Электронная библиотека » Элен Каррер д'Анкосс » » онлайн чтение - страница 4


  • Текст добавлен: 17 мая 2021, 10:40


Автор книги: Элен Каррер д'Анкосс


Жанр: Историческая литература, Современная проза


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Затем перешли к главному вопросу, германскому. Генерал углубился в близкую ему тему причин катастрофы Франции в 1940 г. По его мнению, способ решения вопроса с границами в Версале не обеспечил безопасность Франции; он добавил к этому еще один фактор нежизнеспособности Версальского договора: отсутствие России, традиционной союзницы Франции, на переговорах по нему. К этой теме в ходе встреч со Сталиным генерал возвращался неоднократно. Франция и Россия, связанные традиционной дружбой, бывшей залогом их безопасности, были разделены в 1918 г. революцией и Брестским миром, противоречащим духу их союза и интересам обеих стран, к чему впоследствии добавилось отсутствие реальной отдачи от договора 1935 г. Вследствие этого разлада в середине ХХ в. обе страны оказались вынуждены по отдельности противостоять возродившейся победоносной Германии. Именно желание вернуться к этому союзу, необходимому для их безопасности, побуждало генерала де Голля, и он это неоднократно подчеркивал, к выдвижению ряда конкретных предложений по Германии. Атмосферу переговоров делал столь странной, часто туманной из-за обилия недомолвок со стороны обоих собеседников, тот факт, что Сталин – несмотря на всю свою холодность и даже неприязнь по отношению к Франции, проявившиеся 2 декабря, – и де Голль постоянно подчеркивали, какую поддержку СССР оказывал Франции, чтобы позволить той оказаться в стане победителей. Именно Сталину, отмечал де Голль, Франция обязана своим участием в заседаниях Консультативной комиссии. Молотов, в свою очередь, напомнил французскому министру иностранных дел в ходе их рабочего заседания 5 декабря4949
  Полный текст см.: DDF II. 1944. P. 375–389.


[Закрыть]
, что в Думбартон-Оксе, где обсуждались проблемы коллективной безопасности, СССР добился для Франции статуса постоянного члена Совета Безопасности. В обоих случаях, и с Советом Безопасности и с Европейской консультативной комиссией, США выступали решительно против любых уступок Франции, и представители Вашингтона упорно стояли на своем, поскольку, говорили они, разгром 1940 г. и режим Виши переводят Францию в ранг побежденных, что делает немыслимым ее участие в послевоенном переустройстве мира.

Настойчивость советской стороны в подчеркивании того, сколь многим Франция обязана ее поддержке, могла сравниться в ходе этих переговоров лишь с той ловкостью, с какой генерал де Голль увязывал выражения благодарности с выдвижением на первый план исторической общности интересов в области франко-российской безопасности. Диалог, несомненно, преисполненный лицемерия, но он объясняет, почему постепенно германский вопрос удалось сделать главным пунктом повестки дня.

Требования, предъявляемые от имени Франции генералом де Голлем, были совершенно четкими – Рейнско-Вестфальская область должна отойти к Франции, а над Рурским бассейном следует установить международный контроль. Сталин ответил, что все зависит от безопасности границ. И по этой причине вопрос западных рубежей Германии не может рассматриваться в отрыве от вопроса восточных границ, что подразумевало присоединение Восточной Пруссии к Польше. Де Голль не возражал против этого требования, хотя его собеседник напомнил ему, касаясь требований Франции, что на любую договоренность нужно согласие двух других союзных держав. В конечном итоге в ходе первой беседы Сталин добился согласия Франции на границу по Одеру–Нейсе, не сделав навстречу де Голлю никаких реальных шагов. Но в то же время он настаивал на переговорах по франко-советскому договору, успех которых, как он уверял, сдвинет с мертвой точки решение всех остальных вопросов. Сталин сказал так: «Французы теперь поверили, что русские будут драться против немцев, а русские верят французам. Это создает благоприятные условия для пакта. Вопрос этот надо обдумать».

Вопрос вынесли на рассмотрение на следующий день. Отстояв службу в храме Святого Людовика Французского, генерал встретился со Сталиным на официальном завтраке, устроенном в доме приемов иностранных делегаций на Спиридоновке. На застолье, хозяином которого выступал Молотов, присутствовали, помимо двух глав государств, три заместителя наркома иностранных дел, Деканозов, Литвинов и Лозовский, и французская делегация в полном составе. В тот день Сталин был настроен благодушно. Он сразу же произнес тост в честь франко-советского альянса, «настоящего альянса, а не такого, как с Лавалем», подчеркнул он, на что де Голль ответил, что он не Лаваль и договор заключается в совершенно иных условиях5050
  Gaulle C., de. Mémoires. P. 649.


[Закрыть]
. Атмосфера царила непринужденная, но политика не давала расслабиться окончательно. Так, Сталин упомянул Мориса Тореза, которого во Франции считали дезертиром. Генерал нахмурился, и Сталин взял примирительный тон: «Не обижайтесь… Я знаю Тореза, и, по-моему, он хороший француз. На вашем месте я бы не стал сажать его в тюрьму… по крайней мере, не сразу». Но главной задачей оставалось составление текста документа, которым занимались Бидо и Молотов. При всем радушии хозяев, французы не избежали намеренных проволочек с их стороны, а иногда и довольно оскорбительных замечаний. Молотов вдруг прекратил дискуссию, придав лицу выражение озабоченности: «В каких условиях может быть ратифицирован франко-советский пакт, поскольку Французское правительство является временным? – поинтересовался он. – Должна ли Консультативная ассамблея Франции участвовать в этом акте?» И далее Молотов заговорил о неких «сомнениях советских юристов». Де Голль не попал в ловушку, а значит, был к ней готов, и отреагировал с долей сарказма: «Вы же подписали договор с Бенешем. А ведь его правительство, насколько мне известно, является временным. К тому же оно находится в Лондоне…»5151
  DDF II. 1944. P. 382; Gaulle C., de. Mémoires. P. 651.


[Закрыть]
Молотов не нашелся, что ответить, и вопрос ратификации больше так и не поднимали.

Приемы следовали один за другим, в посольстве 4-го и 5-го, на Спиридоновке опять 4-го, а также посещения города, московского метро, заводов, концертов – всего хватало в программе, которую де Голль находил иногда чересчур насыщенной, ибо, как он сам напоминал, он прибыл в Москву, чтобы говорить о главном. Сталин главным считал Польшу и, уговорив своего визави согласиться на границу по Одеру–Нейсе, собирался заняться политическим будущим этой страны в свойственной ему манере. Де Голль был осведомлен о его целях, он знал, что Польша – главная ставка в этой игре, готовился к этому, но, наверное, даже представить себе не мог, до какой степени непреклонным окажется Сталин в этом вопросе, включенном в повестку дня на встрече в Кремле 6 декабря. Де Голль знал уже благодаря только об этом и твердившему Бидо, что для Сталина «польский вопрос решающий». Накануне этой кремлевской встречи Молотов и Бидо встретились также в Кремле, на рабочем заседании, посвященном подготовке договора. Но, открыв дискуссию и еще раз без обиняков напомнив о том, как СССР содействовал вступлению Франции в клуб победителей, Молотов объявил, что сначала необходимо обсудить польский вопрос, по которому мнения Парижа и Москвы расходились. «Это облегчило бы подготовку договора», – добавил он. По окончании дискуссии, в ходе которой он проявил немалую настойчивость, Молотов вновь не удержался от недипломатичного замечания в том духе, что у делегации, которая сейчас находится в Москве, широкие полномочия, раз уж возглавляет ее сам генерал де Голль, председатель Временного правительства: «Если бы позиция французского правительства в 1939 году была более уступчивой в польском вопросе, то немцы не были бы во Франции, а Советский Союз не был бы вынужден вести четвертый год эту войну. Сближение позиций Советского и Французского правительств в польском вопросе явилось бы базой заключения советско-французского договора… Если французы не могут сделать шаг вперед в этих отношениях, то возникнут сомнения в политической базе договора»5252
  DDF II. 1944. P. 390–391.


[Закрыть]
. И Молотов добавил, что Сталин готов вернуться к этой теме в ходе общения с генералом.

Когда политики 6 декабря встретились вновь, де Голль был начеку и перешел в наступление на своего оппонента по польскому вопросу, напомнив об узах, издавна связывающих Польшу и Францию, и о роли этих уз в европейской истории. Ответная реакция задетого за живое Сталина вылилась в настоящую обвинительную речь против польского правительства в Лондоне, которое, по его словам, пассивно наблюдало из английской столицы за тем, как сражаются за освобождение польской земли Красная армия и независимые вооруженные силы правительства в изгнании. Он заявил также, что именно лондонское правительство несет ответственность за подавление Варшавского восстания немцами, ставшее возможным, поскольку командование Красной армии, с которым предварительно не посоветовались, не успело вмешаться. Сталин призвал де Голля занять более «благоприятную», чем англо-американская, позицию по Польше («я рассчитывал и продолжаю рассчитывать на это», – добавил он с оттенком цинизма) и оказать давление на поляков, чтобы заставить их принять его взгляды. Генерал ответил, что будущее правительства Польши в руках самих поляков, что выборы на основе всеобщего избирательного права позволят им выразить свою волю. Стоит отметить, между прочим, одну из этих взаимных пикировок, отличавших даже самые мирные беседы Сталина с де Голлем. Сталин, желая предостеречь генерала де Голля от любых проявлений снисходительности к лондонским полякам, привел в качестве примера поддержку англичанами Михайловича в Югославии и провел неприятную параллель, сказав, что боится, «чтобы то же самое не получилось с польскими жиро и лавалями, которые заседают в польском эмигрантском правительстве в Лондоне». Задетый этим замечанием генерал чуть позже отреагировал так: «Между этими двумя людьми [Жиро и Лавалем] есть разница в глазах французов. Дело в том, что Лаваль сотрудничал с немцами, а Жиро, каковы бы ни были, впрочем, его взгляды, с ними никогда не сотрудничал». Встреча завершилась безрезультатно, вопрос о договоре остался в подвешенном состоянии, но генерал де Голль вынес из беседы неутешительный для себя вывод, что сопротивление Вашингтона и Лондона давлению Москвы на Польшу и, шире, на всю Центральную Европу и Балканы, вероятно, продлится недолго. Главный итог дня для него: «Сталин постарается совершить с нами сделку: выторговать в обмен на договор наше публичное признание его политики в Польше»5353
  Gaulle C., de. Mémoires. P. 657.


[Закрыть]
.

Вечером 6 декабря переговоры, казалось, зашли в тупик, но на следующий день, как отмечает талантливый мемуарист, каким, несомненно, был де Голль, комедия, продолжавшаяся три дня, приняла один из тех оборотов, которые так хорошо знакомы политикам. На сцену вышел Черчилль с неожиданным предложением. В шесть утра английский премьер-министр отправил Сталину телеграмму с предложением проекта, способного разрядить обстановку: распространить действие франко-советского договора, явно обреченного на провал, на Англию. Англо-советский договор, подписанный в 1942 г., Черчилль предлагал увязать с соглашением между Парижем и Москвой, что позволило бы на основе этой тройственной структуры создать прочный треугольник Москва–Лондон–Париж, который мог бы разрешить множество европейских проблем. Молотов сообщил о предложении Черчилля Бидо. Тот отнесся к нему совершенно по-деголлевски: «Не повлечет ли это предложение за собой определенное принижение Франции? Не станет ли Франция актером второго плана в тройственном договоре, в котором английская сторона участвует с 1942 года?» Генерал де Голль реагировал гораздо более бурно. Как Черчилль осмелился вмешаться во франко-советскую дискуссию, обратившись напрямую к Сталину и проигнорировав Францию? Он тем самым низвел ее до второразрядной державы, предположив, что в этих переговорах участвуют карлик – Франция – и два гиганта. Все затеянное де Голлем предприятие по торжественному утверждению статуса, ранга Франции в качестве государства, равного другим творцам победы, в качестве полноправного члена клуба победителей, тем самым ставилось под угрозу, и к тому же главной ее союзницей. В своих «Мемуарах» де Голль привел целый ряд аргументов, оправдывающих отказ от предложения Черчилля. Он возражал против оскорбительного для Франции предложения на том основании, что прямой двусторонний франко-советский договор будет более действенным в случае угрозы со стороны Германии, чем альянс, включающий страну, которой, как в данном случае Англии, напрямую ничто не угрожает. По причинам географического характера реакция Англии не будет ни достаточно быстрой, ни достаточно адекватной. «Наконец, – писал он, – если бы я захотел возобновить и уточнить когда-нибудь существующий договор между французами и англичанами, я бы не начал это, не урегулировав сначала с Лондоном основные пункты послевоенного устройства, по которым соглашения не было: судьбу Германии, Рейнской области, Рура, территориальные вопросы на Востоке и т. д.»5454
  Gaulle C., de. Mémoires. P. 654–655. Протокол встречи де Голля и Богомолова 7 декабря, вел Бюрен де Розье: DDF II. 1944. P. 410–411.


[Закрыть]

Все это де Голль объяснил Сталину на следующий день в Кремле. Они собрались 8 декабря на очередную встречу, призванную, по словам генерала, «стать последним рабочим заседанием»5555
  DDF II. 1944. P. 419–423.


[Закрыть]
. Он отправился на него с Бидо, Гарро и Дежаном, в то время как Сталин явился с Молотовым и Богомоловым. Эту неординарную встречу открыло энергичное выступление генерала де Голля, который сразу же расставил приоритеты. Прежде всего германский вопрос. Он повторил уже ранее сформулированные им требования, подтвердил свое желание подписать франко-советский договор. Но он напомнил по этому поводу о своем неприятии схемы тройственного союза и предложил взамен более устраивавший его проект «трехэтажной системы»: франко-советский договор, англо-советский договор, франко-британский договор и увенчивающая все это система коллективной безопасности, включающая США. Поначалу Сталин отреагировал сухо, продолжая нахваливать достоинства трехстороннего договора. Затем вдруг сменил тон, заявив, что, двух– или трехсторонний будет договор, – в конечном итоге вопрос второстепенный и не такой уж важный. Он склонен, по его словам, отклонить предложение Черчилля. «Но нужно, чтобы Франция поняла, основной интерес Советской России в “польском вопросе”. Мы хотим видеть Польшу искренно симпатизирующей союзникам и решительно антинемецкой… Договоритесь с Люблином, и тогда мы сможем заключить с вами договор». Сделку предложили предельно откровенно. Конец встречи к тому же омрачило недоразумение, связанное с недостаточно четким переводом диалога. Генерал де Голль вынес из него вывод, что Сталин стремится к тройственному договору на условии установления официальных отношений между Францией и Люблинским комитетом. Франции предстояло обменяться с этим правительством официальными представителями и урегулировать вопрос с французскими военнопленными, находящимися в Польше. Генерал де Голль заметил, что, хотя он и готов установить контакты с Люблином, он отказывается, и категорически настаивает на этом, придавать им официальный характер. На данном недоразумении беседа прервалась, хотя Сталин и пытался успокоить собеседника. Когда де Голль сухо упомянул, что 10-го числа собирается покинуть Москву, вне зависимости от того, будет ли подписан договор, Сталин, в свою очередь, как хлебосольный хозяин, напомнил об обеде, который будет устроен в этот день в честь гостя. Бидо с Молотовым уточнили перед назначенным на 10 декабря обедом и встречей с полком «Нормандия–Неман», которому генерал устроил смотр, какую форму договора – двух– или трехстороннюю – Сталин в конечном итоге предпочитает. Ответ последовал недвусмысленный: речь шла, как и желал генерал, только о франко-советском договоре, пусть даже, как грубовато заявил Сталин накануне, «Черчилль будет обижен, но ничего страшного». Таким образом, недоразумение было устранено.

В течение этого дня, когда, по словам генерала, «царила довольно тяжелая атмосфера», польский вопрос занимал главное место в умах и в повестке. Генералу пришлось уступить настойчивым просьбам и принять в посольстве ведущих представителей Люблинского комитета: президента Берута, исполняющего обязанности министра иностранных дел Моравского и ответственного за национальную оборону генерала Ролю-Жимерского. Все трое подчеркивали свое желание, чтобы Франция, «бывшая во все времена другом Польши», признала Люблинский комитет и обменялась с ним дипломатическими представителями. Генерал де Голль принял примирительный тон, хотя и не скрыл в своих «Мемуарах», как его раздражали советские манеры этих польских чиновников, и охотно отправил в Люблин офицера Кристиана Фуше, чтобы положить начало диалогу. Но он упорно отказывался придавать этой миссии статус официальной, что привело к фактическому разрыву с Люблинской делегацией. Этьен Бюрен де Розье беспощадно отозвался об этой встрече: «У генерала де Голля сложилось впечатление, что он имеет с маленькими людьми, лишенными чувства собственного достоинства и пересказывающими выученный ими урок, людьми, у которых напрочь отсутствует настоящий национальный дух». Состоявшаяся спустя несколько часов встреча Жоржа Бидо с советским наркомом иностранных дел только усугубила то неблагоприятное впечатление, которое произвели на генерала его собеседники из Польши, и еще более – давление СССР, возобновившееся с новой силой. Молотов предложил Бидо на рассмотрение текст полностью составленного им коммюнике, объявлявшего об обмене официальными представителями между Парижем и Люблином. Можно ли представить себе более откровенное давление?5656
  Gaulle C., de. Mémoires. P. 656. Протокол встречи, который вел Бюрен де Розье: DDF II. 1944 P. 429–432.


[Закрыть]

Предложения американского посла Аверелла Гарримана и поверенного в делах Великобритании, которых генерал пригласил в посольство, также не отвечали его взглядам на ситуацию. Рассказав гостям о содержании своих переговоров со Сталиным и объяснив жесткость своей позиции в отношении Люблинского комитета, генерал услышал, как он сам признается, без удивления, следующие слова Гарримана: «Что касается нас, американцев, мы приняли решение демонстрировать свое доверие Москве». Сталин уже дал ему понять, что рассчитывает на понимание Лондона и Вашингтона по столь щекотливому вопросу. Хотя еще ничто ясно сформулировано не было, генерал догадывался, что однажды ему в одиночку придется защищать поляков.

И наступил последний вечер, когда Сталин устроил обед в Кремле. Этот обед, о котором его участники оставили столько воспоминаний, тем не менее, заслуживает отдельного рассказа. Он состоялся в роскошном Екатерининском зале, где собрались четыре десятка советских официальных лиц, члены французской делегации и представители США и Великобритании в Москве. Де Голля усадили по правую руку от Сталина, а Аверелла Гарримана – по левую. Бьющая в глаза роскошь, изысканность угощений – все это не могло произвести ожидаемого впечатления на генерала, славящегося своим аскетизмом. Атмосфера была «довольно холодной», если верить автору донесения, отправленного на Кэ-д’Орсэ. Поначалу Сталин вел с генералом разговор на военные темы. Благодаря этому обеду в нашем распоряжении еще один портрет Сталина за авторством де Голля, портрет, суммирующий впечатления, которые генерал вынес из их бесед. И этот портрет отличается большей нелицеприятностью по сравнению с тем, что он набросал после их первой беседы, состоявшейся 2 декабря. «Он старался казаться простым человеком с зачатками культуры, произнося по поводу сложнейших проблем суждения, полные нарочито примитивного здравомыслия. Вместе с тем он ел все подряд и наливал себе по полному бокалу из бутылок крымского вина, которые ему меняли одну за другой. Но за внешним добродушием в нем проглядывал беспощадный боец. К тому же все русские, сидевшие за столом, напряженные и внимательные, не сводили с него глаз. На их лицах читались угодливость и страх, на его – неослабевающая властность. Все участники обеда сидели как на иголках»5757
  Gaulle C., de. Mémoires. P. 660.


[Закрыть]
.

Генерал прекрасно понял, что собой представляет Сталин и как строятся его отношения с окружением, на которое он наводил страх. Затем пришло время тостов, бесконечных и так же наводящих страх. За приличествующим случаю вступлением – ибо Сталин поочередно произносил здравицы в честь почетного гостя, присутствующих иностранцев, а также французской армии и полка «Нормандия–Неман» – последовало продолжение: жутковатые тосты, на которые Сталин был мастак, полные скрытой угрозы для тех, кому они адресовались. Сколько свидетелей – Джилас в том числе – оставили о них свои рассказы и чуть ли не научный их анализ! Иногда угроза обретала зримые очертания. Так, подняв бокал за здоровье маршала Новикова, Сталин, перечислив, как и подобает, его достоинства, закончил словами: «А не будет хорошо работать, мы его повесим». Французов, добавлял он, похохатывая, наверняка удивляет такое обращение, «но разве мы не можем немного повеселиться?» Генерал шутку не оценил. Что касается советских гостей, они слишком хорошо знали, что значит стать объектом зловещих шуток Сталина.

Затем решили, что настало время вернуться к обсуждению договора, о котором, казалось, к тому моменту подзабыли. Дипломаты уединились в своем кругу, и если генерала беспокоили уступки, на которые могли пойти его соратники, то Сталин в нетерпении восклицал: «Ах уж эти дипломаты, все они болтуны! Чтобы заставить их замолчать, есть только одно средство: расстрелять их из пулемета». И чтобы слова не расходились с делом, попросил Булганина принести ему пулемет. Генералу, по его словам, до смерти надоел этот балаган. И, тем не менее, ему пришлось проследовать за Сталиным в соседний зал на устроенный для него показ пропагандистского фильма. Нападение Германии на СССР, ожесточенное сопротивление «русского народа», подчеркивал де Голль – который всегда проводил различие между русским и советским, – заканчивались в этом фильме разгромом Германии и революцией. Сталин попытался подпустить еще одну шпильку: «Боюсь, что господину де Голлю не понравился конец». На это генерал невозмутимо ответил: «Мне нравится ваша победа, тем более что в настоящей войне между вами и немцами все было иначе». Сталин не ответил, ведь возразить тут было нечего.

Генерал, констатировав после короткого разговора с Бидо, что переговоры по-прежнему упираются в совместное коммюнике, которое советская сторона увязывала с согласием на подписание договора, решил со всем этим покончить. Он резко поднялся и объявил о своем отъезде, к смятению хозяина, который пытался его удержать, предложив посмотреть еще один фильм. «Веселый», – добавил он для пущей убедительности. Генерал же решительно намеревался покончить с тем, что считал бесполезной комедией. К тому же было уже за полночь. Он вернулся в посольство, прихватив с собой Бидо, опасаясь, как бы тот не проявил слабость после его ухода и не уступил давлению советской стороны.

И началась новая комедия. С комфортом устроившись в посольстве, генерал ждал, какой эффект произведет его вызывающий уход, ждал, будучи убежденным, как он сам пишет, что желание Сталина извлечь хоть какой-то результат из их встречи перевесит стремление добиться своего. Расчет оказался верным. В два часа ночи ему принесли новый проект совместного заявления, который начинался так: «Временное правительство Французской республики и Польский комитет национального освобождения решили обменяться уполномоченными». Предложенный генералу текст устраивал его не больше предыдущих. Он не мог согласиться на редакцию, дающую основания предполагать, что обмен делегатами основан на каком-то официальном соглашении. И он предложил ограничиться простой констатацией факта: «Г-н Х прибыл в Люблин в качестве уполномоченного Временного правительства Французской республики», «Г-н Y прибыл в Париж в качестве уполномоченного Польского комитета национального освобождения». К этим ничего не обязывающим фразам генерал добавил условие относительно даты. Он потребовал развести по датам публикацию сообщения с объявлением о подписании договора в случае его заключения 10 декабря. Советская сторона настаивала на одновременном опубликовании обоих документов, но генерал, проявивший непреклонность, не соглашался и в конечном итоге добился своего. Почему? Мы к этому еще вернемся.

Сталин и де Голль независимо друг от друга решили присутствовать при подписании договора, которое должно было состояться в кабинете Молотова в пятом часу утра5858
  См. текст договора в Приложении I, с. 185–187.


[Закрыть]
. Ночь закончилась так же, как и начиналась, еще одной обильной трапезой, прошедшей в гораздо более теплой обстановке, чем первая. Сталин пытался расположить к себе, поздравил де Голля с умением сопротивляться его нажиму и произнес множество тостов за Францию и демократическую Польшу. Генерал с каменным лицом выслушивал эти излияния, но душу его приводили в смятение цинизм Сталина и его склонность насмехаться над собеседниками. Одним скупым штрихом он рисует картину прощания со Сталиным: «Со своими сотрудниками я вышел из комнаты. Обернувшись на пороге, я увидел Сталина, сидевшего в одиночестве за столом. Он вновь принялся за еду».

Он вылетел из Москвы через несколько часов и, сделав по пути остановки в Тегеране, Каире и Тунисе, вернулся в Париж 16 декабря, после очень долгого отсутствия. И с некоторой тревогой задавался вопросом, как Франция отреагирует на этот договор, появившийся на свет в таких муках.

Франция отреагировала в целом положительно. Прения в Консультативной ассамблее 21 декабря открыл Бидо, а с заключительным словом выступил сам генерал. Оба представили договор как «франко-русский союз в контексте преемственности политики Франции в области безопасности». Генерал подчеркнул: «Для Франции и России быть объединенными – значит быть сильными, а быть разъединенными – значит находиться в опасности. Действительно, это – непреложное условие с точки зрения географического положения, опыта и здравого смысла». Эти слова были встречены с одобрением. Общественное мнение, в большинстве своем, разделяло такую оценку, которая свидетельствовала о том, что Франция благодаря этим переговорам обрела свое неоспоримое место в мире. Что касается компартии, имевшей тогда большое влияние над рабочим классом и частью интеллигенции, она не могла не поддержать политику, возвращавшую ей ее авторитет и ведущих деятелей. Торез мог, наконец, вернуться в страну. Несомненно, некоторые правые политики и правая пресса выражали беспокойство тем, что ФКП, и без того достаточно влиятельная на политической арене Франции, воспользуется возможностью упрочить свои позиции во власти. Но в конечном итоге соотечественники де Голля были убеждены, что генерал с успехом отстоял в Москве место и авторитет Франции на международной арене.

Какие воспоминания оставил о себе де Голль у своего кремлевского визави? Хотя тому удавалось временами демонстрировать любезность и даже доброжелательное отношение к генералу, хотя он одобрял «его непреклонность», потребовалось совсем немного времени, чтобы проявились совершенно другие эмоции. Едва попрощавшись с гостем, он разразился язвительными тирадами в его адрес, прохаживаясь по упрямству генерала де Голля, его гордыне и безосновательным претензиям на то, что Франция является полноправным участником победы над Германией5959
  См.: Stettinius E. Yalta, Roosevelt et les Russes. Paris, 1951.


[Закрыть]
.

Самое главное, если отставить в сторону субъективные суждения и тех, и других, это результат, которого добился в Москве генерал де Голль, и уступки, которые он сделал (или не сделал) Сталину. Здесь оценки расходятся. Был ли выгодным для Франции франко-советский договор? Вроде бы выгода налицо: в нем, казалось бы, подтверждалось признание величия и авторитета Франции. Также, казалось бы, договор указывал на то, что требования Франции относительно послевоенной Германии – контроль над Руром, изменение западных границ – приняты Москвой. Получил ли де Голль все, чего добивался? Да, соглашаясь без колебаний на границу по Одеру–Нейсе, он рассчитывал на то, что взамен будут признаны его требования на Западе. Он мог так считать, поскольку в 1944 г. Сталин не возражал против его концепции «расчлененной» Германии. 8 декабря он говорил Сталину: «Немецкое государство или государства к западу от Рейна не должны обладать никаким суверенитетом ни в какой форме»6060
  DDF II. 1944. P. 419.


[Закрыть]
. Дальнейший ход событий показал, что Сталин либо на самом деле не разделял уверенности генерала де Голля в обоснованности расчленения Германии, либо недолго оставался приверженцем этой идеи. Очень скоро его точка зрения на этот вопрос будет совпадать с мнением англо-американских партнеров.

Но самым важным вопросом оставался польский. Генерал постоянно повторял, что в Москве он отказался уступить требованиям Сталина, отказался признавать легитимность Люблинского комитета. Вспоминая о полной напряжения ночи 9 декабря, когда советские оппоненты пытались при помощи самых разных аргументов вырвать у него согласие на официальный обмен уполномоченными, что означало бы признание Люблинского правительства, генерал в своих «Мемуарах» не скупился на громкие фразы: «Я же, приняв твердое решение взять над ним верх…», «Я нисколько не сомневался в исходе дела». Эти фразы дают основание предположить, что победила благодаря твердости французов их позиция. В действительности же позиция французов была твердой по форме – термин «официальный» применительно к статусу уполномоченных, которыми обменялись Париж и Люблин, не использовался, – но по существу этому статусу тут же придали официальный характер. Это следует из того, что Кристиана Фуше приняли в Польше как полноправного представителя Франции. Жан Лалуа, не расстававшийся с генералом на протяжении всей поездки и имевший возможность судить обо всем, что слышал, как специалист, вынес впоследствии суровый приговор тому, что он обозначил как «сдачу позиций» генералом де Голлем. В длинной статье он утверждал, что Франция, вероятно, располагала большим пространством для маневра, чем представлял себе де Голль, который этой возможностью не воспользовался. Лалуа писал также, что на ход переговоров не в лучшую сторону повлияло желание генерала де Голля вернуться во Францию с договором, подписанным по всем правилам и в надлежащей форме. И добавлял: «Можно было бы ограничиться коммюнике или совместным заявлением, демонстрирующим сближение СССР и Франции»6161
  Laloy J. Á Moscou entre Staline et de Gaulle. P. 149.


[Закрыть]
. Наряду с этим, Лалуа упрекал генерала де Голля в том, что он оставался в плену устаревших представлений о безопасности Франции, равно как и Германии, и России, стран, которые он по-прежнему рассматривал через призму XIX в., а не в контексте последствий Второй мировой войны.

Несомненно, его статус непосредственного наблюдателя побуждал читателя верить ему на слово и допускать, что Сталин, стремясь любой ценой вырвать у де Голля этот договор, должен был настаивать на продолжении переговоров с ним. Но эта идея, которую так упорно отстаивал Жан Лалуа, исходит из одной предпосылки: будто Сталин придавал больше значения договору, чем статусу Люблинского комитета. Никаких доказательств этого нет. Напротив, та настойчивость, с которой Сталин в эти столь напряженные дни добивался от генерала де Голля фактического признания Люблинского комитета, скорее свидетельствовала о важности для Москвы польского вопроса. Зимой 1944–1945 гг. поляки на самом деле были далеки от того, чтобы подчиняться указаниям из Москвы. Варшавское восстание подтвердило это, лондонское правительство пользовалось большим авторитетом, а глава правительства Миколайчик тогда еще мог рассчитывать на активную поддержку других стран. Франция являлась, и генерал неустанно об этом напоминал, традиционной союзницей Польши. Если Франция объявляла о своей поддержке Люблинского комитета, его легитимность становилась почти неоспоримой. Нетрудно представить, до какой степени такая поддержка облегчала политику советизации Польши, которую Сталин намеревался довести до логического конца.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации