Читать книгу "Сказание о яблоне и Жар-птице"

Елена Абрамкина
Сказание о яблоне и Жар-птице

Пролог

Парчовая подушка отдавала сухим жаром, обжигала щеку. Василиса тяжело застонала, перекатила голову на другую сторону, но и там не было облегчения. Вся постель исходила сухим жаром, словно лежала Василиса на углях, а не на царской перине. Заметалась царевна во сне, скинула одеяло, с трудом разомкнула тяжелые веки.

– Не спится, Василисушка? – нянюшка убрала волосы от ее лица, погладила ласково, опустила на лоб мокрую тряпицу. – Что же за напасть на тебя нашла?

Лоб обожгло холодом, но ненадолго, вскоре и тряпица прониклась тем же жаром. Василиса подняла руку, удивляясь, куда делась легкость ее тонких запястий, и потянулась к Настасье.

– Тяжко мне, нянюшка, душно! Убери грелочку с постели!

– Нет никакой грелочки, милая, – вздохнула нянюшка и убрала горячую уже тряпицу. – Сама ты, точно огонь, горишь!

Василиса зажмурилась, но веки раскаленными листами давили на глаза, заплакала беззвучно, но слезы только обжигали щеки. Неведомый огонь пожирал царевну, точно рвался кто-то изнутри стонами горькими. И выпустила бы его на волю – мочи нет терпеть, только кто подскажет, как.

– Поспи, милая, поспи, – прошептала нянюшка. – Царь-батюшка уж давно за знахарем послал, скоро тот придет, облегчит твои страдания.

– Облегчит? – с надеждой выдохнула Василиса, снова отворачиваясь от пылающей подушки.

– Облегчит-облегчит, – успокоила нянюшка, – поспи, Василисушка, спою тебе.

Колыбельная для Василисы

Месяц голову протянул

К реке-сестрице,

Гриву звездную обмакнул

Воды напился,

Гриву звёздную отряхнул –

Звезда упала,

На сестрицыны рукава

Слезой попала

Спи, волны тебя качают,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, я отведу печали,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, скачет мой брат по небу,

Ой-люленьки, бай-баю,

Я унесу тебя, где он не был,

Ой-люленьки, да к ручью.

“Будешь звездам речным сестра, –

Шептали травы, –

Будешь с ними петь по утрам

В седой дубраве,

Там, где девица над рекой

Сидит печально,

Унесло в омут да волной

Кольцо обручально”.

Спи, сестры глядятся в воду,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, смоет вода невзгоды,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, небо восход расцветит,

Ой-люленьки, бай-баю,

Спи, роща ему ответит,

Ой-люли, я подпою.

Солнце вымочит рукава

В реке-сестрице,

Рыжим пламенем голова,

Роса в ресницах.

Ты же спрячешься поскорей

На дно речное,

И отыщешь там средь стеблей

Кольцо простое.

Как возьмет дева над рекой

Завет-колечко,

Брат мой спустится за тобой,

Прижмет к сердечку.

Закружилось, заплелось в голове, и вслед за рекой покатилась по рукам и груди горячая, огненная волна .

«Горю!» – испугалась Василиса и распахнула глаза.

Но распахнула ли? Всю горницу залил свет, точно от большого пожара, и ни рук своих, ни нянюшки уж не было видно, только тени в огне, только крик испуганный.

«Горит терем!» – подумала Василиса, но ни вскрикнуть, ни привстать уж не смогла – мир раздался неохватной широтой, рухнул под жарким крылом, далеко позади осталась родная горница, где нянюшка из окна простирает руки , кричит, только не услышать уже, не ответить. А внизу распахнулись вдруг города и села, точно кто царство всё кукольным сделал и по ковру разложил: погляди, Василисушка, полюбуйся, какая красота! И правда, красота и простор кругом, глазом не окинуть. И ни перин пылающих, ни подушек раскаленных – ветер вольный крылья ласкает, ночь обнимает звездной прохладой.

«Неужто всё? Неужто кончился путь мой на земле? – удивилась Василиса и тут же рассмеялась от неописуемой легкости, – А и пусть! Зачем нужна земля, когда можно птицей в небе лететь с ветром лихим об руку?! Когда землю крылом единым укрыть можно от глаз! Лишь бы этот путь дольше был!»

Только не волен полет, тянет царевну куда-то вдаль от родных земель, зовет, манит ароматом ли чудным, видением ли. И мчит Василиса над морями и лесами, над горами и долами, куда – сама не ведает.

Долго кружила над волнами и травами Василиса, наконец видит – встает впереди крепостная стена, а из-за нее башенки большие и малые, купола, маковки витые. Спит город на холме, точно на перине высокой, только светится что-то огоньком малым в самом сердце, зовет и манит. И летит Василиса на зов, а за крылом ее светлее небо становится, вспыхивают огнями маковки и купола.

«Никак светает? – подумала Василиса. – Пора домой поворачивать».

Только как повернуть, если зовет ее что-то из самого царского сада, и нет сил противиться? Во сне ли, наяву летит Василиса на зов дурманящий? Да и она ли это? Ближе сад царский, сильнее аромат пьянящий, и вот уже не огонек горит – яблочко золотое у самой макушки покачивается, вот-вот упадет. Кинулась Василиса к нему, обхватила когтями птичьими, пробила острым клювом – брызнул сок дурманящий сладкий, раскололся мир на тысячу осколков золотых и радужных. Взмахнула Василиса крыльями и проснулась.

Открыла глаза, осмотрелась удивленно: лежит она в матушкиной опочивальне на пуховой перине , в углу на сундуке нянюшка дремлет, в окно свет ласковый льется, а за дверью батюшкин голос слышится. И ни жара больше, ни тяжести, свободно дышится, легко.

«Чудный сон! – улыбнулась Василиса и потянулась сладко. – Исцеляющий!»

Глава 1

Кто б мне службу сослужил,

Службу да не службишку?

Кто б мне крепко удружил

Дружбу, а не дружбишку?

Закачалось на тоненькой веточке, заплясало на ветру золотое яблочко, но не упало. Не упало. Царь Гордей тихо выдохнул, погрозил яблоньке пальцем:

– Погоди ты. Не время еще, не время.

Яблонька капризно взмахнула ветками, опасно дернула налитое солнцем яблочко. Царь вскинулся, подставил ладони, в любой миг готовый подхватить, но яблонька успокоилась, утихла.

– Ох, радость моя горькая! – вздохнул царь Гордей.– И за что мне напасть такая?!

Он еще немного посмотрел на золотое яблочко на само макушке и осторожно присел у корне, обнял златострунные гусельки и тихонечко заиграл.

Песня царя Гордея

Золотые яблочки,

Ой, не на радость налились,

Лютые да вороги,

Ой, по вас повадились.

Кто б мне службу сослужил?

Службу, да не службишку.

Кто б мне крепко удружил

Дружбу, да не дружбишку?

Как стояли сторожа

У златой у яблоньки,

Как смотрели сторожа

С ночи и до зореньки.

Один зевнул,

Да второй моргнул –

Задремали сторожа,

Пропустили ворога.

Сторожей тех гнал,

Да других позвал,

Почестней да поверней,

Посноровистей.

Те стояли сторожа

У златой у яблоньки,

Стерегли те сторожа

С ночи и до зореньки.

Ни один не зевнул,

Никто глаз не сомкнул –

Прилетели ворога

Выжигали им глаза.

Кто б мне службу сослужил,

Службу да не службишку?

Кто б мне крепко удружил

Дружбу, а не дружбишку?

Я б ни серебра, ни злата,

Не судил да не рядил,

А за верную за службу

Я б по-царски наградил.

Смолк царь, но долго еще допевали, разносили по всему саду его печаль золотые струны. Притихли, точно призадумались птицы, яблонька замерла, опустив ветки к самой земле. Кручинился царь, горькую думу думал, беды неминучей страшился, тут не до пересвиста, не до капризов. Велика беда, тяжела дума, кто бы советом мудрым облегчил? Уж и силой пробовал – не берет сила, и хитростью пытал – не перехитрил врага. Посылал царь за великими мудрецами, за страшными колдунами, те приходили, теребили бороды, трясли казну за каждое слово, но ничем помочь не сумели.

Царь прикрыл глаза и привалился к яблоньке тяжело, слушая ее печальный, обреченный шепот. Страшно царю, но он в палатах укроется, страшно народу, но он в домах попрячется, яблоньке страшно – лишь ветвями тонкими прикрыться и может. Вдруг ворвался в опутавшую сад тревогу голос молодой

– О чем печалишься, батюшка?

Царь Гордей открыл глаза, и на сердце стало светлее: стоит перед ним Иван, младший любимый сын, солнце в кудрях его путается. Улыбнулся Иван, аромат медовый вдохнул, огладил широкой ладонью яблоньку, потрепал гладкие листья. Откликнулась та на ласку, зашелестела, потянулась к нему всеми веточками, понесла ему навстречу золотые яблочки.

– Ох, Ванюшка… – царь отложил гусли и посмотрел на сына. – Вишь, как яблочки-то налились! Того и гляди упадут. А как упадут… – он махнул рукой и поднялся.– Многие богатства – многие печали, Ванюша.

– Опять сторожей ставить будешь? – Иван с улыбкой отвел слишком назойливую ветку.

Гордей снова вздохнул, любовно погладил гибкие ветви и стройный ствол:

– Кабы толк какой от этих сторожей…

– Давай, я постерегу? – Иван подхватил оставленные отцом гусли и принялся наигрывать веселую плясовую. Яблонька озорно тряхнула ветками.

– Тише! Тише ты! – Царь бросился к яблоне.– Кто ж на сносях так пляшет?!

Иван заиграл медленнее, и ветки послушно склонились к нему.

– Не бойся, золотая, уж я тебя устерегу! – улыбнулся он, откидываясь на ствол и подставляя солнцу беспечную улыбку.

– Устерегу… – царь покачал головой. – Не царское это дело, на страже стоять!

– Отчего ж не царское? – удивился Иван, перебирая струны и подмигивая яблоньке. Та согласно качала ветвями любимой колыбельной. – Уж кому, как ни царевичу о богатстве нашем радеть?

Глаз у Ивана был зоркий, рука верная, сердце смелое и преданное. Только юный совсем.

«А и правда, – подумал царь. – Уж если кто и сумеет устеречь, так только Иван!»

Кольнуло сердце за любимого сына, в душу закралась тревога: непрост враг, лют, выследить не выследишь, а коли углядишь ненароком – вмиг глаз лишишься. Нет, нельзя царевича пускать.

– Ты радеть-то радей, а головой в пекло не лезь, – нахмурился царь. – Сказал, сторожей поставлю!

– Ставь, батюшка, отчего ж не поставить! – согласился Иван. – А я к ночи тех сторожей проверить приду. Уж со мной не задремлют!

Упрям был Иван да словом крепок. Если уж чего решил, так ни цари, ни боги ему не указ. Поспорил Гордей, покричал, потопал ногами, да и махнул рукой: поступай, как знаешь.

Ушел царь, а Иван гусли отложил, поклонился яблоньке в самую землю:

– Матушка, милая! Твоими руками яблонька золотая посажена, твоими радениями выросла, тебе первые плоды пожаловала. Встану нынче на стражу, от врага страшного сторожить. Не для серебра и злата, не для чудес заморских, что купцы сулят – ради памяти о тебе, о том, как сидели мы с тобой под яблонькой да на солнце сквозь яблочки налитые поглядывали. Лют враг, да не страшно мне его пламя. Подпоясаюсь я поясом, что ты ткала, надену рубаху, тобой вышитую, на страшный бой один выйду! Не оставь меня, матушка, врагу на поругание, недругу на осмеяние, дай мне взор соколиный, руку мою направь, чтобы разили стрелы без промаха!

Потянулась яблонька к Ивану, обняла его ветками, зашептала ласково – что, ему одному ведомо. Долго простоял Иван у яблоньки, уже солнце стало к закату клониться, когда пошел он снаряжаться. Взял сеть покрепче, тугой лук и два глядельца золотых с дырочками маленькими посредине, помолился, у батюшки благословение спросил и отправился у яблоньки дозор нести.

Глава 2

Солнце тянет белу пряжу

За широкий окоем.

Не узнаем долю нашу,

Пока морем не пройдем.

Солнце закатилось за дальние леса, отпылала зарница, на терема и сады опустилась ясная, звездная ночь. Задрожала листьями златоплодная яблонька, зашептала беспокойно, к Ивану руки-ветки протянула, точно дитя малое.

– Не дрожи, не робей, золотая! – улыбнулся Иван. – Неужто мы с матушкой-царицей в обиду тебя дадим?! Я и лук тугой прихватил, и стрелы каленые. Не пройдет никто, не пролетит мимо!

Ветки словно вздохнули под рукой Ивановой, опустили чуть не до земли тяжелые золотые яблочки. Постоял Иван, поглядел на сад, да и сел под яблоньку с гусельками.

Песня Ивана про заморскую царевну

Солнце тянет белу пряжу

За широкий окоем.

Не узнаем долю нашу,

Пока морем не пройдем.

А за морем-окияном

Разгорается закат,

Там царевна Несмеяна

Примеряет свой наряд.

То ни серебро, ни злато,

Ни парча, ни кружева,

Вспыхнут золотом палаты,

Как раскинет рукава.

Месяц тянет черны нити

За безбрежный Окиян,

Други-братцы, как хотите,

Я царевной этой пьян.

А за морем-окияном

Отгорел седой закат,

И царевна Несмеяна

Надевает свой наряд.

Пальцы-перья руки-крылья,

Брызнет искрами слюда.

Злая сказка станет былью,

Не воротишься сюда.

…

Затихла совсем яблонька от ласковой песни, задремала, вздрогнет изредка от шального ветерка и снова в сон погрузится. Зазевал и Иван, гусли из рук ослабевших выпустил. Скатились гусельки, ткнулись в колчан еловым боком – загудели струны, застонали беспокойно. Встрепенулся Иван, распахнул глаза: тихо всё, дремлет сад, ни зверя, ни птицы. Хотел было снова гусельки взять, но не стал яблоньку будить, пожалел.

Поднялся царевич и принялся по саду ходить и по сторонам глядеть: не идет ли кто чужой ли, свой ли? Нет никого, спят свои сном глубоким, печалей не ведая, а чужим через стены высокие и ворота дубовые нет ходу. Походил Иван, посмотрел туда-сюда и сел обратно. Долго сидел, в темноту вглядываясь, то звезды считать принимался, то листья темные на яблоньке рассматривать – как мог боролся со сном, только и доселе не найдется человека, что перед сном устоит, рано ли, поздно ли всяк под стрелой его падет. Прилег Иван на лавочку, веки смежил, а открыть уже не сумел, как ни старался.

Так и спал бы царевич до зорьки, но одному яблочку пришла пора от ветки родной отделиться, прямо на Ивана упало. Вскочил тот, выхватил острый меч, ноздрями, точно конь, пышет, глазами врага лютого ищет. Только нет никого в саду, одно яблочко золотое у самых ног перекатывается. Рассмеялся Иван, поднял яблочко:

– Так вот, кто на спящего напасть удумал! И то верно, стеречь обещал, а самого, гляди ж ты, сморило.

Залюбовался Иван яблочком: так и переливаются бока золотом, так и разлетается от него свет по сонному саду, так и растекается сладкий аромат.

– Славное! – молвил Иван и за пазуху яблочко спрятал. – Отрада батюшке поутру будет!

Потянулся Иван и принялся снова сад шагом широким мерить. Как ни манила скамейка золоченая под яблонькой, не присел больше.

***

Ударило, точно громом, в голову, раскатилось звоном протяжным. Вскочила Василиса, нянюшку, батюшку оттолкнула и на гульбище опрометью кинулась. Тихо все кругом, спит дворец в летнем мареве, одна Василиса покоя не знает, мечется взад-вперед, руки заламывает, в небо с тоскою глядит. Батюшка с нянюшкой вслед за ней бегут, зовут ласково, слуг скликают. Только не видит их Василиса, голоса родные не узнает, к небу тянется, звездам в глаза с мольбой глядит, за Окиян-море сердцем рвется.

Снова ударило в голове – распахнулось небо, бросились в глаза золотые звезды-яблоки, подхватил ветер под крылья, закружил и прочь помчал. Опалила ярким светом на прощанье родные стены Жар-птица, звездой в небо метнулась, искрой малой за окоемом погасла.

***

Пропела ночная птица за дальним лесом, минула полночь, а Иван всё ходит от деревца к деревцу, врага высматривает. Только тихо всё в саду, ветер один листья уснувшие тревожит.

– Напрасно мы с тобой дрожали да робели, – прошептал Иван яблоньке. – Тихая какая ночь! И звезды, что яблочки твои, крупные, всё небо вызолотили! Красота такая! – Иван раскинул руки, вдохнул воздух ночной полной грудью, погладил лист темный. – Отдыхай спокойно, нет никого. А я похожу еще.

Вскинула яблонька ветки беспокойно, зашептала листьями испуганно, Ивана за кафтан ухватила. Обернулся царевич, удивился:

– Что же ты? Тревожно тебе? Напрасно тревожишься, спокойно всё! Вон и светает уже.

Задрожала яблонька еще сильнее, яблочки листьями укрыла, ветками поникла.

«Знать не от солнца-то зарница, – смекнул Иван. – Не так всё ладно, как кажется».

А свет меж тем по небу расплескался, залил и город, и сад ярче солнца. И такая вдруг дремота на Ивана напала, что моргнуть страшно, а глаза от света так и режет, мочи нет.

«Нет, – рассердился Иван. – Меня таким не проймешь!»

Достал глядельца, на глаза нацепил, принялся сквозь дырочки врага разглядывать. Да где уж разглядеть: только и виден силуэт птичий, что огнем так и пылает. Думал Иван сетью гостя незваного опутать, затаился у яблоньки, но только коснулась сеть птицы, в миг осыпался шелк пеплом. Налетела Жар-птица, опалила Ивана, наземь опрокинула и к яблоньке кинулась. Вскочил Иван, лук натянул, да не прицелиться никак: свет от птицы такой, что и глядельца не спасают. Зажмурился Иван и в самый жар выстрелил. Вскрикнула Жар-птица, яблоко опаленное выпустила и в небо взвилась.

Как схлынул свет, Иван глаза открыл, огляделся. Вскинулась из-за дальнего леса Жар-птица и ушла за холмы-горы, унося с собой зарево. Только видит Иван, не весь свет-то погас, лежит у самых корней перо алое, огнем пылающее. Потянулся Иван к нему, однако ж вспомнил, каким жаром птица его обдала, намотал кафтан на руку, осторожно поднял перышко. Светит то, не гаснет, а рук не обжигает, греет только ласково. Осмелел Иван, провел пальцами по перу – теплое, мягкое, так и ласкается к руке. И такая тоска вдруг сердце сдавила, и точно голос чей проплакал внутри: «Почто же ты, царевич, стрелой меня поразил?»

Мотнул Иван головой, спрятал перо за пазуху, да думает: «Нет, не забавы ради птицу я подстрелил, за разбой лихой покарал по праву! Жаль, улетела, схватить не успел».

Подошел Иван к яблоньке: стоит та, ветки уронив бессильно, яблочки по земле раскатились, погас блеск золотой. Погладил царевич листья опаленные, провел пальцами по коре растрескавшейся:

– Ты прости меня, золотая, хвастал я, что в обиду не дам, а как до дела дошло – не сумел беду отвести! Но теперь уж не оплошаю, до края света дойду, а отыщу Жар-птицу.

Поклонился Иван яблоньке и пошел к батюшке виниться и благословения на дальнюю дорогу просить.

Глава 3

Кто послал стрелу свою на чужбину,

Испытать решил тот судьбину.

Прокатилась по крылу острая боль, охватило сердце страхом. Вскрикнула Жар-птица и кинулась прочь из проклятого сада. Но не долететь с подбитым крылом до родной стороны, не добраться до батюшкиного дворца, в тереме своем не схорониться. Взмахнула крыльями Жар-птица и упала обессиленно в непролазной чаще далеко от родимого дома. Упала и заплакала горько о крыле раненном да о яблочках золотых, что отведать не сумела. Манят к себе через лес и холмы ароматом дурманящим волшебные плоды, зовут сладким соком, но не взмахнуть подбитым крылом, не вырваться в небо, не плыть над морями и полями, над городами и селами, не воротиться к батюшке.

Скачет Жар-птица по елани, крыло больное по земле волочит, а за деревьями шепоты-шорохи собираются, глаза недобрые мерцают, зубы острые из темноты блестят. Испугалась Жар-птица, со всей силы крыльями взмахнула, взлетела на ветку низкую, да выше уж никак.

Выкатилось солнце из-за края леса, разлило свет мягкий по округе, всякого зверя согрело и приголубило. Одна Жар-птица солнцу не радуется, сидит на сосенке, едва не падает от боли и усталости, а внизу уже волки собираются, пасти клыкастые скалят.

На счастье неслась мимо царская охота, услыхали волки лай собачий, растворились в зарослях, схоронились в оврагах. Закрыла Жар-птица глаза и упала без сил. Здесь ее и настигла царская охота, пожалел царь Демьян птицу дивную и забрал к себе во дворец.

***

Хотел Иван тем же днем за Жар-птицей ехать, да царь Гордей одного не пустил, велел и старшим сыновьям в путь снаражаться. А для пущего рвения повелел грамоту написать, что отдаст свое царство в наследное владение тому, кто привезет ему Жар-птицу. Крепко спорили и серчали братья, но делать нечего, царское слово для каждого закон, а для царевичей – первей всего.

Девять дней и девять ночей снаряжались братья в путь, наконец на десятую зорьку выехали из ворот и направились в ту сторону, куда, по словам Ивана, Жар-птица улетела.

Целый день ехали, ни зверя, ни птицы не видели, человека не встретили, лишь деревья вокруг обступают, точно сердятся.

«Недобро нынче в лесу, – вздохнул Иван. – Больно тих да суров. Никак, царь лесной гневается».

Стало солнце к западу клониться, встал посреди дороги камень большой и разбил ее на три тропинки.

– Едем по правой! – сказал старший, Василий-царевич. – Она пошире прочих, знать, корчма недалеко, там и расспросим про Жар-птицу.

– Нет, левая, гляди, камнем вымощена, здесь вернее людей добрых встретить, сюда едем, – возразил средний, Дмитрий-царевич.

Поглядел Иван направо, поглядел налево, прижал руку к груди, где под кафтаном перо алое грело.

«Ну, подсказывай, перышко, где хозяйку твою искать».

Откликнулось перо, потянуло вперед.

– Нет, братцы, чую, прямо нам дорога, – мотнул головой Иван.

Удивились братья, переглянулись.

– Да какая ж это дорога?! – усмехнулся старший. – Это тропка болотная, в глушь ведет. Если туда Жар-птица и полетела, то уж давно в трясине сгинула.

– Чем без пути по лесу шататься, лучше у людей добрых совета спросить, – поддержал брата Дмитрий.

– Какая ни есть, а наша это дорога, – рубанул рукой Иван. – Верно говорю, прямо наш путь лежит.

До ночи спорили братья, а как упала тьма на лес, сердито разъехались в разные стороны: Василий-царевич правой, широкой дорогой уехал, Дмитрий-царевич – левой, мощеной, а Иван – тропкою узкой в самую глушь направился, куда перо алое звало.

Чем дальше Иван ехал, тем темнее лес становился, а тропинка, точно в дремоте, клонилась и клонилась вниз. Споткнулся конь, всхрапнул устало, и сам Иван голову повесил на грудь, присматривает из-под век полуприкрытых, где бы на ночлег остановиться. Да только негде ни лечь, ни лошадь привязать: теснится по обе стороны тропинки лес, дерево к дереву, кустик к кустику. Хоть на дороге ложись!

– Где бы нам ночь скоротать, Вранко? Лес один кругом. Верно, надо было с братьями ехать.

И только сказал это – глядь, впереди огонечек маленький замаячил. Дрожит, точно свеча, мерцает, манит обещанием тепла и уюта. Обрадовался Иван:

– Смотри-ка, светит что-то впереди! Никак, жилье какое.

Всхрапнул Вранко, ушами повел беспокойно, воротит морду, не хочет на огонек ехать.

– Что же ты упрямишься, Вранко? – удивился Иван. – Неужто ехать всю ночь по лесу темному желаешь? Гляди, ночлег сам нам в глаза бросается, свет путь в тепло указывает.

Смирил Иван нравного коня, быстрее поехал вперед. А тропка все ниже спускается, стал Вранко спотыкаться и оступаться. Иван коня по густой гриве треплет, подбадривает:

– Потерпи, друг, немного уж осталось, скоро к жилью приедем.

Глядь – и правда, второй огонек показался, следом третий. То пропадут среди деревьев, то снова из тьмы выскочат, будто совсем на дороге.

«Эк, петляет дорога-то, – удивился Иван. – Знать, деревья густо стоят, прямиком не проедешь».

Долго уж едут, совсем засыпать Иван стал, а огоньки ближе не становятся. Вдруг споткнулся Вранко, зачавкала под копытами земля влажная. Зафыркал конь, ушами прясть принялся, головой трясти, ноги из грязи топкой высоко поднимает да вперед идти отказывается.

– Что это? – удивился Иван. – Никак, в болото мы с тобой заехали? Поворачивай-ка, брат, обратно! На пригорочек взберемся, знать, оттуда огни лучше видно будет.

Поворотил коня, да только куда ехать – непонятно. Стоят кругом деревья сплошной стеной. Иван в одну сторону – не проехать, в другую – и там дороги нет. Покрутился на месте, видит, что нет ходу никуда, только вперед.

– Давай-ка, братец, здесь остановимся, а то, чего доброго, в топь заедем, – решил Иван, слез с коня и принялся его к ветке привязывать.

Неспокоен конь, озирается, фыркает тревожно, но деваться некуда – чаща кругом непролазная, шорохи страшные. Расседлал Иван коня, лапника набрал, устроился как-то, но только нелегко баловню Гордееву на ветках да иголках в темноте и сырости уснуть, во дворце стража каждую мошку отгоняет, сон царевича бережет, а здесь не то что от мошек – и от волка никто не защитит, какое уж там сон стеречь.

«Что я, девица красная! – рассердился на себя Иван. – Отец в мои годы на соседей войной ходил, в походах дни и ночи проводил, а у меня сердце точно заячье, так и лопочет в груди! Стыдно, брат!»

Да только как не храбрится Иван, а сердце унять не может, так и колотится, почитай, всех шумов да шорохов громче. Уж и конь верный всхрапывать настороженно перестал, задремал, и шорохи будто поутихли, а все не спится Ивану, вертится на колючих ветках, кутается в кафтан, согреться пытается. Наконец совсем невмоготу стало, поднялся, меч проверил – легко ли из ножен вынимается, сумку посмотрел – не унес ли кто. Всё ладно, всё спокойно, один Иван кругами ходит по елани, куда деть себя, не знает.

Однако недолго без дела ходить пришлось. Как выкатилась луна на середину неба, послышалось Ивану, будто плачет кто-то тихонечко. Остановился, прислушался: не мерещится, вправду кто-то на судьбу горько жалуется. И конь встрепенулся, фыркнул, ушами заводил.

– Будто горюет кто-то, Вранко? – Иван подошел к коню, погладил по крутой шее, успокоил. – Ты меня жди, а я посмотрю схожу, видно, заблудился кто.

Фыркнул конь, затряс головой, заржал тревожно, отмахнулся Иван, меч свой подхватил и пошел осторожно ветки раздвигать. Громче плач, ближе, а под ногами совсем уж мокро, сапоги так и вязнут.

«Неужто кто в болоте ночью завяз? – удивился Иван. – Этак и утопнуть недолго».

Наконец совсем близко плач послышался. Раздвинул Иван ветки, видит, сидит посреди елани затуманенной девица, волосы темные по плечам раскидались, сарафан в грязи перепачкан, уткнула голову в руки и всхлипывает.

Вышел Иван из-за деревьев, окликнул ее:

– Кто ты и отчего в болоте ночью оказалась?

Вздрогнула та, голову подняла:

– Слышу голос, да не вижу тебя, молодец.

Иван ногой почву потрогал, шагнул ближе:

– Отчего ж не видишь? Здесь я.

– Да где же? – жалобным голоском спросила девица, – Туман такой, что и рук своих не вижу, а тебя так далеко и подавно не разглядеть!

Иван еще шагнул – до половины сапог в землю ушел. Вытащил его Иван из грязи, покачал головой:

–Не пройти к тебе, топь, куда ни шагнешь. Как же забралась ты в болото?

– Заблудилась я, – пропела девица.– В темноте сюда забрела, ножку о корни повредила. Помоги мне, вынеси меня из болота, выведи меня из леса к батюшке с матушкой!

– Да как же тебя вывести? – вздохнул Иван. – Топь да туман кругом, не знаешь, куда и ступить.

– Холодно мне, – крикнула жалобно девица, а у самой голосок так и дрожит. – Не дождусь утра.

«И в самом деле, – подумал Иван да сам зябко поежился. – Туман проклятый под самую рубаху заползает».

– Не горюй, девица, вытащу тебя, только дай оглядеться, – ответил Иван, поднял палку да принялся дорогу впереди себя ощупывать.

Только сколько ни пробовал – уходит палка в грязь али в воду, не пройти никак. А девица сидит в лунном свете, плечи худые обняла, головку повесила и плачет тихонько от страха ли, от холода ли. И негромко, да так жалобно, что у Ивана сердце щемит.

Наконец нашел он место потверже, наступил осторожно, приблизился на шажочек к девице. Снова искать да проверять принялся и потихонечку, помаленечку нашел тропку верную. Уж почти вплотную подошел, подняла девица голову, сверкнули глаза светом нездешним, улыбнулись губы оскалом звериным, в один миг вскочила она на ноги, руки когтистые к Ивану протянула, захохотала так, что лес спящий встрепенулся, затрепал косматыми ветвями, выбросил в небо стаю ночных птиц. Отшатнулся Иван от чудища болотного, оступился – прямиком в трясину угодил. Схватился было за ветку, да та под рукой надломилась, за корни да коряги – вырвались из топкой земли, за траву прибрежную – вышла с корнем трава. А чудище косматое скачет вокруг по кочкам невидимым, смехом злым заливается, руки Ивановы от корней и веток отталкивает. Ищет Иван ногами, на что опереться, да только глубже вязнут сапоги в трясине, воды тягучие грудь сдавливают, по самую шею ушел уже.

Горько стало Ивану, обидно, что на голос певучий повелся, болотнице злой поверил, жизнь свою погубил, а больше всего горько, что не сумел он Жар-птицу отыскать, от яблоньки матушкиной навек отвадить. Бьется он в трясине, руки тянет к небу, да только нет в небе том спасения, одна луна холодная катится к краю леса. Стал Иван с жизнью прощаться, у батюшки и братьев прощения просить, вдруг зажгло под рубахой, задрожало. Вылетело из трясины перо Жар-птицы да Ивану в прямо руку. А как схватился тот за перышко, потянуло его вверх, потащило крепко и вытянуло на берег.

Отдышался Иван глаза открыл, видит: конь над ним стоит, фыркает, трясет головой сердито, а у Ивана в руке узда его зажата. Отпустил Иван узду, принялся вкруг шарить – нет нигде перышка алого, точно не было. Испугался, за пазуху руку сунул – там оно, у самого сердца, греет да не обжигает.

«Ишь, диво какое! – улыбнулся Иван. – Простое перо, да непростое. Из болота вытянуло».

Тут спохватился Иван, вскочил на ноги – рыскает рядом болотница злая, только и ждет, как снова зайдет он в топь. Однако туда глянул, сюда глянул – нет болотницы, будто и не было вовсе. А на том месте, где сидела она, топь одна, ни кустика, ни кочки. Подивился Иван, да искать уж не стал – глухие здесь места, неезженные, долго ей ждать нового гостя. А как воротится он в родной город, попросит царя-батюшку на развилке той, где с братьями они разъехались, камень указательный поставить, дабы людей от беды предостеречь.

Глава 4

Но ничто не таится вовеки веков,

Всякой тайне конец знаменуется.

Коли сделал ты шаг от заветов отцов,

Боги в гневе на небе беснуются.

Подхватили за крыло руки твердые, окатило болью на прощанье и померкли небо и лес, а когда снова прояснилось, встали перед глазами прутья золотые в закатном пламени. Вскинулась Жар-птица, крыльями взмахнула, но не слушается крыло правое, по полу волочится, едва приподнимается. Закричала птица, забилась, принялась клювом рвать клетку проклятую, но не рвутся прутья золотые, ни царапинки на них, ни трещинки.

Прибежала стража, схватила платок, на клетку накинула, и снова во мрак всё погрузилось. И хоть немного легче на душе стало, что не видно ни прутьев, ни горницы чужой. А что чужая, то она сразу приметила: не такие узоры по стенам, не такие окна-двери, да и клетка в родном дому ни к чему, там не на крыльях золотых она летает, по полу в красных сапожках ходит. Стоит Василисе вернуться на гульбище родное – и уж в терем не птицей, девицей она войдет и до следующего лета забудет и про крылья, и про море, что под ними стелется, и про яблоки проклятые дурманные.

Далеко ли терем родной? Уж верно заждались ее батюшка с нянюшкой, все глаза проглядели. Смежились веки, встало перед глазами лицо батюшкино, охватили слух нянюшкины сказки, и задремала Жар-птица, о доме родном грезя.

***

Ни к этому рассвет, и ни к следующему выбрался Иван из лесу: не пускал темный бор, крылья-ветки навстречу выбрасывал, руки-корни меж ног лошадиных сплетал, ухал ночами беззвездными, сверкал из чащи дикими глазами, но больше уж ни в топь сманить, ни в овраг загнать не пытался. Силу ли молодецкую почуял, перо ли волшебное за пазухой видел – не стал царевич о том гадать да терпение лешего испытывать, погонял коня настороженного и сам лишнего не засиживался.