Текст книги "Красавица и шпион"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krasavica-i-shpion-21521.jpg)
Автор книги: Джулия Лонг
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Джулия Энн Лонг
Красавица и шпион
Пролог
1803 год
Годы спустя Анна вспоминала, что той ночью луна висела совсем низко. Была большая, разбухшая, словно женщина на сносях. Ее жесткий белый свет проникал сквозь ставни и не давал уснуть. Анна ворочалась в кровати, благо места было достаточно. Ричард приезжал вечером, но затем уехал, как всегда, и кровать казалась еще более пустой, чем обычно.
Анна пыталась успокоиться, думая о житейском: у трехлетней Сюзанны резались коренные зубки, девочке нездоровилось, она капризничала. «Надо будет сказать Ричарду, – думала Анна. – Он сумеет ее развеселить, ведь она так любит папочку».
Она такая забавная крошка. Такая хохотушка. И стала очень разборчивой в еде. Вчера откусила кусочек лепешки и вернула его Анне. «Мама, у нее отломлен краешек», – поморщившись, произнесла малышка и надула губки. Прежде ничего подобного с ней не бывало.
А Сильвии уже четыре. Она унаследовала от матери находчивость и живость, от отца – ум. Этим утром, когда ей велели собрать игрушки, она с надменным видом ответила: «Что-то не хочется». Вспомнив это, Анна улыбнулась. Ну и характер! Сабрина либо рассматривала картинки в книжках, либо барабанила липкими от джема пальчиками по клавишам фортепиано. Она чувствовала, когда мамочке бывало грустно, и приносила ей в подарок то цветок, то листик. Уму непостижимо, до чего наблюдательна эта крошка. Каждая из ее дочек – чудо, настоящая красавица, каждая взяла лучшее от них с Ричардом. Ее любовь к ним даже пугала Анну своей пронзительной всепоглощающей безоглядностью. Как и любовь к Ричарду.
Но мысли о Ричарде гнали сон прочь. Все ее чувства томились по нему, по его смеющимся глазам с легкими морщинками в уголках, по его телу, в изгибы которого ее тело вписывалось с таким изумительным совершенством. При одной лишь мысли о нем у нее захватывало дух. Их союз родился из нужды и физической потребности – ей нужны были деньги, ему – женщина. А в результате родилась большая любовь. Они построили подобие семьи здесь, в городке Горриндж, по легенде названном так в честь герцога Горринджа, который сошел с ума в поисках рифмы к слову «апельсин». Городок импонировал Ричарду с его тягой ко всему необычному, а Анне с ее склонностью к тихой провинциальной жизни. Он находился всего в двух часах езды от Лондона, где Ричард, один из самых популярных членов палаты общин, проводил большую часть времени.
О браке вопрос никогда не вставал – Анна не ждала этого от Ричарда, не настаивала.
Но в последнее время она чувствовала, что Ричард, который прошел войну, привык к риску и не в силах больше жить без него. Как-то за ужином, когда девочки спали, он сказал, что один из влиятельных политиков страны, Таддиус Морли, приумножает свое состояние, продавая секретную информацию французам. И Ричард, патриот до мозга костей, намеревался положить этому конец.
Анна видела Морли дважды, и он произвел на нее впечатление своим невозмутимым видом и внушительной осанкой. Двигался он так осторожно, словно в кармане у него лежала бомба. В народе его уважали – он из самых низов поднялся до высокого поста. Анна слышала кое-что о том, как именно он сделал карьеру. Человек он был, несомненно, весьма опасный.
– Если с нами когда-нибудь что-нибудь случится... – прошептал Ричард однажды ночью, целуя ее в губы, пока его пальцы были заняты шнуровкой ее корсета.
– Нет! С нами ничего никогда не случится, только нечто очень-очень этой ночью.
Он тихо засмеялся и коснулся губами ее шеи.
– Если все-таки что-то случится, – настойчиво повторил он, – я хочу, чтобы у девочек сохранились твои портреты. Обещай мне.
Он заказал художнику сделать три ее миниатюрных портрета и в этот раз привез их с собой.
– Почему мои? Почему не их красавца папочки?
– Твои, любимая. Их красавицы мамочки.
Он наконец-то расшнуровал корсет, и его ладони легли ей на грудь.
Бах, бах, бах...
Анна рывком села на постели, сердце учащенно забилось, подскочив чуть ли не до горла. Кто-то внизу барабанил в дверь. Анна стремительно выскользнула из кровати и сунула руки в рукава халата. Пальцы так дрожали, что она сумела зажечь маленькую свечку только с третьей попытки. Прикрыв трепещущее пламя ладонью, Анна вышла в холл. Сюзанна проснулась и захныкала от испуга. Жалобный плач перешел в сдавленные рыдания.
Служанка, девушка с чересчур соблазнительными глазами и губами для ее добродетели, появилась на верхней площадке лестницы. Темные волосы окутывали ее фигуру до самого пояса, руки беспокойно теребили ворот рубашки. В агентстве ей дали отличные рекомендаций, но на деле она оказалась настолько же беспомощной, насколько и хорошенькой.
– Подойдите к Сюзанне. – Анна удивилась, как спокойно прозвучал ее голос. Девушка вздрогнула, словно выйдя из транса, и юркнула в детскую. Анна услышала воркование, рыдания Сюзанны сменились тихими всхлипами.
Анна босиком преодолела лестницу, ни разу не споткнувшись, и оказалась перед входной дверью. Отодвинув тяжелую щеколду, Анна распахнула ее.
Перед ней возник мужской силуэт. Человек сутулился, дыхание вырывалось из его груди прерывистыми хрипами. Вокруг шеи был обмотан толстый шарф, тяжелый плащ защищал от непогоды. На заднем плане Анна при свете звезд разглядела экипаж с впряженными лошадьми, в изнеможении склонившими шеи.
Человек с усилием выпрямился. Свет луны озарил длинный нос, добрые глаза, небольшой ироничный рот Джеймса Мейкписа, лондонского друга Ричарда. То, что он приехал сообщить, было написано у него на лице.
– Ричард! – выговорила Анна, прежде чем он успел заговорить, словно это могло как-то смягчить удар.
– Анна, мне очень жаль, – вымолвил он с трудом. Но не от усталости, а оттого, что так трудно было сказать эту правду.
Анна вскинула подбородок. Она уже знала, что боль от самых страшных ран чувствуешь не сразу, в первый момент наступает благословенное оцепенение.
– Как это случилось?
– Он убит, – процедил сквозь зубы Джеймс с необъяснимой злостью. – Но дело в том, Анна... – Он помедлил, видимо, желая подготовить ее. – Сюда уже едут, чтобы арестовать вас.
Холодные, как смерть, слова проникли ей под кожу.
– Но это безумие! – Она едва расслышала свой слабеющий от ужаса голос.
– Знаю, Анна, знаю. – Он заговорил с торопливой безнадежностью: – Это чушь собачья. Но свидетели клянутся, что видели, как вы вчера ссорились с ним в его городском доме. Другие утверждают, что видели вас выходящей оттуда незадолго до того, как его... нашли. Можно не сомневаться, что найдутся и улики, которые будут указывать на вас. Если он так далеко зашел, то, несомненно, пойдет до конца. – Последние слова Джеймс произнес с горькой иронией.
– Морли... – пробормотала Анна. – Конечно же, это Морли.
Джеймс молча кивнул. Потом издал короткий смешок.
Скрип колес и цокот копыт на дороге заставили Анну вздрогнуть, пламя свечи, которую она держала, ярко вспыхнуло. И в этот миг она увидела серебристые дорожки на щеках Джеймса Мейкписа. Из оцепенения ее вывел его тихий отрывистый голос:
– Это экипаж, который я нанял для вас. Анна, ради Бога, вы должны уехать немедленно. Они знают, где вас искать. Поезжайте куда угодно, только не в Лондон. Кучеру я заплатил достаточно, чтобы он ни о чем вас не расспрашивал. Только ни в коем случае не называйте ему свое имя.
– А как... его?.. – Она замолчала и затрясла головой – ей не хотелось слушать, как был убит Ричард. Ей хотелось представлять его только живым, а не мертвым. – А девочки?
– Я заберу их. И устрою, чтобы о них заботились до тех пор, пока... пока вы не сможете вернуться. Клянусь вам, Анна!
– Но я не могу. Они совсем еще маленькие...
Жалкие, пустые слова. На самом деле ей хотелось сказать совсем другое.
Ричард мертв!
Джеймс Мейкпис взял ее холодную руку своей, затянутой в перчатку, и сильно сжал. Она почувствовала, что вместо этого ему хочется встряхнуть ее посильнее.
– Анна, послушайте меня! Женщина с тремя детьми. Это бросается в глаза. Вас выследят, и что тогда будет с девочками? Вы – прекрасный козел отпущения, общество порвет вас на куски. Уверяю вас, если бы только был другой выход... – Он нетерпеливо оглянулся, затем отвернулся от нее, и она поняла, что он призывает себя к терпению.
Он ради нее рисковал собственной жизнью.
Не лучше ли правда бежать сейчас одной, если есть хоть малейший шанс впоследствии соединиться с ними? Или ее девочки вырастут, зная, что их мать повешена за убийство отца!
Анна приняла единственное решение, которое можно было принять в полном мраке, – она склонила голову в знак согласия. Джеймс с облегчением вздохнул.
– Хорошо. Клянусь, если бы я мог спрятать вас всех, я бы так и сделал. Просто у меня не было на это времени.
– Вы и так достаточно рисковали ради нас, Джеймс. Я не посмела бы вас об этом просить. Я ваша вечная должница.
Джеймс наклонил голову в знак признательности.
– А как... как вы сами об этом узнали?
Он резко встряхнул головой.
– Не стоит вам это знать. Простите меня, Анна, но я должен вас спросить – не говорил ли вам Ричард, где хранит некие очень важные... – он помедлил, тщательно подбирая нужное слово, – документы?
– То есть?
– Ричард сказал мне, что нашел для них какое-то очень удачное место, куда никто не догадается заглянуть, а уж Морли тем более. Он сказал, что оно как-то связано с христианскими добродетелями. Его самого это очень забавляло. Он считал, что тут скрыта тонкая ирония. – Губы его дернулись в безуспешной попытке улыбнуться. – Ричард был необычайно умен.
– Да, в этом ему не откажешь. – Анна с трудом сдерживала гнев. Когда же любовь будет для мужчин важнее славы? Разве женщина и три девочки в силах соперничать с увлекательным и сулящим почести разоблачением политика-предателя? Но эта мысль сама по себе, наверное, была предательством. – Мне жаль, но он ни о чем таком мне не говорил.
Они стояли, глядя друг на друга. Замерли на краю новой жизни, в которой уже не будет Ричарда, и мысль о том, чтобы начать ее, была им ненавистна.
– Я тоже его любил, Анна, – едва слышно проговорил Джеймс.
Любил. Прошедшее время.
Анна посторонилась, пропустив его в дом, и помчалась в свою комнату.
Джеймс Мейкпис подождал, пока Анна переоденется в темное платье, причешется, наденет плащ и повяжет голову шарфом. Она сама разбудила девочек, поцеловала Сюзанну, Сильвию и Сабрину, крепко прижала к себе маленькие тельца, потерлась щекой об их шелковистые щечки, пробормотала быстро и неразборчиво какие-то слова, которые они не расслышали. Собрала их вещи и уложила миниатюры.
Она лишь мельком взглянула на миниатюры, и к ее глазам подступили злые слезы. Эти миниатюры говорили о том, что он знал, черт его побери! Знал, что им грозит опасность. Знал, что с ним и с Анной что-то может случиться.
Она, конечно, его никогда не разлюбит, но вряд ли сможет простить.
– Это вам, – сказала она Джеймсу, сунув ему в руки простое, но превосходно сделанное бриллиантовое колье. – Это поможет... поможет устроить девочек.
Джеймс молча взял колье и сжал его в кулаке, словно скрепив печатью договор.
– Но как же я...
– Когда сможете, Анна, напишите мне, только переждите несколько месяцев, прежде чем все утихнет. Лучше уезжайте на континент. Там вам будет безопаснее. Особенно когда весть о случившемся распространится. Ну, с Богом!
Анна бросила последний взгляд на дом, который еще несколько часов назад был для нее обителью счастья и любви.
Она помолилась про себя о девочках, о Ричарде, о справедливости. Джеймс подсадил ее в экипаж. Кучер щелкнул бичом, экипаж тронулся, увозя Анну Хоулт прочь, в неизвестность.
Глава 1
Май 1820 года
У Сюзанны Мейкпис было новое платье, Дуглас сегодня выглядел особенно неотразимым, и две эти вещи в совокупности делали ее бесконечно счастливой.
Она сидела в компании близких друзей в загородном имении отца. Барышни, словно летние цветы, рассыпались по пригорку, молодые люди ползали по траве, собирая маргаритки, из которых барышни плели венки. День выдался теплый, легкий ветерок развевал ленты капоров и колыхал оборки платьев. Дуглас украдкой покосился на лодыжки Сюзанны, и она чопорно спрятала их под юбку, шутливо насупившись. Он подмигнул ей. Через две недели, когда Дуглас станет ее мужем, ему будет позволено созерцать ее всю, до последнего дюйма. При этой мысли сердце девушки тихо екало.
Разговор, как и летний ветерок, то и дело менял направление: обсуждались общие знакомые, балы, вечеринки. Во всем находилось что-нибудь смешное, и друзья, отсмеявшись, снова шли по кругу. В конце концов, сейчас как-никак лето, оно уже почти началось, а лето – время веселья. Один сезон лондонских балов кончился, другой еще не начался, но Богу неугодно, чтобы в развлечениях наступал перерыв.
– А вы видели, как танцует Джордж Перси? – потешался Дуглас. – Руки у него болтаются так, словно пришпилены булавками, и он молотит ими. – Дуглас вскочил на ноги. – Вот так! – Он задергался, как марионетка, вызвав всеобщий смех. Компаньонка, миссис Далтон, сидевшая в отдалении, неодобрительно зашикала.
– Не сердитесь, миссис Далтон, признайте, что это в самом деле смешно, – примирительно заметил Дуглас, на что почтенная матрона, которая была последней в длинной веренице компаньонок Сюзанны, хмыкнула и нехотя улыбнулась, не разжимая губ, с удвоенной энергией воткнув иголку в вышиванье. Девизы, которые вышивала дама, несомненно, были задуманы как вдохновляющие, хотя на деле оказывались обычными нравоучениями. Как, например: «КРОТКИЕ НАСЛЕДУЮТ ЗЕМЛЮ».
Сюзанна подозревала, что девизы миссис Далтон имеют целью призвать ее к порядку, и дерзко думала, что для этого почтенной даме придется основательно потрудиться. Будь Сюзанна Мейкпис кроткой, не пользовалась бы таким успехом в этом сезоне. И, конечно же, не ее кротость побудила сына маркиза Дугласа Касуэла сделать ей предложение.
Эмилия Хенфри, задушевная подруга Сюзанны, захлопала в ладоши.
– Дуглас, вы такой смешной! А теперь покажите мистера Эрскина!
Сюзанна бросила на Эмилию подозрительный взгляд. Не собирается ли она флиртовать? Головку Эмилии венчали золотистые локоны, а ее прозрачные голубые глаза были размером едва ли не с суповые тарелки. И локоны, и глаза неоднократно воспевались в любительских одах в нынешнем сезоне. Сюзанна исподтишка взглянула на платье Эмилии и немного успокоилась, обнаружив, что оборка на нем всего одна. Тогда как на ее новом платье их целых три!
Что же касается глаз Сюзанны, то, насколько Сюзанне было известно, од о них никто не слагал. Глаза у нее были ореховые, с примесью зеленого и золотистого, и Дуглас как-то в порыве страсти заявил, что они вызывают у него головокружение. Завороженный ее глазами, он сделал ей предложение – они его просто-напросто загипнотизировали. Сюзанну же заворожил ум Дугласа, хотя полюбила она его не только за ум.
Эмилия же, несмотря на ее локоны и прозрачность глаз, пока еще не обручена, хотя тоже богатая наследница, как и сама Сюзанна, и Сюзанна великодушно пожелала Эмилии сделать такую же удачную партию, как и она сама. И вообще Эмилия – хорошая, Сюзанна это признавала. Она ни о ком не говорит дурно, всем улыбается и всегда такая душка.
«Тогда как я...»
Впрочем, говоря по справедливости, Сюзанна ничего особенно плохого не совершала. Однако считать себя образцом добродетели не могла. Не добра, не зла... Она очаровывала, блистала остроумием, но отчетливо сознавала, что ей приходится прилагать определенные усилия, эти качества не были у нее врожденными. Порой ее охватывало непонятное беспокойство, казалось, красивые платья и непрерывные развлечения – далеко не главное. Нередко она втайне страдала от зависти. Еще она наблюдала за людьми и часто подмечала в них смешное и забавлялась втихомолку, но ни с кем не смела этим поделиться, уверенная, что это не прибавит ей привлекательности.
Сюзанна вдруг подумала, что Эмилия просто скучна! Но она прогнала эту мысль. Эмилия – ее задушевная подруга! Сюзанна взяла альбом и принялась быстро зарисовывать деревья на краю поляны, чтобы отвлечься от крамольных мыслей.
– Эрскин? – Дуглас потер подбородок, размышляя над просьбой Эмилии. – Это тот, что громогласно гогочет по любому поводу, сгибаясь в три погибели?
– А помните, как его разыграли на балу у Пембертонов? – лениво произнес Генри Клейсон.
– На балу у Пембертонов? Там я была в своем новом, васильковом, атласном. – События своей жизни Эмилия сортировала, исходя из того, что на ней было надето в тот или иной момент.
– Да, – подтвердила Сюзанна, грешившая тем же. – А на мне было мое шелковое, персиковое, и в тон ему...
– Мы что, перешли на обсуждение бальных нарядов? – застонал Генри.
Сюзанна шутливо бросила в него цветком.
– Конечно, обсуждать лошадей куда интереснее. Ты уже видел мою новую кобылу, Генри?
Дуглас с собственническим видом придвинулся к ней поближе, словно предупреждая Генри Клейсона: «Может, она и швыряет в тебя цветами, но принадлежит только мне!»
Сюзанна улыбнулась про себя.
– Отец Сюзанны все время покупает ей обновки, – печально произнесла Эмилия. – А мой купит мне платье и потом месяц сокрушается, мол, это меня портит. Маме никак не удается убедить его быть пощедрее!
Грудь Сюзанны сдавила непрошеная гостья – зависть. Как ни странно, но она завидовала тому, что отец Эмилии отказывал ей в покупке многих вещей. Дело в том, что мать Сюзанны умерла давно, и Джеймс Мейкпис передоверил воспитание дочери гувернанткам и экономкам, почтенным дамам вроде миссис Далтон, которые должны были привить Сюзанне полный набор качеств, присущих истинной леди. Сюзанна умела петь и играть на фортепиано, рисовать карандашом и красками не просто сносно, а даже хорошо. Умела танцевать и шить.
И каким-то чудом ей удалось не испортиться, не стать законченной капризной эгоисткой, в основном потому, что плохое поведение требовало значительных усилий.
Вот тут-то и крылись корни ее зависти: Сюзанна выросла в красивом доме, окруженная красивыми вещами, и отдала бы большую их часть, разумеется, только не новую кобылу, но уж точно фортепиано и ворохи новых мантилий, за то, чтобы папа хоть изредка интересовался, сколько она тратит на наряды. Да и вообще – чем она занимается!
О да, узнав о ее помолвке с Дугласом, он остался доволен, как остался бы доволен любой другой отец. Но он так редко бывал дома, его бизнес – импорт и экспорт антиквариата – требовал частых разъездов, и она иногда подозревала даже, что отец смотрит на нее, как на предмет домашней обстановки. Он ставил ее на одну доску с напольными часами в библиотеке или любимым мушкетом. Он был так же далек и бесстрастен и так же необходим для ее существования, как солнце.
Когда Эмилия, Дуглас или кто-либо из ее приятелей заговаривал о своих родителях, Сюзанну охватывала паника. Они говорили на совершенно непонятном ей языке!
О матери у Сюзанны сохранились лишь смутные воспоминания. Она помнила, как проснулась ночью от громкого шепота и суеты в темноте, помнила склонившуюся к ней женщину с темными волосами, темными глазами и ласковым голосом. Был еще миниатюрный портрет красивой молодой женщины: локоны, большие светлые глаза со слегка опущенными наружными уголками, мягкие пухлые губы, изящно очерченные скулы. Почти точная копия Сюзанны. На обратной стороне торопливым четким почерком было написано: «Сюзанне Фейт от мамы. Анна». Эта миниатюра была единственным материнским портретом во всем доме.
В детстве Сюзанна хотела поставить портрет на тумбочку, но папа ласково попросил убрать его в ящик. Сюзанна давно решила, что смерть матери так сильно потрясла папу, что любое напоминание о ней, в том числе и собственная дочь, причиняет ему сильную боль. Но вот неделю назад она застала его в своей спальне с миниатюрой в руке. У Сюзанны дыхание захватило, мелькнула надежда: может быть, он сейчас заговорит с ней о матери! Мало-помалу папино сердце оттает, они сблизятся, и он наконец-то станет упрекать ее за то, что она слишком много денег тратит на наряды.
Но тут она заметила, что он разглядывает обратную сторону портрета, и услышала, как он бормочет: «Ну, конечно же!» А не «увы» или «Боже мой», что было бы куда уместнее для человека с разбитым сердцем. Нет, он произнес: «Ну, конечно же». И в этих двух словах отчетливо звучал азарт. С таким, должно быть, выражением было произнесено некогда слово «Эврика!»
Тут Джеймс поднял глаза, и Сюзанна увидела в них только пустоту.
– Прости, дорогая, – сказал он и быстро вышел из спальни.
Дуглас склонился к ней, заглядывая в альбом, и солнце позолотило ему затылок. Сюзанне захотелось провести пальцем вдоль линии ровно подстриженных волос. «Скоро я смогу трогать его, сколько захочу...» Интересно, какую надпись вышила бы миссис Далтон, прочти она сейчас ее мысли? Тугой узел в груди ослабел. Когда она станет женой будущего маркиза, зависть и беспокойство останутся в прошлом.
Дуглас внезапно оторвался от альбома и приложил ладонь козырьком к глазам.
– Слушай-ка, Сюзанна, кажется, сюда спешит ваша экономка. Да она несется со всех ног.
Миссис Браун, которая обычно шествовала с королевским величием, теперь бежала по лужайке во всю прыть, подобрав юбки. Позднее Сюзанна вспоминала, как постепенно вся компания притихла и замерла, словно мелькание щиколоток экономки ясно свидетельствовало о цели ее появления.
Когда миссис Браун приблизилась, Сюзанна медленно поднялась, чувствуя, как часто и неровно забилось сердце. Она знала, что сейчас услышит, прежде чем миссис Браун успела заговорить.
Когда Кит переступил порог кабинета, перо герцога еще продолжало летать по бумаге.
– Доброе утро, Кристофер, – рассеянно проговорил он. – Садись.
Если бы Кит и без того не знал, что приглашение к отцу сулит неприятности, обращение «Кристофер» указало бы на это как нельзя определеннее. Он смиренно и даже робко – поскольку накануне вернулся домой в самом деле очень поздно, тогда как сейчас было еще очень рано – присел на стул с высокой спинкой, стоявший перед кормой отцовского стола-корабля.
Эта пришедшая в голову метафора его позабавила. Стол в самом деле своими размерами напоминал небольшой корабль. Дубовая столешница была отполирована до зеркального блеска, и герцог мог сколько угодно любоваться собой, занимаясь повседневными делами: глубокомысленно вынашивая далеко идущие планы, направляя ход истории росчерком пера.
Распекая сына...
Как Кит ни старался, не мог угадать причину нынешнего вызова к отцу.
– Доброе утро, сэр.
Отец поднял на него глаза, слегка вскинул брови, видимо, удивленный официальным тоном сына, и, откинувшись на спинку кресла, принялся сверлить его взглядом, вращая в пальцах перо.
За окном кабинета лондонцы жили своей обычной жизнью, спешили по делам пешком и верхом, сновали в судах по Темзе. И к этим делам косвенным образом был тайно причастен его отец, который ведал бюджетом разведывательной службы и утверждал кандидатуры секретных агентов его величества.
– Если ты, Кристофер, и считаешь своего начальника идиотом, это не означает, что ты можешь называть его этим словом, – устало заговорил герцог.
Ну наконец-то Кит вспомнил!
– Но отец! Этот иди...
Отец сделал едва заметное движение головой, и Кит запнулся. Он никогда не сомневался в том, что Чизолм – идиот, но вслух этого не произносил, очевидно, до прошлой ночи. Что само по себе было подлинным чудом, поскольку Кит отличался врожденной склонностью к прямоте, которую только годы суровой армейской дисциплины несколько усмирили. А Чизолм, как ни крути, все равно идиот и есть.
Но сейчас Кит, так же как и его отец, был шокирован оттого, что это слово было произнесено вслух. Виновато, конечно, пиво. И, конечно же, бренди. И... кажется, было еще виски? Воспоминания о прошедшей ночи возвращались к нему бессвязными кусками, но общая картина все же вырисовывалась отчетливо. Он вспомнил, что вечер начал в клубе «Уайтс» с коллегами-агентами и лучшим другом Джоном Карром среди них. Кит сразу приступил к выпивке, к которой порядком пристрастился за эти пять миновавших после окончания войны лет. Видимо, дело было в скуке. Кит успел привыкнуть к тому, что его жизнь ежечасно подвергается опасности, привык к острым ощущениям и рискованным операциям. В послевоенной жизни ему катастрофически не хватало перца.
В какой-то момент в «Уайтсе» появился его начальник Чизолм, и вот тогда-то...
Отец лениво постукивал пером по пресс-папье – тук, тук, тук. И звук эхом отдавался в голове Кита, словно канонада. Кита так и подмывало протянуть руку, выхватить у отца этот проклятое орудие пытки и переломить пополам.
– Чизолм вовсе не идиот, Кристофер.
– Разумеется, нет, сэр, – согласился Кит.
Постукивание наконец-то прекратилось. Наступило молчание.
– Он просто осел, – уточнил после паузы герцог.
– Виноват, отец, мне следовало сначала проконсультироваться с вами.
Отец сдержал улыбку и снова принялся с серьезным видом разглядывать Кита, отчего ему стало не по себе. После десяти лет на службе государству, после дюжины благополучно преодоленных смертельных ловушек и бесконечного числа успешно завершенных дел (он уже потерял им счет) мало кто мог заронить беспокойство в душу Кита Уайтлоу, виконта Грантема, наследника герцога Уэстфолла. И он решил нарушить молчание:
– Сэр, я сознаю, что сказанное мною непростительно, и надеюсь, вы понимаете, насколько это мне несвойственно.
Герцог фыркнул:
– Несвойственно? А как насчет того случая с Миллвью?
Кит замялся. Он помнил случай с лордом Миллвью.
Случай настолько неприятный, что после него герцог грозился даже услать Кита в Египет. Учитывая любовь Кита к родной столице, эта угроза была серьезной. Кит тогда подверг сомнению законное происхождение Миллвью.
– Но ведь я извинился, – натянуто выговорил Кит. – Мы все в тот раз напились и... короче, я принес извинения. И собираюсь принести извинения Чизолму.
– А тебе не кажется, Кристофер, что в последнее время ты только и делаешь, что приносишь извинения?
Кит предпочел оставить этот риторический вопрос без ответа. Пусть отец на него ответит.
– Мне вот кажется! – ответил герцог. – И еще ты приобрел устойчивую репутацию дамского угодника.
– Неужели? – поразился Кит. Ужасно само по себе то, что он вообще приобрел репутацию, не важно какую.
– Смею возразить, сэр, речь идет всего об одной даме, – стал он оправдываться, – не о многих же.
– Об одной даме за один раз. И эта твоя последняя дама замужем!
– Неправда! – притворился негодующим Кит. Хотя успел прийти к отцу вовремя только потому, что означенная замужняя дама разбудила его и велела поскорее одеваться и уходить, прежде чем ее муж вернется от своей любовницы. Графиня не была особенно интересной женщиной, зато славилась красотой, взбалмошностью и неприступностью, и домогаться ее было, по крайней мере, увлекательно.
Герцог пропустил его слова мимо ушей, снова взялся за свое ужасное перо и принялся отстукивать им перечень заслуг.
– Ты хорошо проявил себя на войне, Кит. Будучи ранен, ты спас жизнь своему командиру. Служил мужественно и во всех отношениях достойно.
Кит озадаченно слушал. На поле брани он просто был самим собой, как и выполняя секретные поручения. Собственное поведение никогда не казалось ему геройским.
И тут он сообразил, к чему клонит отец. «Но в последнее время я не могу гордиться тобой, Кристофер!» Истинным героизмом сейчас Киту казалось вытерпеть до конца, пока отец закончит свой перечень.
– Теперь о настоящем. Несмотря на то, что твоих заслуг никто не собирается умалять, теперь, в послевоенное время, работы для агентов становится все меньше, ты сам это прекрасно знаешь. Так, например, этим утром меня известили, что скончался Джеймс Мейкпис, и мы не станем подыскивать ему замену. Я просто решил...
– Джеймс Мейкпис умер? – Поразительная новость окончательно прояснила мозг, отуманенный вчерашним дебошем. Когда Кит видел Джеймса в последний раз...
Внезапно волосы на его руках зашевелились от дурного предчувствия.
– Отчего умер Джеймс, сэр? – Он сумел задать этот вопрос вполне спокойно, почти уверенный в ответе.
– Ему перерезали горло. Он был ограблен, ему вывернули карманы. Ужасно, конечно, и невыразимо жаль. Теперь вернемся к нашим делам. Как я сказал, работы для агентов все меньше и меньше, так что я решил послать тебя в...
– Я уверен, сэр, Джеймса убили потому, что он подозревал Таддиуса Морли.
Он выпалил это, не подумав, и тут же понял, насколько дико прозвучали его слова, особенно сейчас, средь бела дня в отцовском кабинете, а не в прокуренном полумраке клуба «Уайтс», где Джеймс впервые поведал Киту ту историю. И выражение отцовского лица, естественно, немедленно подтвердило это.
Но убийство выставляло историю Джеймса в новом свете!
Неделю назад Кит заскочил в клуб и застал там сидящего в одиночестве Джеймса Мейкписа. Джеймс смотрел на свой бокал с виски так, словно не знал, что с ним делать. Первое не слишком поразило Кита – Джеймс Мейкпис любил посидеть в одиночестве. Но вот второе показалось странным. Джеймс служил в Иностранном бюро, и Киту приходилось общаться с ним по делам зарубежной агентуры. И никогда Джеймс не пил ничего крепче чая.
Самой удивительной особенностью Джеймса было, пожалуй, отсутствие особенностей. Спокойное достоинство, редкие проявления сдержанного остроумия, компетенция, вызывающая если не теплые чувства, то полное доверие. У него был дом в Лондоне и, насколько знал Кит, еще один, в провинции. Еще у него была дочь. Больше Кит ничего не знал об этом человеке, хотя давно понял, что симпатизирует ему. Может быть, отчасти потому, что Джеймс был так скрытен. Это порядком интриговало.
Тогда в клубе Кит подошел к нему, подумав, что, если Джеймс не собирается пить виски, он может сделать это за него. Но когда Джеймс с ходу спросил его: «Скажите, Грантем, известно вам что-нибудь о христианских добродетелях?», то Кит с шутливым возмущением развернулся и сделал вид, что уходит прочь.
Но Джеймс вдруг рассмеялся. Если только те невыразительные тихие звуки можно было назвать смехом. И Кит вернулся назад из чистого любопытства.
– Не бойтесь, Грантем. Я последний человек, который намерен читать вам мораль, – сказал тогда Джеймс, и это уже само по себе было интересно. И добавил: – Я лучше расскажу вам одну историю, которая имеет отношение к христианским добродетелям и мистеру Таддиусу Морли.
Джеймс, который так же, как семейство Кита, жил в Барнстабле с давних пор и кое-что знал о прошлом Кита, понимал, что тот не в силах будет отказаться от разговора о Таддиусе Морли, как гончая не откажется преследовать зайца.
И Джеймс поведал ему свою историю, и тогда она скорее заинтересовала, чем убедила Кита. Потом пришли друзья Кита с Джоном Карром и увели его с собой прежде, чем Джеймс успел закончить свой невероятный рассказ, но не раньше, чем Кит успел допить его виски.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?