Читать книгу "Фосфоресценция. О том, что нас поддерживает, когда мир окутывает тьма"

Глава 4. Синдром дефицита природы: о биофилии

Жители планеты, где нет цветов, решили бы, что на Земле, где цветы на каждом шагу, мы, наверное, с ума сходим от радости.

Айрис Мердок. Честный проигрыш

Мы связаны с Землей узами, о которых едва ли догадываемся. В 1984 году американский биолог Эдвард Уилсон придумал термин «биофилия», обозначающий врожденную любовь к миру природы, которую он считал неотъемлемым свойством человеческих существ. Немецкий социолог Эрих Фромм определял ее как «страстную любовь к жизни и ко всему живому». Уилсон выдвинул предположение, согласно которому «врожденная эмоциональная связь людей с другими живыми организмами» имеет генетическую основу и хранится в генетической памяти. С тех пор ученые пытаются проверить данную теорию. Что бы ни лежало в ее основе, неизбывную тягу к природе, присущую человеческим существам, отрицать невозможно.

* * *

Флоренс Уильямс, автор бестселлера «Природа как лекарство. Почему природа делает нас счастливее, здоровее и креативнее» (The Nature Fix: Why Nature Makes Us Happier, Healthier and More Creative), утверждает, что в результате «повального отторжения природы» мы утратили куда больше, чем нам кажется. «Да, мы занятые люди, – пишет Флоренс. – У нас масса обязанностей. Но, вдобавок к этому, мы столкнулись с массовой поколенческой амнезией, обусловленной урбанизацией и цифровизацией». Сегодня все публичные обсуждения отмечены уродливой злостью, питаемой одиночеством толпы: мы не можем сконцентрироваться на лицах напротив нас; ходим ссутулившись по улице, таращась в экраны телефонов; возвращаемся домой, выходим в интернет и жалуемся, яростно спорим или забрасываем оскорблениями незнакомцев, которым кивнули в метро всего пару часов назад.

Как пишет в своей книге «Потерянные связи. Реальные причины депрессии и ее неожиданные решения» (Lost Connections: Uncovering the Real Causes of Depression – and the Unexpected Solutions) Йоханн Хари, психологические эффекты отрезанности от мира природы признаются лишь последние лет пятнадцать. Данное состояние получило название «синдром дефицита природы». И только сегодня мы начинаем активно исследовать и изучать преимущества погружения в природу.

Ученые по всему миру проводят многочисленные исследования по оценке психологической и физической пользы от пребывания на природе, при условии задействования всех пяти органов чувств. Они отправляют испытуемых на прогулки в лесах, парках, хвойных насаждениях или садах с деревьями киви. Опрыскивают ароматом кедрового дерева в лабораториях. Завязывают глаза, после чего дают пощупать сперва алюминиевые листы, а затем настоящие листья или настоящие и искусственные цветы. И все это при непрерывном измерении частоты сердцебиений, уровня кортизола в слюне, уровня глюкозы в крови, кровяного давления, гемоглобина, качества сна, настроения, чувство комфорта и расслабленности, а также массу всяких других показателей.

Полученные результаты потрясли меня.

Если вкратце, взаимодействуя с солнечным светом, деревьями, водой или даже просто глядя на зеленые листья, мы становимся счастливее, здоровее и сильнее. Те, кто живет среди зелени, отличаются большей энергичностью и целеустремленностью, а возможность видеть зеленые массивы связывают со сниженной тягой к алкоголю, сигаретам и вредным продуктам. Чем ближе к природе мы живем, тем лучше, и даже наличие зеленых растений в доме – уже большой плюс. Исследование 2019 года, в котором участвовало ни много ни мало 90 тысяч человек, показало, что детство, проведенное среди растений, снижает риск психиатрических заболеваний в юности и взрослом возрасте. Пятнадцатиминутная прогулка в городском парке помогала японским мужчинам снять стресс; после семнадцатиминутной прогулки мужчины становились «более расслабленными, естественными, активными» и менее тревожными, уставшими и нервными. Переезд в более зеленые районы избавляет от депрессии. Жители домов с большим количеством садов и растений отличаются меньшей агрессивностью, большей дисциплинированностью и, согласно результатам чикагского исследования, посвященного социальному жилью, более высокой концентрацией внимания. В парках улучшается настроение. Дети, много времени проводящие на природе, демонстрируют более высокие академические успехи.

Это совсем молодая наука, соответственно, объем выборки слишком мал. Остается еще много вопросов касательно переплетения причинно-следственных связей и корреляций. Однако неизменность результатов независимо от места, группы, подхода и условий поражает. В ходе исследования с участием почтовых работников было установлено, что те из них, кто ежедневно хотя бы какое-то время находился на солнце, демонстрировали намного более высокую продуктивность (до 16 процентов). Наблюдение за студентами показало, что у тех, чьи комнаты в общежитии выходили на зеленые насаждения, отмечались более высокие когнитивные функции, чем у тех, у кого такого вида не было. Исследование, проводившееся в государственной тюрьме Южного Мичигана, выявило, что те (50 процентов) заключенные, чьи камеры выходили на деревья, на 24 процента реже страдали от умственных или физических заболеваний, чем те, из чьих камер были видны лишь кирпичные стены.

Пациенты больниц, у которых из окна палаты были видны деревья или кусты, быстрее шли на поправку после операций, чем те, кто мог смотреть только на стены. Они в два раза меньше просили болеутоляющие таблетки и в два раза реже вызывали медсестер. Данное исследование, проведенное в 1984 году Роджером Ульрихом, подтолкнуло многие больницы высаживать «целительные сады».

Одно канадское исследование обнаружило, что наличие десяти или более деревьев в городском квартале «улучшает самооценку здоровья, сравнимую с повышением годового личного дохода на 10 тысяч долларов». Что еще лучше, «благодаря наличию дополнительных одиннадцати деревьев в городском квартале уменьшение кардиометаболических состояний сопоставимо с повышением годового личного дохода на 20 тысяч долларов». В другом исследовании люди, выходящие из парка, с большей готовностью оказывали помощь прохожему, чем те, кто только входил в парк.

Доступно об этом высказалась Флоренс Уильямс: «Чем больше природы, тем лучше ваше самочувствие».

* * *

Более столетия назад Флоренс Найтингейл интуитивно понимала, что растения и сады обладают терапевтическими свойствами. В своей новаторской книге «Записки об уходе» (Notes on Nursing), написанной в 1859 году, она подчеркивает свою убежденность в том, что пациенты быстрее идут на поправку, если получают возможность смотреть на красоту, яркие цвета и разнообразные предметы или хотя бы иметь красивый вид из окна:

«Мне доводилось видеть (и убедиться в этом во время собственной болезни), как при лихорадке самые тяжелые страдания испытывали пациенты, не имеющие возможности выглянуть из окна. Им оставалось лишь рассматривать сучки в древесине. Никогда не забуду радостного чувства, которое замечала на лицах больных при виде пестрого букета. Точно так же припоминаю, что когда я сама была больна, то после получения букета полевых цветов мое выздоровление начало быстро продвигаться вперед.

Отнюдь не следует думать, что разнообразие имеет только духовное влияние, а его значение для тела ничтожно. Это ошибочное суждение: хотя до сих пор не выяснено, какое, собственно, непосредственное действие на организм имеют форма, цвет, яркость, блеск и пр., но не подлежит сомнению, что все они не только косвенно, но и непосредственно воздействуют на состояние нашего организма».

Немудрено, что подавляющее большинство пионерских исследований на тему противодействия природы темным сторонам урбанизации проводилось в самом крупном городе мира – Токио. На сегодняшний день население городской агломерации Токио составляет 37 миллионов человек. В 1980-х годах осознание японцами целебной силы природы повлекло за собой активное внедрение практики синрин-йоку, то есть купания в лесу. Основанное на древних практиках буддизма и синтоизма, купание в лесу представляет собой разновидность превентивной медицины, предполагающей погружение в природу с задействованием всех органов чувств. В последнее время оно получило широкое распространение и на Западе.

Доктор Кинг Ли, иммунолог из медицинской школы Ниппон города Токио, проводил исследования в этом направлении. Его книга «Синрин-йоку. Искусство и наука купания в лесу» (Shinrin-Yoku: The Art and Science of Forest-Bathing) приглашает читателей окунуться в природу. В 2010 году Ли обнаружил, что после визита в лес увеличивается численность и активность клеток, поддерживающих иммунитет. Их повышенный уровень сохраняется в течение месяца. При этом на аналогичные прогулки в городской среде те же самые клетки никак не реагируют. Исследования также показали, что купание в лесу оказывает положительное воздействие на сердечно-сосудистую систему, в особенности в случае гипертензии и ишемической болезни сердца; дыхательную систему, включая облегчение состояния при аллергиях; а также душевное здоровье за счет снятия тревожности и депрессивных состояний (и даже синдрома дефицита внимания и гиперактивности) и пробуждения благоговения, что, в свою очередь, способствует развитию благодарности и самоотдачи. Сидя в своем маленьком опрятном кабинете в Токио, доктор Ли рассказывал мне, что к нему регулярно обращаются люди, страдающие от «синдрома дефицита природы», которые пытаются найти лекарство от непонятной им проблемы: беспокойство, тревожность, грусть. Доказано, что отдых в лесу – и это немаловажный момент – помогает избавиться от зацикленности на собственных мыслях и переживаниях. Страстность этого человека сразу бросается в глаза: наука систематически подтверждает его внутренний голос, и сегодня его без конца приглашают выступать с лекциями по всему миру.

Непрерывно ведущиеся мировые исследования снова и снова доказывают пользу погружения в природу. В 2017 году в ходе метаанализа оценивались 64 исследования, опубликованные в период с 2007 по 2017 годы. Авторы подчеркивали необходимость использования лонгитюдного метода, но получили убедительные доказательства того, что время на природе снимает напряжение, включая техногенный стресс. Лесное купание помогло датским солдатам с посттравматическим расстройством; корейцам, перенесшим инсульт или страдающим от болей в шее или хронической боли; шведским пациентам с деменцией; китайским гипертоникам; израильским ученикам, имеющим трудности в обучении; японским диабетикам и раковым больным; офисным работникам из Флориды, испытывающим сильный стресс; литовцам с сердечными заболеваниями; американским пенсионерам в состоянии депрессии.

В ходе одного исследования корейских пациентов, госпитализированных с депрессией, сеансы психотерапии, проводимые в лесу, показали заметно более положительные результаты по сравнению с больничной терапией. В другом исследовании отмечалось облегчение тяжелой формы депрессии у алкоголиков. Благотворный эффект на здоровье не зависел от возраста – от детского ожирения (исследование с участием 7000 детей из Индианаполиса обнаружило более низкий число случаев ожирения в зеленых районах) до долголетия у взрослых (исследование в Токио с участием 3000 человек старше семидесяти пяти лет выявило, что смертности препятствовали «зеленые прогулочные тропинки и насаждения» независимо от возраста, пола, семейного положения, социально-экономического статуса или изначального состояния здоровья). Природная терапия помогла существенно снизить пульс у тревожных японок и кровяное давление у японцев среднего возраста. Плюс к этому у представителей обоих полов фиксировалось улучшение сна. Анализ слюны студентов показал, что они успокаиваются и расслабляются, просто сидя и глядя на лес.

Авторы метаанализа, проводимого в 2017 году, писали:

«В контексте физиологии значимые результаты эмпирических исследований указывают на снижение частоты сердечных сокращений и кровяного давления, а также более расслабленное состояние у участников, находящихся на природе… Представленный подробный обзор доказывает и поддерживает растущее понимание положительного эффекта природы на здоровье (например, снижение стресса и общее хорошее самочувствие). Сюда относится непосредственное нахождение на природе, просмотр видеоматериалов с изображением природных сцен, контакт с растительностью и цветами в помещениях и развитие городских зеленых зон в крупных городских агломерациях по всему миру. Для демонстрации целебного и оздоровительного эффекта нами использовались не только надежные и валидные психометрические, но и физиологические параметры».

Они также пришли к выводу об «очевидности пользы лесного купания для сердечно-сосудистой системы независимо от возраста, пола, социально-экономического статуса или прежних контактов с природой».

Надо отметить, что у описанных исследований имеются недостатки. Небольшие объемы выборки; в большинстве случаев происходит оценка лишь краткосрочных единичных контактов с природой. Многие испытуемые – молодые здоровые студенты мужского пола. В связи с этим возникает необходимость в рандомизированных контролируемых экспериментах. Зачастую не учитывается влияние физической активности, хотя многие исследования сравнивают одинаковый уровень активности – преимущественно ходьбы – в городах и лесах. Изученные эффекты краткосрочны: продолжительность пользы пока не установлена. Остается еще много вопросов касательно определения зеленых зон, какие конкретно контакты и какой длительности необходимы, следует ли обязательно находиться на природе или можно просто сосредоточиться на ней. Однако результаты, указывающие на улучшение настроения, неоспоримы, и, как указывал Фрэнсис Минг Куо из Иллинойского университета, опираясь на доказательства, логично предполагать, что «имеет значение совокупное воздействие; полезны все формы воздействия, чем зеленее, тем лучше». Особенно в суровой и агрессивной городской среде.

* * *

Около десяти лет наблюдалась мировая тенденция переселения из сельских районов в города, и численность городского населения начала перевешивать сельских жителей. Сегодня около 55 процентов людей проживают в городах: немыслимый курс, переломить который пока не получилось. По прогнозам ООН, к 2050-м годам более двух третей населения Земли будут проживать в городах, и этот показатель будет еще выше в развитых странах. Из всех неизвестных последствий мы можем быть уверены в одном: скоро все больше и больше людей будут лишены общения с природой, проводя дни и месяцы, не видя зелени, водной синевы или непрерывной линии горизонта. Как следствие этого, нас ожидают неустановленные боли или беспокойство.

Как это скажется на нашей психике? Если кратко, мы пока не знаем до конца, однако первые признаки уже очевидны, а доказательств становится все больше. Урбанизацию уже связывают с психическими заболеваниями, хотя точные причины пока не выявлены. На подсознательном уровне мы испытываем дискомфорт, оторвавшись от природы. Мы с готовностью платим деньги за приложения, которые блокируют доступ к Wi-Fi, ищем в интернете уединенные курорты, где от нас требуется выключить все мобильные устройства и созерцать холмы, деревья или звездное небо, пока мы пытаемся унять привычное подергивание рук.

* * *

Фредерик Ло Омстед прекрасно понимал человеческую потребность в природе, к величайшему счастью всех, кому когда-либо довелось жить в Нью-Йорке, одном из крупнейших блестящих мегаполисов мира c невообразимой концентрацией людей, мечтаний, освещенных деревьев, крыс и на удивление огромных куч мусора. В 1865 году талантливейший ландшафтный дизайнер, убежденный сторонник идеи, что парки должны быть одинаково доступны всем слоям общества, писал: «Научно доказано, что периодическое созерцание природных сцен впечатляющего характера… благоприятно для здоровья и бодрости людей и особенно для здоровья и силы их интеллекта». На самом деле, высказываемая им идея была на тот момент не столько научным фактом, сколько интуитивной догадкой – но Олмстед был прав.

Его размышления легли в основу концепции Центрального парка, зеленого оазиса в густонаселенном Нью-Йорке. Там играют дети, люди катаются на скейтах, танцуют, бегают, ездят на велосипедах, гуляют с собаками, устраивают пикники, влюбляются и расстаются. Я до сих пор с тоской вспоминаю Центральный парк, этот огромный зеленый массив со скалой и прудом, являвшийся неотъемлемой частью всей моей десятилетней жизни в этом городе, мой второй дом. В Нью-Йорке я впервые влюбилась – в светловолосого мальчика по имени Алекс. Тогда моя семья жила в городке Рай. Там в возрасте восьми лет вместе с подругой Эрикой я написала пьесу под названием «Поддельные юбки». В ней рассказывалось о группе женщин, печатающих деньги. Там в возрасте десяти лет я убежала из дома, а намного позднее обручилась, в легкомысленном вихре коктейлей, полетов на вертолете и прогулок по парку – тогда он был весь увешан оранжевыми флагами по задумке художника Христо. В Нью-Йорке я родила сына, в больнице, затесавшейся между высокими небоскребами, и работала в новостном журнале на юго-западном углу Центрального парка.

После переезда обратно в Австралию я скучала по многим вещам: идеальным бейглам, запаху горячего арахиса в сахаре и жареных каштанов, непристойному свисту пара в метро, толщине воскресного номера New York Times, различным мероприятиям с участим мыслителей и писателей, соблазнительности Бродвея, зеркально одинаковым барам, красным кожаным диванчикам в ресторанах, недорогим питейным заведениям Ист-Виллидж и Вест-Виллидж. Трумен Капоте говорил: «Я люблю Нью-Йорк; хотя он и не мой, как должно быть твоим хоть что-нибудь: дерево, улица, город – в общем, то, что стало твоим, потому что здесь твой дом, твое место». Я чувствую то же самое. Нью-Йорк не принадлежит мне или любому другому из тысячи экспатов с вытаращенными глазами, дивящихся на дерзкие очертания зданий. Но во многом я принадлежу ему.

Больше всего я люблю Центральный парк, и я буду вечно благодарна дальновидному Олмстеду и его коллеге Калверту Воксу за подаренное мне, матери маленьких детей с выматывающей работой и пашущим как вол мужем, удивительное спокойствие среди шума городских джунглей, гудящих машин, криков, рекламных лозунгов, искаженных в дешевых громкоговорителях, непрерывных сигналах пешеходных переходов. Я жила в Верхнем Вест– Сайде, за унитарианской церковью, которая проводила крещение для собак и котов и выходила прямо на парк. На работу я добиралась пешком с Западной 76-й до 59-й, поэтому каждый день пересекала парк, захватывая кусок Овечьего луга, и выходила на Колумбус-серкл. Начав собирать материал для книги про королеву Викторию, я частенько ходила через парк, мимо мшистого зеленого Черепашьего пруда и замка Бельведер, в Библиотеку нью-йоркского общества.

Иногда я каталась на велосипеде, выбирая несложные веломаршруты и усадив детей в большие кресла позади себя. Иногда часами гуляла с друзьями вокруг водохранилища имени Жаклин Кеннеди-Онассис, без умолку болтая под неспешное журчание воды. Помню, как с близкой подругой прошли через парк от пересечения Пятой авеню и 50-й до 80-й улицы, смеясь и размахивая большими пакетами с обувью, купленной на распродаже в Saks. Золотые листья – предвестники осени – тихо падали вокруг нас, и нам казалось: мы в зачарованном лесу. Осенью из окна офиса я наблюдала, как деревья окрашивались в оранжевый, а затем красный цвет. Когда зима раздевала их догола, каждая сторона парка могла видеть противоположную: запад смотрел на восток с его дорогими магазинами и особняками миллионеров, поблескивающих через умиротворенное пространство.

В Центральном парке я сидела на скамейках, расставленных вдоль дорожек для катания на лошадях, и кормила сына – веселого младенца, который нуждался только в молоке и ласке. Я прикрывала грудь лоскутом материи, чтобы не смутить ньюйоркцев – здесь женщины редко кормят грудью в общественных местах, – но практически всегда прохожие на меня пялились. Я устраивала дни рождения дочери в покрытых пышной растительностью маленьких лощинках, где на неровной траве были неуклюже разложены пирожные-корзиночки. На одном из таких праздников она стащила с себя одежду и качалась в грязи с гигантским надувным жирафом, которого ее крестный привез из Трибеки на крыше такси.

Когда мы жили на Манхэттене, я частенько мечтала о том, чтобы летом дети могли бегать босиком не только в городских парках, а не жарились, как яичница, на грязных, дымящихся тротуарах, не видели крыс, откашливающих яд на углу нашей улицы, не ходили мимо гор воняющего мусора, не страдали от необъяснимых респираторных вирусных инфекций, которые так часто поражают детей, особенно в Нью-Йорке. Я хотела, чтобы они узнали страну бескрайней воды, огромного неба и красной почвы. Но по возвращении в Австралию мне хотелось, чтобы дети узнали, что такое Рождество в Нью-Йорке, вдыхали аромат сосен, прислоненных к фонарным столбам, прогуливались по Пятой авеню, а их лица освещала пантера, ползущая по магазину Cartier, и ряды деревьев, обернутые крошечными мерцающими глобусами. Я представляла, как они прижимают носы к витринам магазинов и захлебываются от восторга при виде огромного йети в Saks, мальчика, блуждающего в хрустальном лесу, в Macy’s и Санты, рулящего гондолой, в Bloomingdale’s.

Но особенно мне хотелось и до сих пор хочется, чтобы они узнали, что такое снег, стремительный спуск на салазках, от которого бешено бьется сердце, по грязным белым холмам, приглушенные завывания внезапно налетевшей вьюги и вид Центрального парка, покрытого скользким льдом. Самые волшебные моменты в парке приходились на раннее утро после ночного снегопада, когда еще никто не притащил санки, все вокруг дышало умиротворением и неописуемой красотой, а мои следы первыми разрушали белую снежную гладь. На прогулки я брала с собой нашего старого шоколадного лабрадора Хьюго – ему позволялось бегать без поводка до девяти утра, так что он радостно и неуклюже носился, как огромный щенок, хватая зубами белый порошок, зарываясь в большие хрустящие сугробы.

Когда я сильно тоскую по Нью-Йорку, то чаще всего вспоминаю Центральный парк. Мое сердце болезненно сжимается не от воспоминаний о поразительной его доступности в любое время суток, печенья размером с голову с шоколадной крошкой из пекарни Levain Bakery, барах на самой крыше, мешанине из креативных продуктов в музеях, галереях, оперных залах и библиотеках, нескончаемом потоке эксцентричных личностей. Нет, сердце мое болит от воспоминаний о часовых пробежках вдоль покрытого льдом гребного канала и дикого сада Рамбл, о согнувшихся под тяжестью снега ветках, звуках моих шагов по ледяной грязной корке и о радости на собачьей морде. Для меня этот Нью-Йорк отвергал миллион прочих Нью-Йорков, напоминая, какими урбанистическими могут быть некоторые мечты. В городе царапающих облака зданий Центральный парк стал прямоугольным прибежищем деревьев, местом, где на меня снисходило умиротворение.

* * *

Каждому из нас нужен собственный Центральный парк. Пусть это будет задний двор, петляющие тропки или укромные уголки среди деревьев. В детстве одним из моих любимых мест был пролив Лонг-Айленд, где водилась тьма водоплавающих птиц, таких как желтоногий зуек, скопы и малые крачки, – он был далеко позади нашего дома в городке Рай, штат Нью-Йорк. Позднее им стала прогалина в тропическом лесу с бегущим ручьем недалеко от грязного футбольного поля в Сиднее, затем пляж Гордонс-Бей к востоку от Сиднея, затем Центральный парк и, наконец, водный заповедник Кэббидж-Три-Бей в Сиднее. Если я закрываю глаза и представляю себя под водой в этом месте, то ощущаю спокойствие.

Исследования говорят о том, что благодаря часу с небольшим в неделю, проведенному в подобных местах, у нас улучшается настроение, пусть и незначительно. Американский профессор Уилберт Геслер назвал их «терапевтическими пейзажами», которые дарят нам «исцеляющую атмосферу». Геслер – медицинский географ, иными словами, он изучает взаимодействие человека с географической средой и воздействие различных мест на здоровье и самочувствие.

Широкое признание описанных выше целительных свойств объясняет, почему лесное купание из альтернативной терапии превратилось в массовую практику. Тем не менее разъяснить точный механизм действия пока никто не может. Может быть, все дело в спокойствии и тишине, в возможности отвлечься и переключиться, в пении птиц или даже в химических веществах (фитонцидах), выделяемых деревьями, как полагает доктор Ли. Вспомните формулировки, используемые специалистами по природе для описания поведения человека в лесах. Не требующее усилий внимание. Мягкое очарование. Погруженность.

Какова бы ни была причина, как говорит Фрэнсис Куо, «научная литература утверждает, что “природа помогает в любой форме и в любом количестве”». Как следствие этого сегодня сотни людей по всему миру – в Канаде, Соединенных Штатах, Японии, Австралии, Корее, Шотландии и Англии – учатся на лесных гидов, или лесных терапевтов. Получив соответствующую квалификацию, они водят группы людей по лесу, прогуливаясь медленно, давая возможность впитать окружающую природу, ощутить ее всеми органами чувств. Существуют программы для больных раком, детей из неблагополучных семей, трудных подростков, ветеранов с посттравматическим расстройством. Любознательные души закрывают в лесу глаза, вслушиваются в пение птиц и шелест листвы, полной грудью вдыхают запахи мха, дубов, эвкалиптов, папоротников, цветов, надеясь обрести то, что, как им казалось, они давно утратили, – или хотя бы почувствовать его где-то поблизости.

* * *

На осознание этого у меня ушли десятилетия. Отдых на лоне природы я считала занятием утомительным, тяжким и требующим слишком много усилий. Примерно лет в четырнадцать я поехала в скаутский лагерь и возненавидела его всей душой. Шли дожди, один прыщавый скаут так и норовил прижать меня к дереву, у нас закончилась туалетная бумага, и мне казалось: я в аду. Мне потребовалось много лет, чтобы понять: умение ориентироваться в мире природы, нырять, ходить пешком, кататься на лодках связано не только с навешиванием значков на скаутскую форму. Вместе с фонариками и ботинками на толстой подошве оно служит средством, помогающим искать и испытывать восхищение и удивление. За годы, проведенные с рюкзаком за плечами в Европе и Азии, после бессонных ночей в танцевальных клубах и ночных барах, я стала накрывать голову подушкой, ночуя в молодежных хостелах, чтобы перекрыть звуки и шумы, издаваемые преимущественно путешественниками из Северной Европы. Они заводили будильники, рано вставали, надевали удобную одежду и походную обувь, громко хрустели мюсли, параллельно изучая карту дневных прогулок. Нужно было ходить с ними.

И только лет в двадцать пять я увлеклась горным туризмом и сплавами по реке – сперва в Гималайских горах Непала, затем в Атласских горах в Марокко. Вспоминая моменты радости, я вижу, как, загорелая и грязная после двухнедельного рафтинга, я сижу на крыше дребезжащего автобуса, петляющего по узким горным дорогам Непала. Мои ноги подсунуты под веревки, которыми привязан багаж, чтобы я не слетела, когда автобус накреняется на крутых поворотах. Я во все горло распеваю песню Top of the World группы The Carpenters и во весь рот улыбаюсь друзьям, внезапно понимая, что просто невозможно быть еще счастливее или свободнее.

* * *

Но энергией нас заряжают не только леса, но и океаны. Проведенный в 2010 году анализ многочисленных исследований показал, что всего пяти минут на побережье достаточно, чтобы придать нам сил. Было также обнаружено – впрочем, совершенно неудивительно для моей команды по плаванию, – что, хотя «любые зеленые пространства повышали самооценку и улучшали настроение, вода оказывала более заметный положительный эффект». Даже более заметный, чем леса!

Вода помогает нам, даже если мы в ней не находимся. Исследование от 2016 года, проведенное университетом Кентербери, Новая Зеландия, и Мичиганским государственным университетом, выявило, что «жители Веллингтона, находящиеся в пределах видимости голубого пространства, гораздо меньше страдают от психологического стресса». Я убеждаюсь в этом каждый день, когда плаваю.

Иногда я задаюсь вопросом, можно ли сравнивать загорание и лесное купание. Загорание не в смысле жариться на пляже в бикини, словно ягненок на гриле, а просто сидеть под теплым солнышком или лежать на камнях, как ленивый тюлень, согреваясь после плавания в холодной воде. Я мечтаю вернуть в активное обращение восхитительное устаревшее слово apricity, которое переводится как «тепло зимнего солнца». После того как вы погрузились в ледяную воду и вернулись на берег с негнущимися красными пальцами на руках и онемевшими пальцами на ногах, нет ничего упоительнее, чем нежиться в теплых лучах зимнего солнца, постепенно оттаивая до самых костей. Дорис Лессинг писала: «Здравость рассудка человека зависит именно от таких вот вещей: он должен наслаждаться, когда босыми гладкими ступнями чувствует шершавую поверхность расстеленного на полу ковра, он наслаждается, когда живительное тепло огня, касаясь его кожи, ее согревает, он наслаждается, когда стоит ровно, прямо и чувствует, как кости исправно двигаются в его теле»[4]4
  Перевод Е. А. Мельникова.


[Закрыть].

На мой взгляд, самое простое объяснение нашей тесной связи с природой, нашей биофилии, звучит наиболее правдоподобно: мы жаждем видеть зеленое и синее, тоскуем по земле предков, воде, где мы зародились, ощущению на лице солнца, без которого нет жизни. Это инстинктивная тяга спрятана глубоко в нашем мозге. Она звучит еще настойчивее, когда мы пытаемся ее игнорировать, позволяя исчезать огромным пластам дикой жизни, некогда безмолвным холмам погружаться в неумолчный шум, океанам задыхаться от гор пластика. Годы пролетают мимо нас, а мы не удосуживаемся найти хоть минутку, чтобы, как в детстве, полежать под деревьями, пытаясь сквозь ветки увидеть небо.

* * *

Коренным жителям все это было известно не одно тысячелетие. Понимание ценности природы относится к древней мудрости, которую мы начали постигать, или возвращать, только сейчас, когда Земля нагревается, ледники тают, а многие виды исчезают. Австралийские аборигены и жители островов Торресова пролива принадлежат к древнейшей существующей до сих пор культуре, и связь со страной является основополагающим элементом их самосознания и понимания их предков и историй, в которых все живое переплетено и взаимосвязано друг с другом.