Читать книгу "Две цивилизации. Избранные статьи и фрагменты"

Как известно, Маркс в результате своего анализа капиталистического общества пришел к неверным выводам. Он считал, что буржуазные производственные отношения отстают от производительных сил. В действительности же бури, которые трясли Европу добрых 100 лет – с 1848 до 1945 года, – которые назывались «социализм», «коммунизм», «фашизм», «нацизм» и действительно угрожали несколько раз вырвать с корнем дерево европейской цивилизации, – эти бури имели совсем иную природу.

4

Урбанизация, слом традиций привычного образа жизни дают основания для революции «надежд», резкого роста притязаний все еще бедных низших классов. С падением сословных перегородок идея всеобщего равенства овладевает массами и становится материальной силой – силой тарана. Захватывает она не столько пролетариев, сколько «растиньяков» – молодых честолюбивых маргиналов, не видящих для себя возможности занять «причитающееся» им высокое положение, мирно карабкаясь вверх по общественной лестнице. Остается другое – швырнуть эту лестницу оземь и попинать ногами. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем». Право, не знаю, что тут пролетарского! Откровенный гимн юных честолюбцев. Не случайно все вожди наиболее крупных разрушительно-революционных движений были как раз типичными представителями бесприютной интеллигенции, не находящими себе достойного места под солнцем, будь то Маркс, Бакунин, Ленин, Троцкий, Муссолини, Сталин или Гитлер. Конечно, я далек от того, чтобы приравнивать крупнейшего мыслителя и блестящего публициста Маркса к уголовнику Джугашвили или параноику-маньяку Шикльгруберу. Но общее в одном – в принадлежности к маргинально-интеллигентской среде, хотя и к совершенно разным ее уровням.

Г. Уэллс, например, прямо писал, что он не сочувствует марксистской теории, которую считал «скучнейшей», и собирается когда-нибудь вооружиться бритвой и ножницами и написать «Обритие бороды Карла Маркса», но симпатизирует марксистам, из которых мало кто прочитал весь «Капитал»3838
  Г. Уэллс дает сочное живописание того, как воспринималась марксистская теория в его время: «Это учение и это пророчество неодолимо завладели всеми душами молодежи всех стран, и в особенности душами тех молодых людей, которые исполнены сил, наделены воображением и вступают в жизнь без достаточного образования, без средств, попадая в наемное рабство, неизбежное при существующем у нас экономическом строе. Они на себе испытывают общественную несправедливость, тупое бездушие, чудовищную бесчеловечность нашего строя: они сознают свое унижение, чувствуют, что их принесли в жертву; и они посвящают себя борьбе за разрушение этого строя, борьбе за свое освобождение… В четырнадцать лет, задолго до того, как мне довелось услышать о Марксе, я и сам был марксистом в полном смысле этого слова. Мне пришлось внезапно бросить учение, поступить на работу в отвратительную лавку, и вся моя жизнь превратилась в тяжкий, изматывающий труд. Этот труд был так тяжек, а рабочий день так бесконечно долог, что не приходилось даже и помышлять о самообразовании. Я поджег бы лавку, если б не знал, что она выгодно застрахована» (Уэллс Г. Россия во мгле / Пер. В. Хинкиса. М.: Прогресс, 1970. С. 62–63).


[Закрыть].

Быстрорастущие производственные возможности, кажущиеся неисчерпаемыми, и на их фоне сохранение бедности, рост социального неравенства, противопоставление четкой организации производства на фабрике видимому хаосу рыночных механизмов, оборачивающемуся безработицей, кризисами перепроизводства, – все это естественная питательная среда для распространения радикальной антикапиталистической идеологии, связывающей все беды современного общества с частной собственностью и рынком, а надежды на светлое будущее – с их устранением, «обобществлением» производства. Именно к этим кажущимся очевидными фактам апеллирует и наиболее развитая, законченная, интеллектуально привлекательная форма антикапиталистической идеологии – марксизм, дающий своим сторонникам целостную картину мира, нравственное мессианство светской религии и убедительность рационализма.

Итак, европейский кризис – это кризис технического прогресса, обогнавшего традиции, кризис надежд, кризис слишком больших ожиданий, на фоне которых «вдруг» невыносимыми становятся, казалось бы, привычные неравенство, бедность. Это кризис не рыночных производственных отношений, как думал Маркс, а их легитимности. Это острое покушение на легитимность.

Кризис капитализма был слабее всего выражен в его цитадели – в Англии. Казалось бы, там-то кризис производственных отношений – именно вследствие их наибольшего развития – должен был достичь максимума. Однако случилось противоположное. Кризис буржуазного сознания в викторианской и поствикторианской Англии Форсайтов оказался самым слабым именно потому, что идеи свободы личности и неприкосновенности частной собственности в сознании англичан были укоренены глубже, чем на континенте.

Но, как бы то ни было, становой хребет европейской цивилизации – пронесенное через века, воспитанное веками убеждение в легитимности частной собственности («священное право частной собственности») – внезапно подвергается яростной интеллектуальной и эмоциональной критике со стороны людей, которые с «пагубной самонадеянностью» (отсюда название книги Ф. Хайека3939
  Хайек Ф. – видный австрийский экономист, лауреат Нобелевской премии. (Имеется в виду его книга: Хайек Ф. А. фон. Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма / Пер. Е. Осиповой. М.: Новости, 1992. Английское издание: Hayek F. A. The Fatal Conceit: The Errors of Socialism. Chicago and London: The University of Chicago Press, 1988. – Прим. составителя.)


[Закрыть]) собираются строить «новое общество» по лекалам собственного изготовления. Традиционное иерархизированное частнособственническое общество кажется обостренно несправедливым. Соответственно, легитимной оказывается зависть, которая вдруг превращается в «благородное негодование», в итоге выливающееся в апологию равенства и, далее, в допущение возможности использовать «хирургические» решения в целях перераспределения богатства. Для реакционеров этот процесс иногда сопровождается переводом с «главного», марксистского, в «боковое», расистско-шовинистическое русло (ограбить не всех богачей, а только «неарийцев»).

5

Как же ответил Запад на вызов марксизма? «Ирония истории» (о которой так любил говорить гегельянец Маркс) повернулась своим острием против самого Маркса, показав тем самым, что она универсальна и любимчиков не имеет. Его теория в итоге оказалась для Запада не цианистым калием, а прививкой, предупредившей действительно смертельную болезнь.

Не механическое подавление марксистской оппозиции, а ее ассимиляция (подчас под аккомпанемент антимарксистской риторики) – таков был реальный ответ капиталистического общества. Ассимиляция, конечно, была болезненной. В конце XIX – начале XX века Запад пережил мучительную мутацию, но вышел из нее живым и здоровым. «Закат Европы», о котором так много говорили фашисты и коммунисты (а также свободные европейские интеллектуалы), не состоялся.

Два мыслителя сыграли выдающуюся роль в отражении революционного вызова Маркса – Э. Бернштейн и лорд Дж. Кейнс.

Бернштейн в книге «Проблемы социализма и задачи социал-демократии»4040
  Бернштейн Э. Проблемы социализма и задачи социал-демократии / Пер. К. Я. Бутковского. СПб.: Д. П. Ефимов, 1901.


[Закрыть] изложил теорию социал-реформизма, куда более опасную для ортодоксального марксизма, чем «исключительный закон против социалистов», действовавший в Германии в конце прошлого века. Бернштейн противопоставил революции и насилию социальный компромисс, с помощью которого можно смягчить самые острые и несправедливые противоречия в демократическом обществе. Это выражено в его знаменитом лозунге-афоризме, который помог выпустить без взрыва весь марксистский пар: «Конечная цель – ничто, движение – все».

С конца XIX века нарастала тенденция социализации капитализма. Сословные перегородки были сломаны (на фоне их резкого, истинно феодального усиления в странах «реального социализма»), обеспечено в максимальной степени формальное и фактическое равенство людей перед законом, и все это не ценой революции, а, наоборот, благодаря усилению демократических традиций. Были устранены уродливые формы неравенства. Универсальной нормой стало всеобщее избирательное право. Развитие трудового законодательства обеспечило защиту прав наемных работников. Формируется система пособий по безработице, пенсионного обеспечения, государственных гарантий образования и здравоохранения.

Не менее важными были перемены в экономической политике.

Суть их сформулировал, как известно, Кейнс, с успехом заменив марксистскую революцию кейнсианской эволюцией.

Книга Дж. Кейнса «Общая теория занятости, процента и денег» (1936)4141
  Кейнс Дж. Общая теория занятости, процента и денег / // Антология экономической классики: В 2 т. / Сост. И. А. Столяров. Т. 2. М.: Эконов; Ключ, 1993.


[Закрыть] появилась, когда мир приходил в себя после Великой депрессии – самого мощного экономического кризиса в истории капитализма. Кризис этот шел на фоне казавшихся блестящими и неоспоримыми успехов «социалистического планового хозяйства» в СССР и начавшегося подъема «плановой экономики» (четырехлетний план) нацистской Германии. «Кейнсианская мутация» свободного капитализма заключалась в том, что были предложены и конкретные меры, и экономическая методология, направленная на сокращение безработицы, увеличение платежеспособного спроса, преодоление кризиса при сохранении частной собственности; все это позволяло достичь значительного увеличения эффективности государственного регулирования экономики. Кейнсианство, в отличие от марксизма, не было пронизано глобально отрицательным разрушительным пафосом. Это была конкретная реформистская теория с достаточно мощным инструментарием.

С экономической идеологией кейнсианства перекликается «Новый курс» президента Ф. Д. Рузвельта4242
  Рузвельт Франклин Делано – 32‑й президент США (с 1933 года) от Демократической партии (четыре раза избирался на этот пост). Провел комплекс реформ, существенно изменивших облик американской экономики («Новый курс»).


[Закрыть]. В условиях тяжелейшего кризиса, повальной безработицы американская администрация смогла поступиться принципами классического свободного капитализма – пошла на значительное вмешательство государства в экономическую жизнь. Это во многом помогло спасти ситуацию. «Новый курс» получил права гражданства и в послевоенной Европе.

Сегодня, по прошествии 50–60 лет со времен «Нового курса» и расцвета кейнсианства, мы можем точнее понять смысл мутации, которую претерпел классический капитализм в первой половине XX века, превратившись в социальный капитализм.

Предпосылками этой мутации были и духовный кризис Первой мировой войны (кризис легитимности основных капиталистических институтов), и тяжелый экономический кризис, потрясший мир в 1929 году.

«Социализация капитализма» в действительности включает две различные, иногда совпадающие, а иногда и противоположные линии.

Первая линия – социально-политическая: ликвидация любых юридических привилегий богатых слоев общества, всяческое расширение социально-политической роли низкостатусных групп, многочисленные социальные гарантии в области медицины, образования, занятости, пенсионирования и т. д., финансируемые за счет налогов, и сама система прогрессивного налогообложения частных лиц, в том числе налоги с наследства.

Вторая линия – экономическая: активная бюджетная и денежная политика государства и попытка ее использования для управления совокупным спросом, уровнем занятости, а также национализация (на условиях выкупа) целых секторов экономики.

Сейчас можно достаточно уверенно сказать: главный итог социализации капитализма в экономике заключается в том, что удалось спасти западное общество, сохранив его неизменным в важнейших, системообразующих аспектах: легитимная частная собственность, рынок, разделение собственности и власти; удалось сохранить традиции, не рассечь их скальпелем лево-правого экстремизма. В самые опасные 1930‑е годы, используя руль «Нового курса», удалось благополучно провести «западный автомобиль» между обрывами коммунизма и национал-социализма. «Полумарксизм» на западной почве оказался защитой от настоящего марксизма, реформизм защитил от революции и тоталитаризма.

Коль скоро рынок был сохранен, легитимность частной собственности устояла, в дело вступили защитные механизмы саморазвивающейся экономики.

Государственное регулирование и социальный реформизм позволяют избежать взрыва со стороны низов, но сами по себе они не ведут к экономическому прогрессу. Напротив, результаты долгого и последовательного проведения такой политики известны – блокировка экономического роста, бюджетный кризис, рост инфляции, сокращение частных и низкая эффективность государственных инвестиций, бегство капитала, в конечном счете застой и рост безработицы, то есть именно то, против чего была направлена кейнсианская политика.

Поэтому с 1970‑х годов маятник экономической политики на Западе пошел в противоположную сторону. Начался возврат к традиционным ценностям либерализма, свободного рынка. Одним из выражений этого стала экономическая теория монетаризма – законная наследница классического либерализма. Политическую поддержку она получила с приходом к власти политиков «консервативной волны» в конце 1970‑х – начале 1980‑х годов, прежде всего М. Тэтчер и Р. Рейгана. Была проведена массированная приватизация национализированных предприятий, началось решительное наступление на инфляцию – родную сестру избыточного вмешательства государства в экономику.

Я не буду вдаваться в детали развернувшейся у нас в средствах массовой информации и в парламенте дискуссии о путях экономической реформы. Отмечу лишь, что ни один здравомыслящий политик не будет игнорировать чужой опыт и не станет механически копировать его. Поэтому предъявленные нам в свое время обвинения в том, что мы хотим строить государство, заменив марксистскую догму догмой монетаристской, не могут восприниматься иначе как заведомая демагогия4343
  В связи с этим вспоминается, как в свое время на Съезде народных депутатов Р. И. Хасбулатов попытался затеять публичную дискуссию. Вот, мол, существуют разные концепции рынка – социально ориентированное государство с высокими налогами и классически капиталистическое, либеральное (американская модель). Он, Хасбулатов, – сторонник первой, Гайдар – последней. И пусть депутаты (голосованием, по-видимому!) и выбирают между этими моделями путь развития для России.


[Закрыть].

И кейнсианцы, и монетаристы, и социально ориентированное государство, и «классическое рыночное», и либерально-консервативные и социал-демократические правительства на Западе – все это относится к одной глобальной традиции, которую они сумели сохранить, – к социально-экономическому пространству западного общества, основанного в любом случае на разделении власти и собственности, легитимности последней, на уважении прав человека и т. д. Войти в это пространство, прочно закрепиться в нем – вот наша задача. Решим ее, тогда и поспорим о разных моделях.

Реальная альтернатива у нашей страны сегодня совершенно другая.

Капитализм кануна XXI века отделяют от капитализма «классического» 100–150 насыщенных событиями лет интенсивного развития и социально-экономических преобразований. Именно в этот новый капитализм нам предстоит входить, а вот в какой роли – это уже зависит от нас, от той политики, которая будет проводиться в России.

Речь идет не о невмешательстве государства в экономику, а о правилах этого вмешательства, то есть о том – и это главное, – что будет представлять собой государство. До тех пор, пока не сломана традиция восточного государства, невозможно говорить о вмешательстве. Не «вмешательство», а полное подавление – вот на что запрограммировано государство такого типа. Результат известен – экономическая стагнация, неизбежный дрейф России в направлении ядерной державы «третьего мира». Именно против такого превращения экономики России – уже на новом уровне – в экономику с характерными чертами «восточного способа производства», в экономику «восточного государства»4444
  Напоминаем читателю, что восточный, азиатский, западный и европейский здесь употребляются не в географическом, тем более не в расовом, а только в политико-экономическом смысле. Скажем, Япония может считаться западной, а Куба или Гаити – восточными.


[Закрыть] направлены наши главные возражения и наша борьба.

Долгая история. Историко-экономические очерки

__________

NB. Статья была впервые опубликована в журнале «Вестник Европы»4545
  Гайдар Е. Т. Долгая история. Историко-экономические очерки. Статья четвертая // Вестник Европы. 2004. Т. XII. С. 43–72.


[Закрыть] и стала основой исторических глав будущей книги.

В 2003–2005 годах Гайдар принимается за большую книгу (она получила название «Долгое время») и начинает публиковать в «Вестнике Европы» (и других журналах) очерки-экскурсы по истории социальных институтов государства – от военного и фискального инструмента государя до сложно организованного общества взаимных услуг. Он анализирует реальное состояние дел с важнейшими социальными нагрузками в различных странах. Эти очерки представляют собой адаптированные им собственноручно для журнальных публикаций части будущей книги.

Время было уже совсем другое, новое время – нулевые. В стране молодой президент, пора надежд. Но сигналы уже зазвучали – восстановлен советский гимн, спеты популярные советские «Старые песни о главном», изменилась риторика телевидения, успешно выхолостили НТВ. Гайдар еще был полон энергии; во Вторую Думу его партия ДВР не попала, отдельные депутаты прошли по одномандатным округам, но, хотя их голос был слабо слышен, какое-то влияние на экономическую политику правительства пока что сохранялось. Третья Дума, где либеральную часть общества представляла уже не гайдаровская ДВР, а новое объединение – Союз правых сил, – еще принимала важные законы: Налоговый кодекс (19 июля 2000 года), новую редакцию Таможенного кодекса (апрель 2003 года), третью часть Гражданского кодекса4646
  Гражданский кодекс РФ принимался Государственной думой по частям. Первая часть – 21 октября 1994 года; вторая – 22 декабря 1995 года; третья – 1 ноября 2001 года; четвертая – 24 ноября 2006 года.


[Закрыть]. Шла борьба за военную реформу.

В этой обстановке Гайдар и пишет свою, как оказалось, главную книгу – «Долгое время». Пишет не из академического интереса, а в прикладных и практических целях – как обоснование необходимости дальнейших глубоких реформ.

Специальная целевая аудитория книги – те, кто работает или рано или поздно будет работать в органах власти, вырабатывать и проводить в жизнь решения, от которых зависит развитие России в долгосрочной перспективе <…> Надеюсь, что соображения… будут полезны тем, кому доведется в первые десятилетия XXI века формировать стратегию национального развития нашей Родины4747
  Гайдар Е. Т. Долгое время. Россия в мире: очерки экономической истории. М.: Дело, 2005. С. 14.


[Закрыть].

Начинает он очень издалека, буквально от неолита. Исторические экскурсы у него перемежаются актуальными размышлениями о сущности и границах ответственной государственной политики с взаимными обязательствами демократического правового государства с гражданами, «демократией налогоплательщиков». Планы у него обширные, как и тема, – чтобы разобраться в природе и устройстве современного государства, требуется время и место.

Во введении к «Долгому времени» Егор Гайдар так формулирует «предмет книги»:

Попытка проанализировать… использовать накопленный в мире опыт для выработки стратегии следующего этапа реформ в России. Масштабы задачи заставили разбить изложение на два тома. Все, что связано с проблемами глобализации, местом России в мире, долгосрочными изменениями мировой денежной системы, регулированием валютного курса, открытием глобального рынка капитала, изменениями роли торговой и промышленной политики, – тема следующего тома4848
  Там же. С. 12.


[Закрыть].

Следующего тома Гайдар не издал. Но отдельные главы этой работы написал, они были опубликованы в виде статей, и некоторые из них вошли в настоящий сборник.

***

Егору Гайдару и его команде выпала уникальная для ученого возможность (и ответственность) реализовывать свои идеи в реальной политической действительности огромной страны. В «Долгом времени» он пишет:

В свое время Ленин прервал работу над «Государством и революцией», объяснив это тем, что интереснее делать революцию, чем писать о ней. Ничего интересного и романтического я в революциях не вижу. Мне ближе китайская мудрость: «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен». Но могу засвидетельствовать, что быть активным участником революционных событий и пытаться продолжать научные исследования проблем долгосрочного социально-экономического и политического развития непросто4949
  Там же. С. 7.


[Закрыть].

В другом месте уточняет:

Активное участие в политике, особенно на этапах кризисного развития, переломных моментов истории, когда меняются все социально-экономические и политические структуры, – занятие малоприятное, но оно дает одно преимущество: позволяет сформировать картину мира существенно иную (курсив составителя. – Прим. ред.), чем та, которая стоит перед глазами даже очень добросовестного и квалифицированного исследователя5050
  Гайдар Е. Т. Долгое время. С. 14.


[Закрыть].

Пятидесятилетие он отмечал в марте 2006 года, а в октябре случилась поездка с Е. Ю. Гениевой на семинар в Ирландию. С тех пор здоровье Егора резко, чтобы не сказать необратимо, ухудшилось. Жить ему оставалось три года. Екатерина Юрьевна Гениева с тех пор поздравляла его с этим вторым днем рождения – 26 октября, после отравления в Ирландии.

__________

I. Время перемен

За два прошедших века (время жизни восьми-девяти поколений) в мире произошли поистине беспрецедентные перемены.

На их фоне трудно поверить, насколько устойчивыми, статичными были основные контуры общественной жизни на протяжении тысячелетий, последовавших за формированием первых аграрных цивилизаций в Междуречье и Нильской долине и их постепенным распространением на Земле.

Во всяком случае, уровень душевого валового внутреннего продукта в Риме начала новой эры, в Ханьском Китае, в Индии при Чандрагупте принципиально не отличался от среднемировых показателей конца XVIII века5151
  «Усредненные показатели подушевого национального продукта в Ханьском Китае и Римской империи достигали, по нашим ориентировочным расчетам и оценкам, соответственно 690–893 и 752–1003 доллара (в относительных ценах 1990 года); урожайность зерновых – 8–10 и 6–8 центнеров с гектара; уровень урбанизации (города с населением более 5 тысяч человек) 11–12 и 9–10% населения; продолжительность жизни – примерно 24–26 и 22–26 лет» (см.: Мельянцев В. Восток и Запад во втором тысячелетии: экономика, история и современность. М.: Изд-во Московского университета, 1996. С. 56). По оценкам Р. Голдсмита, в золотом эквиваленте среднедушевые доходы в ранней Римской империи были несколько выше, чем в Индии в середине XIX века, но значительно ниже, чем в Англии 1688 года или Франции и США 1820 года (см.: Goldsmith R. W. An Estimate of the Size and Structure of the National Product of the Early Roman Empire // Income and Wealth, 1984 (September). Series 30. № 3. P. 280).


[Закрыть].

Среднедушевой ВВП характеризует не только уровень производства и потребления, но и уклад жизни, занятость, соотношение численности городского и сельского населения, структуру семьи5252
  Разумеется, экономическая история демонстрирует и существенные отклонения от характерных для большинства стран мира взаимосвязей, но об этом ниже.


[Закрыть]. На протяжении тысячелетий подавляющее большинство жителей планеты (85–90% занятого населения5353
  О доле сельского населения в общей численности населения традиционных обществ см.: Урланис Б. Ц. Рост населения в Европе. М.: Госиздат, 1941, С. 414–415.


[Закрыть]) работало в сельском хозяйстве. Остальные 10–15% составляли торговцы и ремесленники, а также привилегированная элита – государственные служащие, военные, служители культа.

Мир был стабилен. Стабильность эта имела вполне конкретное выражение.

Средняя продолжительность жизни составляла примерно 30 лет – и в начале нашей эры, и в конце XVIII века. С Х по XVIII век в Китае она достигала 27–30 лет, в Индии и на Ближнем Востоке – 20–25 лет. На одну женщину приходилось 5–7 рождений. В обычных условиях рождаемость на 0,5–1% превышает смертность, что обеспечивает рост численности населения. Но периоды роста перемежались с катастрофическими бедствиями – войнами и эпидемиями, которые опустошали целые страны и континенты.

В сельской местности распространение грамотности было ничтожным. Она оставалась прерогативой городского населения, прежде всего чиновничьей и религиозной элиты (в меньшей степени купечества, которому приходилось вести деловую документацию).

Тысячелетиями показатель грамотности оставался на одном уровне: 15–30% в Китае, 10–15% в Индии, 4–12% на Ближнем Востоке.

Государство присваивало до 10 % валового внутреннего продукта, и большая часть налоговых поступлений шла на военные нужды. Международная торговля крайне ограничена – ее объем веками не превышал 1% мирового валового внутреннего продукта. Мир почти неподвижен, кажется, что время застыло (кстати, измерения времени не было до Средних веков). Исторический процесс если и идет, то неощутимо медленно5454
  С. Ведингтон был прав, когда отмечал: «Если бы римлянина периода империи можно было бы перенести на 18 веков во времени, он оказался бы в обществе, которое без больших трудностей мог бы понять» (см.: Waddington C. H. The Ethical Animal. Chicago: University of Chicago Press, 1960. P. 15).


[Закрыть]. При этом мир отнюдь не единообразен. Яркие особенности определяют разную организацию жизни аграрных обществ. Очевидные примеры: относительно малодетная семья, характерная для Западной Европы с начала до середины 2‑го тысячелетия, или необычно широкое распространение грамотности в Японии эпохи сегуната Токугава5555
  Лещенко Н. Ф. Япония в эпоху Токугава. М.: ИВ РАН, 1999. С. 194.


[Закрыть].

Истории известны случаи, когда экономическое развитие внезапно ускорялось, чуть ли не достигая темпов форсированного экономического роста, который характерен для Европы XIX века.

Наиболее часто упоминаемый пример – быстрое развитие Суньского Китая в XI–XII веках, результаты которого произвели столь ошеломляющее впечатление на Марко Поло, выходца из самой развитой части Европы XIII века.

Но этот «китайский рывок» носил кратковременный характер, и за подобными историческими эпизодами не следовали систематические глобальные перемены.

Еще раз подчеркнем: важнейшие черты экономической и социальной жизни на протяжении тысячелетий оставались стабильными, претерпевая лишь медленные, эволюционные изменения.

Разумеется, время аграрных цивилизаций не было эпохой полного технологического застоя. Человечество получило водяные и ветряные мельницы, хомут, тяжелый железный плуг, удобрения, трехпольную систему земледелия. Все эти новшества постепенно распространялись в мире.

Почему организация и уклад жизни не изменялись тысячелетиями? Почему лавина перемен не началась раньше?

В чем причины их начала именно в Западной Европе?

Рим не центр Вселенной

Если попытаться взглянуть на историю человечества как бы издалека, из предыстории, становится ясно, что, при всей значимости краха Западной Римской империи, это масштабное и долгое событие по своему влиянию на развитие человеческого мира несопоставимо с процессами, которые мы наблюдаем на протяжении двух последних веков.

Рим не был центром Вселенной. Бо́льшая часть населения мира жила там, куда сведения о Великой империи и ее крахе просто не доходили, или доходили опосредованно, с многовековым опозданием, либо были доступны лишь узкому кругу жрецов и магов… Случившееся в Западной Европе в V веке н. э. никак не повлияло на жизнь китайской, индийской или иранской деревни и даже цивилизации.

Уже в то время, когда Маркс писал свои классические работы, невозможно было игнорировать непреложный факт: способы и формы организации производства и общества в огромном мире всегда и повсюду существенно, а часто – принципиально отличались от специфически европейских. Разбиение исторического процесса на трехчлен «рабовладение–феодализм–капитализм», с большой натяжкой еще как-то применимое для структурирования западноевропейской истории, никак не соотносится с историческими реалиями Китая, Индии, Японии, Африки и Америки. Да и России тоже.

Историческая эволюция на протяжении длительных периодов допускает возможность существования принципиально разных по своей организации социальных и экономических систем в обществах, которые находятся на сходном уровне развития. Азиатский способ производства у Маркса и Энгельса то появляется, то исчезает. Его место в, казалось бы, стройной картине исторического развития видится плохо. И это не случайно.

Если азиатский способ производства – исторический предшественник рабовладения, то как, оставаясь в рамках представлений о производительных силах, которые определяют структуру производственных отношений, объяснить многовековое успешное сосуществование столь различных формаций – азиатской и других, присущих вроде бы более высоким стадиям развития?

Если эта альтернативная форма организации способна тысячелетиями существовать наряду с западноевропейскими, что остается от концепции целостности всей истории человеческого общества?5656
  О влиянии на современную историческую науку представлений об общих закономерностях человеческого развития см.: Васильев Л. С. История Востока: В 2 т. Т. 2. М.: Высшая школа, 2003. С. 47.


[Закрыть]

Неолитическая революция

Между тем постепенно стала выясняться значимость ПРЕДЫСТОРИИ – долгого процесса, который по масштабу влияния и вызванных им изменений в фундаментальных основах организации человеческой жизни сопоставим с современным экономическим ростом. Речь идет о неолитической революции5757
  Понятие «неолитическая революция» ввел Г. Чайлд. См.: Childe V. G. Man makes himself. London: Watss & Co, 1941.


[Закрыть].

Важнейшее из открытий неолита – обретение огня.

Дж. Бернал в своей классической работе «Наука в истории человечества» писал:

Почти каждое из ранних механических достижений человека… уже были предвосхищены отдельными видами животных, птиц и даже насекомых. Но одно изобретение – употребление огня… совершенно недостижимо для любого животного. Еще предстоит открыть, каким образом человек пришел к использованию огня и почему он решил обуздать и поддерживать его… Его сохранение и распространение его в первую очередь должно было быть устрашающим, опасным и трудным делом, о чем свидетельствуют все мифы и легенды об огне5858
  Бернал Д. Д. Наука в истории общества. М.: Изд-во иностранной литературы, 1956. С. 45.


[Закрыть].

По масштабу взаимосвязей изменений в социальной структуре, экономике, демографии неолитическая революция является уникальным периодом в истории человечества5959
  Термин «неолитическая революция» не должен вводить в заблуждение. Процесс перехода от присваивающего хозяйства к производящему был длительным, на Переднем Востоке он проходил в течение двух-трех тысячелетий, в Новом Свете – 3–4 тысячи лет. См.: Адрианов В. Б. Хозяйственно-культурные типы и исторические процессы // Советская этнография. 1968. № 2. С. 19. «Я использую термин „Неолитическая, или Сельскохозяйственная, революция“ не в связи с темпами, но революционной природой изменения, которое, вне зависимости от ее темпов, превратило охотников и собирателей в пастухов и фермеров» (см.: Cipolla C. M. The Economic History of World Population. New York: Penguin Books, 1978. P. 34).


[Закрыть].

Дискуссия о том, что проложило ей дорогу, идет давно и вряд ли когда-нибудь завершится. Г. Чайлд, который ввел в научный оборот этот термин, связывал неолитическую революцию с окончанием ледникового периода и климатическими изменениями6060
  См., например: Child V. G. The Down of European Civilization. New York: Knop, 1958. P. 1–13. В своих работах 1968 года Л. Бинфорд и М. Коен продемонстрировали близость по времени трех протекавших процессов: исчезновения крупных животных – объекта охоты в эпоху мезолита, появления деревень, освоения навыков, связанных с земледелием и скотоводством (см.: Binford L. R. Post-Pleistosene Adaptations // New Perspective in Archeology / Ed. by S. R. Binford, L. R. Binford. Chicago: Aldine Press, 1968; Cohen M. The Food Crisis in Prehistory. New Haven: Yale University Press, 1977).


[Закрыть]. Эта гипотеза до сих пор не подтверждена, но и не опровергнута. В экономико-исторической литературе наибольшее распространение получила другая точка зрения: рост населения и его плотности уже не позволял вести присваивающее хозяйство; это объективно подталкивало к инновациям, которые позволяли прокормить на той же территории больше людей6161
  Л. Бинфорд и К. Фланнери обращают внимание на рост плотности населения как важнейший фактор перехода к оседлому сельскому хозяйству. См.: Binford L. R. Post-Pleistosene Adaptations.


[Закрыть].

Между 100‑м и 10‑м тысячелетиями до н. э. население планеты росло, но не достигало предела, за которым охотники и собиратели уже не могли обеспечить свое существование. Затем возможности такой организации общества были исчерпаны. Дальнейший рост населения потребовал новых способов хозяйствования, которые могли бы повысить продуктивность использования земли.

Дж. Бернал в своей упомянутой работе отмечал следующее:

В эпоху палеолита были созданы все основные способы ручной обработки и обтесывания материалов, включая способы употребления огня, практические знания о распространении и особенностях животных и растений дикой природы, так же как основные социальные изобретения: родовой строй, язык, обряды и живопись. Поселенческая культура эпохи неолита делала, кроме земледелия, ткачества и гончарных изделий, социальные изобретения – символические изображения и организованную религию. Бронзовый век дополнил культуру металлами, архитектурой, гончарными кругами и другими механическими приспособлениями и, что имело еще большее значение, породил выдающееся социальное изобретение – город civis цивилизации, polis политики. Именно город сделал возможным технический прогресс и вместе с ним весь комплекс духовных, экономических и политических изобретений от цифр, письменности, торговли. <…>

Железный век не вызвал заметных перемен в материальной технике, хотя он дополнил ее стеклом <…>. Основной вклад железного века заключался в распространении цивилизации вширь и вглубь путем введения в употребление нового дешевого металла – железа, но социальные изобретения – алфавит, деньги, политика и философия – подготовили почву для быстрого развития техники и науки6262
  Бернал Д. Д. Наука в истории общества. С. 42.


[Закрыть].

Аграрная цивилизация

В ходе этих (медленных, незаметных век за веком) изменений и складываются специфические, устойчивые общие черты глобальной аграрной цивилизации как способа организации жизни на долгие тысячелетия: от перехода к оседлому земледелию и до начала индустриализации и современного экономического роста, которым начался переход к новой глобальной цивилизации.

Основа экономики традиционного общества – земледелие и скотоводство, доминирующее место расселения – деревня, базовая общественная ячейка – крестьянская семья со своим хозяйством. В сельском хозяйстве занято более 85% населения. На периферии оседлых цивилизаций разбросаны доцивилизационные общества, которые состоят из охотников и собирателей.

Формы общественной организации различаются, иногда существенно, но основные черты аграрных цивилизаций близки (занятость подавляющего большинства населения в сельском хозяйстве, малое число городов, демографические характеристики, распространение грамотности, уровень жизни, преобладание натурального хозяйства).

Надо понять отличия общества, сложившегося в ходе неолитической революции. Общество охотников-собирателей, как показывают антропологические исследования, было эгалитарным6363
  О социальной организации охотников-собирателей см., например: Lee R. B., Daly R. The Cambridge Encyclopedia of Hunters and Gatherers. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.


[Закрыть]. В то время люди жили группами численностью от 20 до 60 человек. В поисках пищи они меняли место обитания6464
  Степень мобильности и стационарности поселений обществ охотников-собирателей менялась под влиянием динамики окружающей среды: их стоянки во время массовой охоты на крупных животных (носорогов, овцебыков, мамонтов) были более стационарными. С переходом к охоте на более мелкую дичь образ жизни становился более мобильным.


[Закрыть]. Для успешной охоты необходим лидер. Сообщество выбирает его (он выделяется) из числа самых опытных и авторитетных своих членов. Сила, ловкость, храбрость, реакция, охотничий опыт – залог престижа и авторитета. Статус лидера, как правило, не наследовался, не передавался из поколения в поколение. Успех на охоте давал дополнительные права на добычу, но они были ограничены нормами обмена дарами6565
  О роли реципрокных отношений в доаграрном и раннеаграрном обществах см.: Malinowski B. Crime and Custom in Savage Society. Paterson New Jersey: Littlefield, Adams and Co., 1959; Benedict R. Patterns of Culture. Boston: Houghton Mifflin Company, 1959; Mead M. (ed.) Cooperation and Competition among Primitive Peoples. New York; London: McGraw-Hill Book Co., 1937.


[Закрыть], традициями, которые диктовали правила распределения добытого6666
  «Охотник, чья стрела первой попала в животное, получает половину шкуры и внутренности и, сверх того, имеет право любую половину шкуры отдать сотоварищу по охоте. Тот, чья стрела была второй, имеет право на пузырь…» (Островитянов К. В. Политическая экономия досоциалистических формаций: Избр. произв. Т. 1. М.: Наука, 1972. С. 161).


[Закрыть].

При кочевом образе жизни возможности накапливать имущество ограниченны6767
  «Всеобщая бедность утверждает и всеобщее равенство; превосходство возраста или личных качеств является слабым, но единственным основанием власти и подчинения» (см.: Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. Т. 2. М.; Л.: Гос. социально-экономическое изд-во, 1931. С. 304–305).


[Закрыть]. Определенные имущественные отношения, которые в современных терминах с большой натяжкой можно назвать отношениями собственности (например, закрепление охотничьих угодий за отдельными семьями), все же возникали. Собирательство было главным образом женским занятием, охота – мужским. Охотником становился каждый взрослый мужчина. Охотничьи навыки те же, что и военные, – по крайней мере в доаграрную эпоху. И сражались с неприятелем, как правило, тем же оружием, с которым охотились. Специальное военное снаряжение появилось позже, на более высоких стадиях развития.

Характерно, что столкновения и межплеменные войны редко вспыхивали по экономическим мотивам. В обществах охотников-собирателей военные походы за добычей распространены мало. Основные причины вооруженных столкновений – кровная месть, похищения женщин, но не присвоение чужой добычи6868
  См.: Першиц А. И., Семенов Ю. И., Шнирельман В. А. Война и мир в ранней истории человечества. Т. 1. У истоков войны и мира. М.: РАН; Институт этнологии и антропологии, 1994. С. 99–100.


[Закрыть]. Это понятно. Накопленного имущества мало. Племя легко может сменить место обитания, переселиться подальше от назойливых, воинственных соседей. Соотношение стимулов к вооруженным столкновениям и их негативных последствий лишает войны и грабеж привлекательности.