Их здесь нет, только в Неаполе…

– Но если это металлы, достаточно поехать в Торре-дель-Греко, и там все найдется.

– А вас хорошо знают в Торре-дель-Греко? Мне не хотелось бы понапрасну терять время.

– Ваше недоверие обижает меня.

С этими словами он взял перо и, написав записку, подал ее мне. В ней значилось: «Выдать предъявителю сего пятьдесят унций золотом и отнести на счет Панагиоти».

Он сказал, что банкир живет в двухстах шагах от гостиницы, и настаивал, чтобы я самолично отправился к нему. Я не заставил долго упрашивать себя и получил пятьдесят унций. Возвратившись, я выложил деньги на стол и согласился ехать в Торре-дель-Греко, где мы завершим все дела. У него был собственный экипаж с лошадьми, он велел закладывать и уговорил меня взять деньги. Когда мы приехали, он написал мне в должной форме обязательство выплатить две тысячи унций после того, как получит от меня рецепт увеличения ртути на четверть без ухудшения ее чистоты, такой же, что и купленная у меня в Портичи.

После сего я назвал ему свинец и висмут, и мой грек сразу же отправился куда-то проделать сию манипуляцию собственными руками. Возвратился он к вечеру с печальным лицом:

– Я все испытал, однако ртуть получается не чистая.

– Но она совершенно такая же, что и в Портичи, – в обязательстве об этом говорится вполне ясно.

– Там записано: «без ухудшения ее чистоты». Однако, согласитесь, ведь этого же нет. Во второй раз она уже не поддается увеличению.

– Вы знали об этом. Если мы обратимся в суд, вы проиграете, но тогда секрет мой станет всем известен. Я не думал, что вы, сударь, способны так обмануть меня.

– Синьор аббат, я никогда еще никого не обманывал.

– Но разве вы не узнали от меня секрет? В Неаполе будут смеяться, а адвокаты неплохо заработают на этом деле. Я просто глупец, что доверился вашим обещаниям. Вот ваши пятьдесят унций, они мне не нужны.

Вынимая деньги, я умирал со страха, что он возьмет их, но грек ушел, даже не притронувшись к ним. Возвратился он вечером, однако мы сели за разные столы, хотя и в одной комнате,– война была объявлена. Впрочем, я не сомневался, что все кончится миром. Мы не сказали друг другу ни слова, но на следующее утро, когда я собирался ехать, он явился ко мне и на повторное мое предложение взять обратно пятьдесят унций сказал, что, напротив, я должен принять еще пятьдесят, но возвратить ему вексель[44]44
   Вексель (нем. Wechsel – «обмен») – ценная бумага, которая подтверждает обязанность одной стороны передать деньги другой стороне. Появившись в Европе в Средневековье, первоначально служил для денежного обмена, во времена Казановы являлся популярным платежным средством.


[Закрыть]. Мы принялись убеждать друг друга, и по прошествии двух часов я сдался. Обедали мы уже вместе, как добрые друзья. При расставании он дал мне записку на свой склад в Неаполе для получения бочонка муската и подарил бритву с серебряной ручкой в роскошном футляре. Мы простились с наилучшими чувствами и совершенно удовлетворенные друг другом.

Приехав в Салерно, я провел там два дня, занимаясь пополнением своего гардероба и покупкой необходимых вещей. С сотнею цехинов в кармане я испытывал немалую гордость своим подвигом, в коем, как мне казалось, никто не мог упрекнуть меня. Чувствуя себя свободным и с достаточными средствами, чтобы явиться перед епископом в пристойном виде, а не как нищий, обрел я прежнюю свою веселость.

Из Салерно я выехал в обществе двух священников, которые направлялись по делам в Козенцу. Сто сорок две мили мы проделали за двадцать два часа. Достигнув сей калабрийской столицы, я на следующий день нанял небольшую повозку и продолжал путь в Марторано, с удивлением глядя на страну, в которой, несмотря на щедрость природы, была видна лишь самая крайняя бедность.

Я застал епископа Бернардо ди Бернарди сидящим за бедным столом и занятым бумагами. Согласно обычаю, я встал на колени, но он вместо благословения поднялся и заключил меня в свои объятия. Его чрезвычайно огорчил мой рассказ о том, как в Неаполе я не мог получить никаких сведений, но, узнав, что у меня нет никаких долгов, а здоровье в самом лучшем состоянии, он успокоился. Затем епископ усадил меня и велел слуге поставить третий прибор. В нашей трапезе участвовал еще священник, который, судя по его немногим словам, был величайшим невеждой. Его преосвященство занимал просторный, но дурно построенный дом, находившийся к тому же в плачевном состоянии. Обстановка была настолько скудной, что для моей постели бедный епископ оказался вынужден уступить мне один из своих матрасов! Обед просто испугал меня, чтобы не сказать большего. В остальном монсеньор был человеком недюжинного ума и, что еще ценнее, безупречной честности. К моему величайшему удивлению, его епархия, как он сказал, приносила ему лишь пятьсот дукатов в год, да еще, к вящему несчастью, у него было шестьсот дукатов долга. Он со вздохом добавил, что может радоваться только избавлению от когтей монахов, преследования коих были для него в течение пятнадцати лет истинным чистилищем. Его признания ужаснули меня. Я понял, что здесь отнюдь не земля обетованная и я буду ему лишь в тягость. Сам он также был огорчен, что не может предложить мне ничего лучшего.

Я полюбопытствовал, есть ли у него хорошие книги или общество образованных и благородных людей, среди которых можно с приятностью провести несколько часов. Он улыбнулся и отвечал, что во всей епархии нет положительно ни одного человека, умеющего писать без ошибок, а тем паче со вкусом или понятиями относительно изящной литературы; нет ни одной настоящей библиотеки, и никто не интересуется даже газетами. Однако же он обещал мне, что мы будем вместе упражняться в словесности, как только получатся заказанные в Неаполе книги.

Вполне возможно, это и не было пустым мечтанием, но как без хорошей библиотеки, без избранного кружка, без соревновательства и литературной переписки обосновываться в подобном месте, имея от роду всего восемнадцать лет? Добрый епископ, видя мою задумчивость и почти уныние от сей картины предстоящей жизни, почел своим долгом ободрить меня и уверил, что сделает все от него зависящее, дабы составить мое счастие.

На следующий день епископ должен был служить в соборе, и я мог увидеть всех духовных лиц, а также прихожан, заполнивших храм. Сие зрелище побудило меня окончательно решиться покинуть эту печальную страну. Казалось, я попал в стадо животных, рассерженных одним только моим видом. Сколь безобразны женщины! Какой тупой и грубый вид у мужчин!

Возвратившись в епископский дом, я заявил доброму прелату, что не чувствую призвания окончить здесь свои дни мученической смертью. «Благословите меня и отпустите с миром. А еще лучше – уйдем вместе, и, обещаю вам, мы непременно найдем счастье», – закончил я.

Предложение мое заставило его рассмеяться, и весь день смех еще несколько раз овладевал им. Но если бы он согласился, то не умер бы через два года во цвете лет. Этот честный человек понимал, насколько основательно мое отвращение, с сожалением признавая, что напрасно завлек меня сюда. Он считал себя обязанным обеспечить мое возвращение в Венецию, но, не располагая средствами и не зная, что я при деньгах, обещал лишь направить меня к одному горожанину в Неаполе, у которого я получу шестьдесят дукатов и смогу возвратиться в свое отечество. Я с благодарностью принял его вспомоществование и, поспешно достав из чемодана красивый футляр с подаренной греком бритвой, поднес оный епископу, прося принять в качестве сувенира. Лишь с величайшим трудом мне удалось уговорить его, поскольку сей прибор стоил как раз шестьдесят дукатов. Он уступил лишь после моей угрозы остаться. Епископ дал мне весьма лестное письмо к архиепископу в Козенцу с просьбой отправить меня в Неаполь. Так я и покинул Марторано, пробыв в нем лишь шестьдесят часов и сожалея об оставшемся там епископе, который со слезами на глазах посылал мне вослед тысячу благословений.

Архиепископ Козенцы, человек умный и состоятельный, поселил меня в своем доме. За столом я с горячностью восхвалял марторанского владыку, но не пощадил его прихожан, а заодно и всю Калабрию, причем с такой язвительностью, что архиепископ не мог удержаться от смеха, равно как и его гости, в числе которых были две дамы, украшавшие своим присутствием нашу трапезу.

Козенца – это город, где порядочный человек может найти для себя развлечения, поскольку там есть богатая знать, красивые женщины и достаточно сведущие люди, получившие образование в Неаполе или Риме. Я уехал оттуда на третий день с письмом архиепископа к знаменитому Дженовези.

Пятеро моих спутников с виду были похожи не то на корсаров, не то на записных грабителей. Посему я старался не показать им, что обладаю полным кошельком, и все время спал не раздеваясь – необходимая предосторожность в подобной стране.

Я прибыл в Неаполь 16 сентября 1743 года и не замедлил доставить по адресу письмо марторанского епископа, которое предназначалось синьору Дженнаро Поло в приходе Св. Анны. Этот человек, единственной обязанностью которого было вручить мне шестьдесят дукатов, прочтя письмо, объявил, что готов принять меня к себе в дом, дабы познакомить со своим сыном, также интересовавшимся поэзией. После обычных церемоний я согласился и, приказав доставить мой чемодан, устроился под сим гостеприимным кровом.

* * *

Заметив желание моих новых друзей доставить мне честь быть допущенным к руке Ее Величества Королевы, я поспешил ускорить приготовления к отъезду, поскольку, вне всякого сомнения, королева стала бы расспрашивать меня и пришлось бы сознаться, что я покинул бедного епископа и сбежал из Марторано. Помимо того, сия государыня знала мою матушку и могла бы сказать, что она теперь в Дрездене, а это было бы крайне неприятно дону Антонио, и вся изобретенная мной генеалогия оказалась бы повергнутой. Посему я счел за лучшее воспользоваться удобным случаем и уехать. На прощание дон Антонио подарил мне прекрасные золотые часы и вручил письмо к дону Гаспаро Вивальди, которого почитал лучшим своим другом. Дон Дженнаро отсчитал мои шестьдесят дукатов, а сын его просил писать ему и поклялся мне в вечной дружбе. Все провожали меня до самой кареты и, проливая вместе со мной слезы, напутствовали благословениями и добрыми пожеланиями.