Текст книги "Молодой негодяй"
![](/books_files/covers/thumbs_240/molodoy-negodyay-216285.jpg)
Автор книги: Эдуард Лимонов
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
3
– Пьют, негодяи!
Анна Моисеевна появилась в момент, когда Дуся в очередной раз наполняла юношам фужеры. Она стоит у веранды в траве, яркие глаза ее сердиты. Крупное тело затянуто в крепдешиновое платье – зелено-черно-белые цветы на теле Анны Моисеевны. В руке у Анны сумочка. Полуседые волосы завернуты в высокий шиньон. Чуть вздернутый нос придает ее красивому лицу задиристое выражение.
– Ганна Мусиевна! – Гуляки дружно встают. – Идите к нам, Ганна Мусиевна, и съешьте с нами киевскую котлетку!
– Негодяи! Как вам не стыдно! С самого утра жрете водку… – фыркает Анна, но обходит по периметру веранду и поднимается по лестнице.
Несколько представителей пролетариата, все-таки прорвавшиеся на веранду, с любопытством смотрят на происходящее.
– Подлец, обманул опять Цилю Яковлевну – бедную еврейскую женщину! «Он пошел за нитками!» Простодушная Циля Яковлевна – дитя другой эпохи, ангел, на котором женился мой папа… Циля Яковлевна не знает, что такое ложь! Она простодушно поверила этому чудовищу! «За нитками он пошел!»
– Ну ударь меня! Дай мне пощечину, Анна! – Поэт театрально поворачивается к подруге в профиль и подставляет щеку.
Геннадий Сергеевич становится изысканно любезен.
– Простите нас, Ганна Мусиевна, ради бога, и соблаговолите разделить с нами нашу скромную трапезу! – Генка берет руку Анны Моисеевны и целует ее. Затем, не отпуская ее руки, другой рукой отодвигает стул и чуть пригибает Анну к стулу. Все еще сердитая, она садится.
– Дуся, пожалуйста, прибор для Анны Моисеевны… Анна Моисеевна, это я виноват в том, что ваш супруг находится здесь. Почувствовав себя одиноко и депрессивно сегодняшним утром, я обманом выманил Эда из семьи, преследуя исключительно личную и эгоистическую цель успокоения своей души…
– Бедная еврейская женщина… – Анна Моисеевна заводит обычный монолог-речитатив, по видимости, не реагируя на реплики Генки и поэта. – Я прибежала домой… в доме нет ни крошки… «Эдуард вышел за нитками», – растерянно объявила мама Циля… «Ушел в девять часов, мама! – сказала я. – Сейчас одиннадцатый час. Он напился, мама!» – «Но, может быть, он еще вернется?!» – робко заметила верящая в тебя Циля Яковлевна. – Анна гневно посмотрела на поэта.
Тот покорно наклонил голову, а Генка показал ему глазами и руками: «Терпи. Дай ей выговориться».
– Ты не оставил бедной еврейской женщине и рубля на еду, негодяй! – продолжает Анна. – Между тем мы прожили всю ее пенсию. У меня сейчас нет денег. Ты отлично знаешь, что я ничего не получила в аванс… После ревизии обнаружилась гигантская недостача, Геннадий, – апеллирует Анна к Генке. Генка сочувственно кивает. – Была надежда на то, что молодой негодяй закончит сегодня брюки Цинцыпера и получит десять рублей, и Циля Яковлевна спустится на Благовещенский рынок и купит еды… а молодой негодяй сбежал…
– Ганна Мусиевна, – торопится Генка, пока Анна собирает силы для очередного куска монолога, – пожалуйста, согласитесь принять от меня скромное приношение. – Он достает из бумажника десятку и двигает ее к Анне.
– Нам не нужны ваши деньги, Геннадий Сергеевич! – гордо объявляет Анна, но смотрит на десятку заинтересованно.
– Возьмите, Ганна Мусиевна! Это ведь я сманил Эда к природе от брюк Цинцыпера… Следовательно, я плачу неустойку.
– А что? – Анна Моисеевна вопросительно глядит на поэта. – А что, и возьму… Ведь нам есть нечего. В доме нет ни крошки…
– Не смей… – шипит поэт.
Он проклинает себя за то, что забыл оставить Циле Яковлевне хотя бы пятерку из пятнадцати рублей, которые у него остались. Теперь Анна имеет право читать ему мораль и называть молодым негодяем. Вообще-то Анна побаивается своего молодого поэта, хотя она и старше его на шесть лет. А уж весу в ней, может, вдвое больше, чем в поэте.
– Возьму! Вы все равно пропьете! – При помощи ловкого движения десятка оказывается в руке Анны Моисеевны и затем исчезает в ее сумочке.
– Выпейте, Анна Моисеевна, водчонки! – Генка сам наливает Анне из оставленной на сей раз Дусей бутыли «Столичной». – Выпейте и забудьте заботы.
Анна не выдерживает и улыбается.
– Негодяи, вы третий день пьете! И ни разу не вспомнили о бедной еврейской женщине, томящейся в газетном киоске. Хоть бы раз зашли в перерыв и пригласили еврейскую женщину в ресторан. – Анна выпивает водку осторожно и морщась, не так, как поэт и Генка.
– А как же вы нас нашли, Анна Моисеевна? – Генка не скрывает своего удовольствия и восхищения. Он любит, чтобы что-то происходило. Им уже стало немножко скучно трепаться вдвоем, и теперь вот, пожалуйста, неожиданное явление Анны Моисеевны.
– Генулик! – Анна смотрит на Генку с нескрываемым снисхождением. – Вас и молодого негодяя в единственном на весь город какао-костюме с золотой ниткой все знают. Во-первых, я зашла в «Театральный», и мне сказали, что вас видели утром идущих вверх по Сумской. Я зашла в «Люкс», и вас там не было. В «Трех мушкетерах» тоже не было. Я обежала все ваши места, и в «Автомате» Марк сказал мне, что молодой негодяй в вашей компании, Геннадий Сергеевич, углубился в парк Шевченко… Куда могут идти такие люди, как вы, в такое время года, когда природа вся раскрылась до невозможности, и каштаны дозревают, и цветы пахнут, и мир делает любовь бесконечное количество раз? – спросила я себя. – Анна Моисеевна вздохнула. Пышные выражения – ее слабость. Очень часто она еще сдабривает свою речь строчками живых и умерших поэтов. – Такие люди, как Генулик и молодой негодяй, могут пойти только в харчевню к Дусе, – сказала я себе и прибежала сюда. – Анна Моисеевна остановилась, довольная собой. – И вот, пожалуйста, – я здесь. На работу я не пойду! – объявила она, посмотрев на свои часики. – Ни за что! – подчеркнула она и вызывающе посмотрела на «мужа». – Скажу, что заболела.
– Вы можете устроиться Шерлок Холмсом в КГБ, Анна Моисеевна, – одобрил Генка. – Вполне свободно.
– Ленька Иванов утверждает, что Шерлок Холмс был кокаинистом. Что в перерывах между расследованиями он нюхал кокаин… – сообщает поэт, выпив свою водку.
– Ленька Иванов – мишугэн, – авторитетно заявляет Анна. – Его и из армии комиссовали именно потому, что он мишугэн.
– Ничего подобного. Ленька сам хотел свалить из армии. Когда Ленька уже сержантом приезжал в отпуск, Викторушка его научил, что сделать. Самое умное – косить на шизу. Виктор рассказал Леньке, как он сам комиссовался. И Ленька, вернувшись в часть, проделал то же самое. Во время обеда ворвался в кухню, надел котелок с кашей себе на голову, котлетки воткнул под сержантские погоны и в таком виде выбежал в зал столовой… А в другой раз он ворвался в клуб, где солдаты смотрели фильм, и сорвал со стены экран… Но все это только для того, чтобы свалить домой, вообще-то Ленька здоровее нас с Генкой, – заключает Эд апологию Иванова.
– Я думаю, Эд, Анна права. Ленчик Иванов все-таки шиза, – не соглашается Генка. – Не буйный, но достаточно безумный. Ты замечал, какой у него взгляд?
– Ой, а кто здоровый? Ганна Мусиевна здоровая?! – Поэт презрительно смеется.
– Я пыталась покончить с собой только один раз. А ты, Эд, – много раз! – почти кричит Анна и вскакивает со стула. – Да, я получила первую группу инвалидности как шиза, но мне было 19 лет, и меня бросил этот сукин сын – мой первый муж. Когда тебе 19 лет, то ты еще доверяешь людям! – Анна Моисеевна, бросив агрессивный взгляд на насторожившееся козье племя, садится.
– Черт с ним, с Ивановым… – успокаивает их Генка. – Давайте выпьем за вас, Анна Моисеевна, и за вас, Эдуард Вениаминович, за ваше содружество. Да будет оно долгим и прочным!
– За наше сожительство! За наш незаконный брак! – смеется Анна. – За нашу ситуацию! Ты знаешь, Генулик, когда молодой негодяй уже жил со мной в моей комнате, но мы делали вид, что он со мной не живет… Я громко хлопала дверью на ночь, обманывая мою бедную мамочку… Так вот, тогда моя тетка Гинда предложила нам поселить в маленькую комнату двух квартиранток-девочек, дабы улучшить наше материальное положение. Интеллигентная Циля Яковлевна не могла признаться сестре своего умершего любимого мужа, что ее дочь держит в комнате мальчишку на семь лет моложе ее и спит с ним. «Ах, Гинда, у нас в доме такая ситуация!» – только и сказала моя мама. Бедная моя мама! Как ей не повезло в жизни. Папа Моисей умер от инфаркта, у дочери никак не складывается личная жизнь…
– Зато вторая дочь замужем за директором фабрики. Живет в Киеве, на главной улице – на Крещатике, в буржуазной большой квартире. О таком зяте, как Теодор, можно только мечтать. Директор фабрики…
– Сестрица порядочная, даже тошно, – соглашается Анна Моисеевна, поедая малосольный огурец, – но моя племянница Стелка – блядь. И обещает быть еще более ужасной блядью. Она уже сейчас не пропускает ни одного мужика. Генулик, у этой долговязой Стелки по пачке хуев в каждом глазу… Первый аборт девчонка сделала в 14 лет!.. Да я лишилась невинности только в восемнадцать…
Генка хохочет.
– Другие времена – другие нравы, Анна Моисеевна!
– «О, Лотрек, ведь тебе никогда не достать до педалей!» – вдруг скандирует Анна. – «О, Лотрек… все ли бары ты нынче облазил… Всех ли баб перелапал?» – Анна замолкает, как обычно, потеряв следующие строчки.
– Это чьи? – спрашивает Генка с уважением, он считает Анну интеллигентной и начитанной женщиной.
– Милославский. Из ранних стихов, – морщится Эд. – Юра позирует, французит и гнусавит. Блатную романтику парижской жизни в кафе и ателье разводит. Лотрек…
– «А еще я запомнил, как те Магдалины все латали шинели рябому Христу…» – Нахально глядя на «супруга», Анна опять читает Милославского. И, разумеется, не помнит последующих строчек. – «Три бандита с Афродитой у костра!» – выдавливает она и замолкает.
Анькина память заполнена обрывками стихов, песен, когда-то услышанными или прочитанными умными фразами, изречениями философов и писателей. Время от времени Анна извлекает на свет божий обрывок: линию, строчку, фрагмент – и украшает ими свои монологи, которые она произносит при всяком удобном случае. Когда они только познакомились, юноше с харьковской окраины, только что уволившемуся по собственному желанию из литейного цеха завода «Серп и Молот», эрудиция Анны Моисеевны казалась вершиной интеллигентности. Сейчас Эдуард, ставший Лимоновым, подсмеивается над Анькиными «потоками сознания». Он затягивает нараспев, подражая напыщенному романтизму, с каким, так ему кажется, Анна читает стихи:
Подайте мне женщину синюю-синюю,
Я проведу на спине у ней линию
И на той линии буду женат…
Ах, мне бы не надо бы с нею женатиться,
Лучше с котами на крыше лунатиться…
– Замолчи, подлый Савенко! – кричит Анна. – Не коверкай стихи моего друга Бурича. Ты еще не дорос до их понимания!
– Плохой поэт, – безжалостно констатирует Лимонов. – Я, Генка, долгое время считал, что Бурич – хороший поэт, во всяком случае, оригинальный, и вдруг – попадается мне в руки книжка польского поэта Ружевича. И что же я вижу, Генка?! Манера Ружевича как две капли воды похожа на манеру Бурича! А! Как это называется? Плагиат! Особенно если учесть, что Бурич и его жена делают деньги, переводя польских поэтов!
– Бурич прекрасный поэт! – Глаза Анны с неуверенной ненавистью упираются в «супруга». – Именно потому Вову Бурича так мало и неохотно печатают.
– «Вову…» – фыркает «супруг». – Да он, говорят, уже лысый, как колено. Вагрич видел его в Москве, твоего Вовика. Толстый, обожравшийся жлоб. Буржуа от литературы.
– Неправда! Бурич очень красивый. Кудри – как у Аполлона… Бах, наверное, ошибся, и это был не Бурич…
– Как же, ошибся… Он это был – Аполлон, друг твоего мужа – гения из Симферополя…
– Они все были очень талантливые, Генка. Не слушай молодого негодяя. Талантливые и необыкновенно интеллигентные. Они все знали. Они все время читали. Они были образованнее вас…
– Талант не имеет ничего общего с образованием, – морщится Эд.
Эдуард ревнует Анну к ее поколению. К бывшему мужу – режиссеру телевидения, к друзьям мужа, перебравшимся в Москву, – поэту Буричу, кинокритику Мирону Черненко, к художнику Брусиловскому. Для харьковских юношей возраста Эда, для богемы и декадентов, по нескольку раз в день приходящих в «Автомат» выпить чашечку кофе, Москва, как для чеховских трех сестер, горит впереди манящим ослепительным светом, символом успеха и победы. Из сверстников Анны особенно знаменит художник Брусиловский. Вагрич Бахчанян отзывается о работах Брусиловского с почтением. Брусиловский давно уже выставляется и на международных выставках, и время от времени репродукции его вещей печатают западные журналы. Меньше всех добился бывший муж Анны, он и живет не в Москве, но в Симферополе. Эдуард очень хочет в Москву, потому и примеривает предыдущее поколение (они на десять-пятнадцать лет старше) на себя. Примеривает, оспаривает и высмеивает Анькино прошлое во имя ее настоящего с ним, Эдуардом Лимоновым.
Солнце вдруг скатывается с крыши «харчевни» прямо на стол, и деревянный, отскобленный, много раз мытый, уставленный тарелками с закусками, сосудами с водкой и лимонадом стол вдруг вспыхивает. Очень красивый у них стол, читатель. Салат из красных, как кровь, украинских помидоров и нежно-зеленых огурцов, на которых каплями вспыхивает подсолнечное масло, много раз преломившееся в фужерах и граненых стаканах солнце, много солнца, месиво солнца на столе. Загорелые темные руки поэта, руки Анны, ее ногти, как всегда покрытые необыкновенным лиловым лаком, Генкина красивая рука, обхватившая стебель фужера… Камень в Генкиной запонке, вдруг поймав в себя солнце, испускает тонкий красный луч.
– Камень настоящий? – Анна хватает Генку за руку. В голосе ее уважение.
– Какой там! – Генка смеется. – Фальшивый. Но модно. Настоящий я бы давно заложил.
– Ох, Генулик… Сергей Сергеевич когда-нибудь получит разрыв сердца из-за тебя.
– Пустяки, Анна. У папы много денег. И потом он мне кое-что должен в этой жизни…
4
Эдуард Савенко познакомился с Анной Моисеевной Рубинштейн осенью 1964 года. Познакомил их Борька Чурилов. Эдуарду был 21 год, и он только что уволился с завода «Серп и Молот», где проработал вместе с Чуриловым в литейном цехе целых полтора года. Коротко остриженный, загорелый, мордатый рабочий парень, щурившийся, скрывая сильную близорукость, искал работу, и ангел-хранитель Борька привел его в магазин «Поэзия», где нужен был книгоноша. Красивая, седая в 27 лет, там, поцокивая острыми металлическими каблуками и любопытно вспыхивая голубыми с фиолетинкой глазами, расхаживала Анна Моисеевна. А должность книгоноши уже была занята.
Проще всего было бы объяснить их сближение тем, что рабочему парню была нужна мама. Но примитивный фрейдизм в данном случае не выдерживает никакой критики в применении к такой своевольной и полностью самостоятельной личности, как Эдуард Савенко. И Анна Моисеевна Рубинштейн, безумная, эксцентричная и вулканическая женщина, неспособна была быть кому бы то ни было мамой. Посему напрашивается взамен фрейдистского скорее объяснение социально-психологическое. А именно: Эдуарду Савенко нужна была среда. И люди, среди которых жила Анна Моисеевна, ему подходили. К двадцати одному году, побывав вором, взломщиком, литейщиком, монтажником-высотником, грузчиком, пропутешествовав по крымам, кавказам и азиям, иной раз начиная писать стихи и бросая писать стихи, он так и не нашел себя. Он не знал, кто он.
В литейном цехе он хорошо зарабатывал, и портрет его висел на Доске Почета. У него было шесть костюмов, три пальто, и каждую субботу он аккуратно выпивал восемьсот грамм коньяка в ресторане «Кристалл» в компании друзей – молодых рабочих и девушек. С сыном директора «Кристалла» Генуликом, разумеется, он тогда знаком не был. Девушки с соседнего участка, лепившие из парафина литейные формы, называли нашего героя «раб» за непонятную старательность и приверженность к тяжелой и грязной, в три смены, работе обрубщика. Напарник по обрубке, пятидесятилетний жлоб дядя Сережа, похожий на краба, считал Эдуарда чокнутым, но трудолюбивым парнем и называл его «Ендик». В один прекрасный день «Ендик», к полной неожиданности дяди Сережи и всей комплексной бригады литейщиков (он работал тогда уже завальщиком шихты в печи), подал на расчет. Ему стало скучно. Ему надоело.
Истинная причина, так никогда никому и не ставшая известной (а у всякого события, кроме явной, всегда есть истинная – тайная причина), заключалась в том, что весной 1964 года Эдуард познакомился с неким Михаилом Кописсаровым, уже разыскиваемым всеми уголовными розысками Страны Советов за крупные мошенничества в сфере кредитных операций. Маленький гениальный еврей, недоучившийся в Горном институте, бежал в Харьков из Донбасса, где он вот уже несколько лет работал мастером на шахте. Кроме этого, он еще работал главой организованной им банды махинаторов. Мишка явился в Харьков вместе с напарником Виктором, всю остальную банду арестовали. В Харькове у Мишки была семья – мать, отец и брат Юрка – честные труженики уже известного нам завода «Серп и Молот». Стоя у обоссанного забора, перепуганный Юрка познакомил Эда с братом-преступником. Мишка Эдуарду понравился. Мишка был маленький, веселый, носил усы и имел замашки миллионера. Из Донецка он, например, каждую неделю летал в Москву стричься.
Деньги у Мишки были. Ему нужны были два паспорта. Для себя и напарника Витьки. И наш герой, вспомнив свое преступное прошлое, тряхнул стариной – помог Мишке достать паспорта, связал его с ребятами из общежития «Серпа и Молота». Ребята «нашли» Мишке паспорта по 35 рублей штука – украли у других ребят в том же общежитии.
Мишка осел в Харькове и развернул кредитные операции. Каждый день Мишка и Витька выходили из гостиницы «Красная звезда», находившейся на улице Свердлова, там они жили в соседстве с майорами и капитанами, гостиница была военная; отправлялись в набег на харьковские магазины. По украденным паспортам и поддельным справкам с места работы они «брали в кредит» вороха золотых часов, ювелирных изделий, дорогих отрезов на костюмы и пальто, даже телевизоры. Все эти блага цивилизации доставались мошенникам за менее чем четверть цены, а сбывали они их оптом по подпольным каналам. Однажды Эд, много раз приглашенный Мишкой в рестораны, желая отблагодарить его, представил Мишку знакомым восточным людям с Конного рынка, и те купили у Мишки большую партию товара. В другой раз любопытный рабочий Савенко, в ту неделю он был на третьей смене, несколько раз протаскался вместе с мошенниками по ювелирным магазинам, наблюдая, как Мишка и Витька работают.
Даже законопослушные люди бывают очень нервными. Что же ожидать от преступников, у которых такая нервная работа. Вскоре Мишка и Витька разругались и подрались. И навсегда расстались. Драка происходила в гостинице «Красная звезда», и во время драки напарники метали друг в друга отрезы и ювелирные изделия, вызывая ужас осторожного честного Юрки и беспокойство менее осторожного рабочего Эдуарда.
Через несколько дней Мишка пригласил Эдуарда в ресторан и в конце обеда, за коньяком, закурив сигару, официально, тоном гангстера из западных фильмов, предложил ему работать с ним. Стряхивая пепел, Мишка вынимал из карманов небрежно смятые горсти двадцатипятирублевок, расплачивался и одновременно рисовал Эдуарду заманчивые перспективы их совместной «работы» в Одессе, Киеве и Симферополе.
– А потом, Эд, мы со всем добром (но будем специализироваться только по ювелирным изделиям) двинем на Кавказ и продадим там все сами. Здесь, в Харькове, нам приходится отдавать товар чучмекам за полцены, там мы продадим его по настоящим ценам. А, Эд?..
Когда вам 21 год, читатель, и вам предлагают деньги и путешествия, ну как тут устоишь? Эдуард, которому осточертела бесперспективная работа в горячем цеху, согласился.
Мишка решил отправиться вначале в Одессу. В Харькове, основательно попотрошенном за лето Витькой и Мишкой, оставаться было уже опасно. Поводом к разрыву между напарниками послужило, увы, реальное опасное происшествие, при котором присутствовал, так случилось, наш герой. Мишка (он утверждал, что зав. кредитным отделом большого универмага поняла, что фотография на паспорте переклеена, а может быть, у него просто сдали нервы) бежал из универмага, опрокидывая народ. За ним бежали Витька и Эдуард. Но Мишка оставил в руках врага украденный в общежитии паспорт и свою фотографию! Мишка хотел убраться из Харькова немедленно.
Эдуард обрадовался возможности мгновенно изменить жизнь и сказал, что готов к отъезду хоть сегодня.
– Нет, – уперся вдруг Мишка, – рассчитайся с работы как положено. Напиши сегодня заявление и проработай положенные двенадцать дней. Хотя бы один из нас должен иметь паспорт, к которому не приебешься. Прописка, все штампы на месте чтоб были.
Эдуард недовольно надулся.
– Послушай старшего и опытного товарища, – сказал Мишка. – Никогда не делай ничего нелегально, если возможно достичь того же легальным путем… Я поеду в Одессу и отдохну там пока, «работать» не буду. Через двенадцать дней ты ко мне присоединишься. Как только устроюсь, дам тебе телеграмму с адресом в Одессе… Между прочим, у тебя нет знакомого боевого парня, готового поехать со мной? Я плачу, разумеется. Ему незачем знать о наших делах. Мне нужен телохранитель.
О, у Мишки Кописсарова был размах! Парня Эдуард ему нашел, здоровенный спортсмен Толик Лысенко уехал с Мишкой в Одессу в тот же вечер. Эдуард подал заявление на расчет и стал ждать…
Прошли двенадцать дней, начальник цеха два часа уговаривал «раба» не увольняться, но, наткнувшись на каменную решимость, выругался и подписал расчет. Эдуард получил расчетные деньги, а телеграммы от Мишки все не было. «Неужели он меня обманул?.. – уныло размышлял Эдуард. – Но так зло как будто бы не шутят…» «Рабу» хотелось новой необыкновенной жизни, детская мечта о том, чтобы сделаться большим преступником, казалось, была так близка наконец, и вот…
Через три недели после Мишкиного отъезда в дверь семьи Савенко постучали. Эдуард открыл. Перепуганный и виноватый Толик Лысенко стоял за дверью.
– Идем, нужно поговорить, Эд!
Они вышли и побрели на пустырь. Толик все время оглядывался. Усевшись на штабель теплых кирпичей, Толик поведал ему одесскую историю.
Поначалу все было очень хорошо. Дав взятку, Мишка и Толик устроились в самое безопасное место, в санаторий КГБ! Играли в теннис, загорали, купались… Мишку заложила бывшая подружка, актриса театра оперетты. Она увидела Мишку случайно на Дерибасовской, узнала, окликнула и согласилась прийти на свидание. На месте свидания Мишку взяли. Актриса, оказывается, знала, что его разыскивает уголовный розыск, к ней приходили еще весной, расспрашивали о Мишке… О, женщины… Мишка чем-то остался виноват перед актрисой. Бросил ее, что ли, когда-то…
Верный своему образу мошенника с размахом, Мишка, которого должны были везти в Донецк, на место совершения преступлений, чтобы там расследовать и судить, закупил на наличные себе и двум агентам отдельное купе в первом классе и всю дорогу пьянствовал с ними. Агенты не возражали, ибо Мишкины деньги все равно должны были достаться государству, то есть никому.
С месяц Эдуард жил тревожно. Несмотря на многолетнее знакомство и как будто вполне правдоподобные объяснения Толика Лысенко, почему его не арестовали вместе с Мишкой, Эдуард допускал возможность того, что Толик заложил Мишку. Все предают всех, и чужая душа – потемки. Или Мишка мог расколоться на следствии и впутать в дело его и Толика. Но Мишка не раскололся и даже Витьку не выдал. Он даже умудрился скрыть от мусоров свой харьковский период. Только за «работу» в Донецком бассейне ему влепили девять лет строгого режима. Имя Михаила Кописсарова, впервые ограбившего Советское государство в сфере кредитных операций, возможно обнаружить в советских учебниках по криминологии. Что касается нашего героя, то он, как видите, второй раз (первый в 1962 году, когда мать упросила его отправиться вместе с ней на день рождения к тете Кате, и Костя Бондаренко, Юрка Бембель и Славка Суворовец, зайдя за ним, не застали его дома и отправились на дело без него) чудеснейшим образом спасся от тюрьмы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?