Читать книгу "Сказание о яблоне и Жар-птице"

И расступились стволы крепкие, распахнулись ветви сосновые, последний раз за кафтан ухватили, поворотили лицом в самую чащу – смотри, царевич, откуда я тебя живым отпустил да помни о лесе, что за спиной твоей небо подпирает! – и стегнули в спину, выбросили на простор широкий.

Закашлялся Иван, ветром опьяненный, зажмурился, светом солнечным ослепленный, коня придержал. Да тот и сам не торопится – стоит шальной, на поля и холмы глазами усталыми смотрит, точно и не помнит уж, что есть в мире что-то, кроме корней под копытами да веток коварных в самую морду.

– Хорошо-то как, Вранко! Привольно! – выдохнул наконец Иван, распахнул руки полям навстречу, вдохнул поглубже влажный воздух, похлопал по лошадиной холке крепкой ладонью. – Уж и не думал, что конец этому лесу будет, что есть еще места, где солнце по полям вольно гуляет!

Всхрапнул Вранко, затряс головой, точно соглашаясь, и тронулся с места, торопясь от леса коварного подальше оказаться. Поднялись на холм, нырнули снова в ложбинку полевую, да на другой холм въехали. Глядит Иван – а впереди деревенька виднеется, с холма на холм переваливается, в речку одним боком глядится. И еще светлее на душе стало, еще радостней, едет, с Вранко своим рассуждает:

– Скоро, брат, передохнем, не в лесу под свист и шорохи спать будем, а в тепле, в сытости. Тебе сена свежего душистого прикажу, себе баньку жаркую да вина чарку. А там и про Жар-птицу с кем потолкуем. В эту сторону она летела, точно помню. Коли в лесу не сгинула, непременно над деревней должна была пройти, уж ее не заметить сложно.

Кивал согласно Вранко, легко бежал по гладкой дороге, да вдруг остановился.

– Ты чего, брат, стал? Никак устал? Потерпи чуток, к полудню уж точно в деревне будем.

Фыркает Вранко, прядет ушами, а дальше не едет.

«Знать, неладное дело», – смекнул Иван, стал и сам по сторонам оглядываться.

Расстилается кругом поле спелое, золотое, плавно к лесу дальнему клонится. Тихо в поле, ни зверя, ни птицы не слыхать. Вдруг глядит – идет по тому полю баба неподпоясанная в одной рубахе, волосы смоляные распустила, все лицо ими застила. Неспеша идет, точно плывет, да вдруг к колоску наклонится, молвит что-то негромко и дальше идет, голову повесив. Неспокойно поле под ее руками, так и клонит колосья спелые, так и ходит волнами крутыми, словно ветер гонит их, да только нет ветра, спокойно все кругом, одно поле под руками ее волнуется. И Вранко с ноги на ногу переступает, морду вскидывает, на поле фыркает.

«Никак ведьма заломы на полях учиняет!» – вскинулся Иван, соскочил с коня и прямо к тому полю бросился.

– Эй, ты кто будешь? Да почто поле чужое портишь?! – крикнул он сурово.

Остановилась ведьма, голову на него вскинула, волос от лица не убирает, рассмотреть себя не дает, а сама не отвечает, только бормочет непонятно. Принялся Иван веревку разматывать да к ведьме подкрадываться, а та стоит, не уворачивается, слова не вымолвит. Уж близко подобрался, размахнулся петлю накинуть – зашипела ведьма, руки вскинула, и где была ведьма, встала огромная черная кошка. Сверкнула глазами желтыми, оскалилась клыками острыми, прямо на Ивана бросилась.

Иван ее веревкой, да разве кошку веревкой опутаешь! Прыгнула в сторону, да в другую, упала веревка в колосья густые. А кошка не ждет, так и напрыгивает, так и сверкают перед самыми глазами Ивана стальные когти, так и смыкаются над самым ухом острые зубы. И куда не повернется царевич, везде кошка на него бросается, с ног сбить старается. Отскочил кое-как, выхватил меч острый да прямо по лапе когтистой ударил. Закричала кошка человеческим голосом, завыла и в миг исчезла, точно не было, лишь колосья примятые вокруг остались. Иван долго раздумывать не стал, на коня вскочил и прямиком к деревне направился.

Едет и дивится: казалось, у соседнего холма деревенька, а не так-то просто до нее добраться. То в гору дорога так круто пойдет, что спешиваться приходится, то борона широкая поперек нее ляжет оврагом глубоким. Бьет копытом Вранко, фыркает, идти упрямится. Знать неспроста дорога тяжела – козни то ведьмины. Но у Ивана и на ведьму управа найдется. Где ветку березовую сломит и перед копытами прометет, где полыни в поле выдерет и к седлу привяжет, а где перышко волшебное к груди прижмет, слова добрые прошепчет – и гладко ложится дорога под копыта лошадиные, ни вверх не вскинется, ни вниз не обрушит, прямо к деревне царевича ведет.

Наконец уж за полдень подъехал Иван к избам да сразу приметил, что на чужую землю он въехал. У них в стране все избы ровненькие стоят, подбоченясь, бревнами свежими глаз радуют, а здесь что ни изба, всё мазанка обтрескавшаяся с забором кривым. А и крыши не их, не двускатные, на четыре стороны спускаются. К центру ближе поухоженнее стали избы, поновее, и понял Иван, что та часть деревни, видно, брошенная.

Подъехал к самой большой избе, крикнул по-молодецки. Вышла на крыльцо старуха, глянула на него кривым глазом, руками всплеснула и обратно в дом кинулась. Но недолго ждал Иван у ворот, выскочил из дома мужик в богатом кушаке, гостю низко кланялся, ворота отпирал да в дом провожал, сажал за стол богатый, подавал меду и каши, с расспросами не торопился.

Иван, утолив жажду и отведав простой пищи, поблагодарил хозяина за гостеприимство, представился, мол, царевич Иван, царя Гордея сын едет по великой надобности в дальние страны добывать Жар-птицу. Удивился староста, услыхав про птицу, долго бороду чесал, после по совету жены велел старожилов звать местных, но и те о Жар-птице не слыхивали. Только одна старушка слепенькая помнила, как годков пять назад среди ночи разлилось по небу зарево великое, постояло немного да снова ушло, но отчего то было, никто тогда не понял, а стой поры и не случалось больше чудного ничего.

Огорчился Иван, голову повесил, да вспомнил, что не только свою беду избыть торопился, а народу о его беде поведать. Как рассказал он старосте про ведьму, что заломы на поле чинила, помрачнел тот, посуровел, кликнул сыновей своих крепких и собрался к знахарке старой идти, что на краю деревни живет. Не по нраву Ивану самосуд пришелся, стал он старосту увещевать, мол, неизвестно еще, она ли это, надобно в город ее на суд везти да там и разбирать, но те и слушать не хотят.

– Не серчай, царевич, но в каждом дому свои законы. Может у вас ведьм на суд и ведут, а у нас, коли удумала она зло людям чинить, сами эту беду здесь же и решают.

– Да постойте вы, кто ж ночью к ведьме суется? – возразил Иван. – Темное время для нечистой силы славно, а для люда честного беда одна. Погодите до свету. А там с вами пойду да на старуху эту погляжу, коли правда ведьма она, так я ее узнаю.

Нахмурился староста, покачал головой:

– Что к ночи ведьму бить негоже, то прав ты, царевич. А только как ты ведьму узнавать собрался, коли лица ее не видел? Ведьма она хитрая, хошь кошкой, хошь старушкой слабой перекинуться может.

– А так и узнаю, – ответил Иван, – что ранил я ее в правую руку. Известно, что как ни хитра ведьма, а такую рану в один день не вылечит. Коли выйдет она к вам с перевязанной рукой, то она и есть ведьма.

Подумали мужики, почесали затылки, видят, что царевич-то не глупый да не чванливый, хоть и царский сын, и упредить их приехал, и как ведьму распознать, смекает, колдун, не иначе. Кланялись ему и просили поутру с ними к знахарке идти да смотреть, она или нет. Согласился царевич, только просил на ночь постелить ему не в избе старостиной, а в хлеву у кузнецова сына, на чьем поле, по приметам, заломы ведьма делала. Еще больше подивились мужики, еще крепче уверились, что не царский сын перед ними, а колдун чужеземный. А коли колдун, так на беду спорить с ним – хочет в хлев, пусть там спит. Велели бабам по-тихому корову полынью обмазать – кто его знает, что чужой колдун замыслил, а полынь, она всякую нечисть отгоняет – постелили царевичу в хлеву и пожелали доброй ночи.

А Иван в хлеву и не думал спать, весь вечер вспоминал он, как нянюшка старая про ведьм и колдунов деревенских ему сказывала да научала, как распознать их. Любил Иван те сказки слушать, крепко запомнились они ему, а теперь, смотри ж ты, пригодились.

«Коли не слукавила нянюшка, для страху пущего не выдумала чего, так нынче же ночью узнаю, кто здесь ведьма, – решил Иван. – Коли правда знахарка, будет на нее верное слово, коли нет, так невинную от наговора злого уберегу».

Подтащил к себе борону старую, закидался соломой, как сумел, и притаился, прислушиваясь. Минула полночь, стихло все кругом, одни сверчки за стеной трудятся. Вспомнилось Ивану, как седмицу ли две ли назад так лежал он под яблонькой матушкиной и Жар-птицу стерег. Не сумел устеречь яблоньку, вырвалась Жар-птица, всего и оставила, что перо золотое в руке. Невесело стало на сердце, муторно, сам не знает, отчего.

«Ну, уж с ведьмой деревенской справлюсь, – нахмурился Иван. – То не диво заморское, а баба простая».

Закопался в солому посильнее да смотрит. Вот скрипнула дверь, приоткрылась немного, точно от ветра, и снова захлопнулась. Стало по хлеву соломой шуршать, свежую приминать, а кто – и не видно вовсе.

«Пожаловала, знать, ведьма по чужую корову, – смекнул царевич. – Ну-ка, нянюшкины сказки, покажите, много ли в вас правды!»

Гляну сквозь борону и точно – крадется к корове точно тень женская, и у тени той рука правая перемотана. Приноравливается она корову доить, да все больше левой рукой, а другую к себе прижимает. Только тронула корову – зашипела, зачихала, завыла глухо, на одном месте вертеться принялась.

«Видно, корову ту полынью окурили, – догадался Иван. – Вот ведьму и корежит».

А та все к корове подступиться пытается, и с одной стороны подойдет, и с другой – все полынь проклятая отгоняет. Встала ведьма спиной к двери, принялась на корову рукой словно брызгать и шептать что-то.

«Нет, – решил Иван. – Недоброе слово ты тут шепчешь. Пора тебя к ответу призвать».

Отбросил Иван борону, вскочил, на ведьму бросился. Завизжала та, вывернулась и прочь кинулась, одни бусы в руке Ивановой оставила. Царевич бусы те прибрал да прилег, как ни в чем не бывало, нянюшку словом добрым вспоминая.

Глава 5

Не казни без пути невинного,

За спиной не прячь втиноватого,

Коль придет с головою повинною,

Отплати ему верною платою.

Едва забрезжил свет, Иван поднялся и отправился к старосте. Ни словом не обмолвившись о ночном происшествии, он переодел кафтан и вместе со старостой пошел на край деревни, где жила старая знахарка. А там уже народу собралось море-окиян, и стар, и млад, кто с топором, кто с вилами, и все кричат, что есть мочи. Однако, увидав старосту и царевича, приумолкли и освободили дорогу .

Хлипенькие накренившиеся ворота испуганно задрожали, когда кулак старосты уверенно забарабанил в них.

– Выходи, бабка, да за дела свои нечистые перед народом ответь!

Перекошенная дверь скрипнула, и из нее вышла сухонькая, в дугу согнутая старушка, заслонилась рукой яркого от солнца, обвела глазом с бельмом собравшийся народ и прицокнула:

– Вы почто в такую рань притащились? Али животы у всех разом прихватило?

Староста снова в ворота стукнул, крикнул сурово:

– Ты нам, бабка не болтай без пути! Отвечай честь по чести, на чьем поле заломы делала?!

– Тьфу, нелегкая принесла! Да какие заломы, мне до полей ваших и не дойтить!

– Не юли, ведьма, отвечай прямо! – крикнул старостин старший сын. – Не то мы иначе с тобой говорить станем!

Старуха всплеснула руками:

– Али я вас от всякой хвори не лечила, колтуны на полях не срезала, что вы ко мне с топорами и вилами пришли? Говорю вам, не ходила я в поле, никому заломов не творила, и весь сказ!

Задумался староста, бороду почесал и к Ивану оборотился:

– Ну, царевич, за тобой слово, ты ведьму в поле том видел да спознать хвалился. Говори, как есть, она ли?

Царевич к воротам подошел, на старушку посмотрел, поклонился ей низко, сказал ласково:

– Не гневись на народ, матушка. Коли не виновна ты, то в миг мы узнаем. Но сперва поднеси ты мне воды колодезной, больно солнце у вас жаркое.

Усмехнулась старушка, головой качнула, но с крыльца сошла и к колодцу подошла. А Иван старосте шепчет:

– Примечай, какой рукой воду будет набирать. Коли не она то поле портила, то правой все сделает и не поморщится, а коли и вправду ведьма она, то невмоготу ей правой-то рукой воды набрать.

Смотрят: достала старушка ведро правой рукой, да ею же зачерпнула и Ивану подала:

– Выпей, добрый молодец, на здоровье!

Принял Иван ковш, глотнул – свежая вода, хорошая. Вернул старушке ковш, та снова правой рукою приняла.

– Благодарствую, матушка, за водицу да за слова добрые, – поклонился ей Иван. – Не откажи еще в одной просьбе. Шел я сюда да на дороге нитку бус нашел. Дорогие бусы, знать, хозяйка без них горюет шибко. Ты каждого на деревне знаешь, не поможешь ли узнать, чьи то бусы?

Достал царевич из-за пазухи нитку, что с ведьмы сорвал, поднял так, чтобы все вокруг видели. Посмотрела старуха, прищурилась, усмехнулась:

– То известное дело, чьи, не у каждого отца на такие бусы богатства хватит. Да пусть хозяйка сама скажется.

Староста бусы увидал, по плечу царевича хлопну:

– Э, да то моей Добруши бусы! Прошлый год ей с ярмарки привез. Эй, Добрунька! – крикнул староста, обернувшись. – Поди к нам! Ты почто подарками отцовскими разбрасываешься?

Вышла из толпы Добруша – голову низко склонила, руку правую перевязанную к груди прижимает.

Нахмурился староста, на Ивана глянул да у дочери спрашивает:

– Что с рукой?

– Щепу колола и повредил, – отвечает та, а сама глаза прячет.

Сильнее хмурится староста, ближе к дочери подходит:

– А бусы где потеряла?

– Не знаю, батюшка, – отвечает та, – ни днем, ни ночью не снимала их, знать, ниточка поизносилась.

Еще смурнее стал староста, совсем близко к дочери подошел, повернулся к Ивану:

– Скажи, царевич, как на духу, где ты бусы те нашел?

– Не на дороге и не в дому я их нашел, – ответил Иван. – Ночевал я нынче в хлеву у кузнецова сына да видел, как ведьма туда ходила, корову чужую подоить хотела. Бросился я было на ведьму да вывернулась та, одни бусы в руках и остались. А коли не верите, так подите сами в хлев да посмотрите, упало несколько бусин в солому, знать, там и лежат, коли корова не съела.

Кликнул староста сыновей и велел им идти в тот хлев, где Иван ночевал, бусины яркие искать, а дочь за косу схватил, на кулак намотал, при народе всем на колени поставил, приказал правду говорить, она ли в поле заломы чинила.

Долго Доброгнева плакала и отца молила, долго отнекивалась, однако ж как принесли братья из хлева бусин горсть да лоскуток с рукава ее, завыла, повинилась и рассказала, что не от злобы своей, а от беды большой ведьмою стала.

Полюбился ей сын кузнеца Андрей, так полюбился, что и день без него не ясен, и ночь не свежа. Стал и тот на нее заглядываться, под окном ее похаживать. Раз пошла она на реку, подошел к ней Андрей, красой ненаглядной называл, жениться обещал, на прелюбодейство подбивал. Уступила ему Добруша, отдалась по большой любви. Только любовь та не на радость, на беду оказалась. Не пошел Андрей ее сватать, на другой тот же месяц женился. А Добруша после встречи той понесла. Испугалась, отцу признаться не посмела, пошла к знахарке, отвар полынный просить. Не взяла та грех на душу, не дала отвару, а велела перед отцом в ноги упасть, повиниться да правду сказать.

Долго ходила Добруша, беду свою в себе носила, да не вытерпела – пришла к Андрею, ему одному все рассказала. На ту пору был Андрей во хмелю. Рассердился он на Добрушу, за косу схватил да кулаком по животу так отходил, что вышло дитя прочь раньше сроку, и Добруша сама едва богам душу не отдала.

Семь седмиц знахарка ее выхаживала, да на слезы ее сжалилась, не сказала старосте, отчего дочь его чуть жива лежит. Выходила, вылечила, велела самой отцу во всем сознаться.

Не осмелилась Доброгнева батюшке правду рассказать, а на Андрея за честь свою девичью и за дитя убиенное обиду на сердце затаила. И проросла та обида злобой черною, силой темною, стала Доброгнева ведьмой.

Подтвердила знахарка, что приходила к ней Добруша за зельем недобрым, да что после выхаживала ее, но от кого та понесла и что с ребенком сделала, того и старуха не знала. Стали Андрея, кузнецова сына кликать, да нет того на деревне, третий день как в город уехал.

До темна судили да рядили, что с ведьмой делать. Жалко старосте дочь родную, единственную, от горя девичьего ко злу обратилась. И народ на деревне приумолк, всякой бабе доля Добрушина горька, всяк мужик о жене битой задумался. Посадил староста дочь под замок на хлеб и воду, навязал у двери березы да полыни – пусть сидит, думу горькую думает. Да только век под замком держать не станешь, рано ли, поздно ли придется старосте судьбу дочкину решать. Не будет ведьме житья на деревне.

Снова Иван выручил, предложил в город ведьму везти, да там же Андрея взять, и обоих уж пред судом поставить. Пусть решает суд по справедливости, чьей вины тут больше. Вздохнул староста, кликнул мужиков покрепче да сам с ними вместе дочь-ведьму в город на суд и повез.

Собрался и Иван с ними ехать, но старуха-знахарка придержала, мол, колдун ей в помощь надобен, чтоб заломы на поле вырывать. И сколь ни говорил Иван, что не колдун он никакой, а сын царский, не пустили его из деревни прежде, чем с заломами помочь не согласился. Снарядил им народ телегу, взяла знахарка палки две осиновые, трав кой-каких, да и поехали. Лошаденка дряхленькая, нехотя телегу тянет, небыстро едут, с холма на холм переваливаются. А у Ивана перед глазами года далекие, туманами сизыми сокрытые.

Годков семь ему было от роду, когда взял его отец с собой в Вольный портовый город. Дорога туда длинная, ухабистая, к полудню растрясло царевича так, что мочи никакой не стало. Приметила то матушка, упросила царя остановиться в тени, вынесли Ивана, водой ключевой умыли, под березку положили, забылся тот сном тяжким. И спилось Ивану, будто лежит он болезнью неведомой разбитый посреди степи и ни водицы, ни пищи рядом, только вдалеке, в знойной дымке качает тяжелыми ветвями золотая яблонька, и так сладко плоды ее пахнут, такую негу обещают, что не в силах он, немощный, слез сдержать. Так и проснулся весь в слезах. А, между тем, дурнота отступила, голова снова свежа стала, и вокруг радостно так и привольно: луг цветущий до самого горизонта, над ним бабочки и стрекозы пестрокрылые трепещут, в полосатых душегреях пчелы, в тяжелых меховых тулупах шмели – и все вьется под солнечным небом, дышит свободно и спокойно. Увидала матушка, что проснулся он, за руку его взяла и по лугу цветущему повела:

– Пойдем, Ванечка, чудо тебе покажу. Никак сама судьба нам в этом месте стать велела.

Раздвинула матушка травы высокие и видит Иван – стоит перед ним яблонька, а на веточке одно-единственное яблочко качается, золотом на солнце переливается. Бросился Иван к яблоньке, руки к веткам протянул – высоко, не дотянется никак. А яблочко так и манит его ароматом чудным. Налетел ветерок, качнул яблоньку, прямо в руки ему яблочко то уронил.

– Верно, для тебя это яблочко созрело, – улыбнулась матушка. – Ты яблочко скушай, а семечки его не выбрасывай, мы их в садике нашем посадим, поглядим, что вырастет.

Всю дорогу Иван яблочком золотым любовался. Да и, правду сказать, не он один: царь-батюшка и тот нет-нет да на яблоко чудесное посмотрит, а слугам своим велел место то заветное, где яблоньку царица нашла, забором частым обнести и охрану поставить.

От того первого яблочка посадила матушка семечки золотые, три седмицы росой поливала, три седмицы им песни чудные певала, каких Иван доселе и не слышал. К исходу третьей седмицы появился росточек маленький, от земли едва заметный, а еще через месяц встало деревце молодое и к исходу лета принесло золотые яблочки. Посылал царь слуг к тому месту, где яблоньку они нашли, велел выкопать ту и в его сад перевезти, но воротились слуги с пустыми руками. Рассердился Гордей, сам за деревцем волшебным снарядился, только и он ни с чем воротился: нет яблоньки, точно не было, один бурьян выше головы. Ни на этот год, ни на следующий не отыскал, одна яблонька золотая осталась, в царском саду, царициной рукой взрощенная.

И чудо – как появилась в саду царском золотая яблонька, стало царство Гордеево богатеть не по дням, а по часам, со всех сторон торопились послы на яблоки чудные посмотреть, ничего не жалели, чтобы плодов дивных отведать. И пошла слава, будто яблоки те и печали разгоняют, и молодость продлевают, и любой недуг излечивают.

Любой, да не всякий… В одно лето заболела царица, на глазах угасать стала. Царь Гордей на знахарей не скупился, но они лишь руками разводили. Одна надежда осталась на яблоньку златоплодную. Но не дождалась царица плодов волшебных, за три ночи до них умерла. А перед смертью позвала Ивана попрощаться да велела ему яблоньку золотую пуще зеницы ока хранить:

– Яблонька золотая моей любовью к тебе посажена, моими песнями взращена. Береги ее пуще всего на свете, в ней судьба твоя счастливая.

Сказала так царица и умерла, по цареву веленью похоронили ее у яблоньки златоплодной. И стала яблонька еще больше расти, еще пуще ветви тяжелые от яблочек золотых к земле клонились.

Под той яблонькой Иван грамоте учился да науки постигал, к ней в часы печали и радости приходил, ей одной муки душевные изливал. И точно матушкина рука головы его касалась, пробегал по саду легкий ветерок, обнимали ветки-руки любимого сына, баюкали, горести и печали прочь отводили, покой в сердце вселяли. А как пришла напасть, стала в сад Гордеев Жар-птица летать, и у яблоньки любимой плоды золотые портить, потерял Иван покой, сам не знал, куда тянет его. А теперь в путь дальний отправился, и легче на сердце стало, точно так и надобно. Едет рядом со знахаркой старой на телеге, на кочках трясется да диву дается.

А та словно мысли его услыхала, поближе придвинулась и говорит:

– Ты мне, царевич, помог, от суда неправедного уберег, поведай мне о своей печали, может и я чем помочь тебе сумею.

Подумал Иван да и рассказал старухе про яблоньку златоплодную да про то, как Жар-птицу он стерег, не устерег, и теперь по ее следу едет.

– Не видала ли ты, матушка, седмицы две назад Жар-птицу?

Задумалась старушка, головой покачала:

– Не видала я этот год Жар-птицы, да и раньше не шибко-то часто пролетала она над деревней.

Пригорюнился Иван, голову повесил. Неужто не там Жар-птицу он ищет, никак с пути сбился? А старуха его по плечу погладила и сказала ласково:

– Погоди печалиться, царевич, знать, не погостить Жар-птица раненная летела, в дом родимый торопилась. А коли так, то и тебе туда дорога. Много уж лет прошло, я тогда совсем мала была, забредал к нам один старец, чудные песни пел, дивные сказки сказывал. От него слышала я, что живет та птица за морем-окияном в высоком тереме, точно царевна какая, и что слуг у нее видимо-невидимо, и целые дни готовы те слуги слух и взор ее ублажать, яства медовые подносить, истории разные сказывать. Уж не знаю, что правда здесь, что сказка, одному старцу и ведомо.

– Где ж теперь старца того сыскать, коли давно то было? – еще больше загрустил Иван.

А старушка и говорит:

– Ты, царевич, в город поезжай. В городе народ ученый, может там про твою Жар-птицу больше знают. Но то после, а теперь приехали, дело править надобно, показывай, где заломы видел.

Глава 6

Для бесчестных сердец не бела простыня,

Не чиста и не гладка дорога,

Будут руку дающую век проклинать,

Пока дремлют могучие боги.

И день, и другой билась Жар-птица в золотые прутья, на третий день отступилась – не сломать ей клетки, не вырваться на свободу. Затосковала в неволе, голову повесила, ни на голос ласковый не откликается, ни к пшену не притрагивается, ни к фруктам заморским. Уж и уговаривал ее царь, и стращал, что умереть ей в неволе – даже головы к нему не повернула птица дивная, на море синее с печалью глядела.

Долго думал и гадал царь, как птицу чудную приручить, чтобы песни ему пела райские, украшала собой пиры его царские, богатства множила. Стал совет держать с князьями да боярами, присоветовали те на воздух птицу чудную выносить, на листву зеленую поглядеть, ягод свежих отведать. И дело то оказалось: как начал ее царь в сад свой на рассвете выносить, подняла птица гордая головку, стала пшено с фруктами жаловать, воду ключевую пить, крыло больное чистить. Одна беда – не поет птица райская, не желает голосом своим царский слух ублажать.

«То не беда, – думает себя царь. – Есть начала, и петь не сегодня, так завтра зачнешь».

***

Прошел Иван вдоль поля, пригляделся да прямо к заломам и пошел:

– Здесь я ведьму встретил, матушка, это поле она заломами портила.

– Правду говорят, то Андреево поле, – вздохнула знахарка. – Видно, сильное зло на него затаила, что голодом уморить решила: без хлеба да коровы не прожить никак. Ну да исправить дело нехитрое. А ты, Иван, царев сын, иди за мной да примечай, что да как я делать буду. Бог ведает, может и пригодится когда.

Идет Иван за старухой след в след да глядит. Вот прошла она к одному углу, поклонилась на четыре стороны, палочки две осиновые перекрестила, прошептала над ними что-то, поддела ими колосок заломленный и выдернула прочь. Да не выбросила, отнесла в укромное место и снова на поле воротилась, у другого залома на все стороны поклонилась и также палочками выдернула да прочь унесла. Как закончила с заломами, подвела Ивана к месту, где их складывала, да и говорит:

– Достань огниво да кремень и подожги эти заломы, поглядим судьбу твою.

Наклонился царевич к кучке колосьев, подпалил, принялся в огонь вглядываться. Разом вспыхнули колоски сухие, к небу чистому устремились, пеплом на землю опустились. А как погас огонь, видит Иван, сидят у камня две жабы, схватили мотылька за крылья и тянут каждая на себя, тот бьется бедный, к небу рвется да никак не вырвется. Поднял Иван камень, кинул в жаб, испугались те, выпустили мотылька да прочь ускакали, Иван мотылька на травинку усадил крылья обсушить, огляделся кругом, а костерок уж совсем потух. Повернулся он к знахарке, руками развел:

– Проглядел я, видно, судьбу свою, да все не зря – бабочку малую от верной гибели спас.

Улыбнулась старушка, к мотыльку руку протянула, затрепетал тот крылышками и полетел прочь:

– Чего ж ты проглядел, когда главное увидел? Поезжай теперь в город, пусть дорога твоя всюду гладкой будет. Да берегись тех жаб, что станут на стороны тебя рвать.

Проводил Иван старушку до деревни, взял Вранко и поехал, куда знахарка указала, а сам все про жаб тех думает, да так ничего путного и не придумал.

***

Тихо дорожка бежала, успокаивала, на размеренный лад настраивала, и Иван, голову склонив, призадумался о батюшке да о братьях родных, с которыми так скоро и неладно разъехался. И куда их завели пути-дорожки? Может, нашел Дмитрий уже Жар-птицу да отцу привез? Как узнать?

«Кабы кто такую птицу завел, так все соседи уж знали бы! Жар-птица не воробей и не синица, в рукаве не укроешь, – подумал Иван. – А коли так, в городе верно узнаю».

Так, сам с собою рассуждая, незаметно до города и добрался. А там шум-гам, народ со всех сторон на площадь валит. Поймал Иван одного мужика и спрашивает, что за беда приключилась.

– Двух разбойников схватили, на суд ведут, – отвечает тот.

– А за что ж их судят?

– Ведьме сбежать помогли, вот и судют, а у них денег нет штраф выплатить.

– И что же с ними теперь будет?

– Знать, в тюрьму кинут али работать куда приставят.

Отпустил Иван мужика, сквозь народ кое-как протолкался, глядит – стоят перед толпой братья его связанные в одних портах да рубахах. Увидали Ивана, к нему бросились, да веревки не пустили, так в грязь и упали. Подошел Иван к судьям, нахмурился сурово:

– Это по какому праву вы сыновей царя Гордея позорить и судить вздумали?

Удивились судьи, переглянулись, на братьев Ивановых смотрят:

– Да помилуй, какие ж они сыновья царские, что в одних портах разбой чинят?

А братья из грязи поднялись и давай Ивана умолять:

– Ванюша, братец, никак боги тебя нам послали на спасение! Выручи по-братски! Мы в долгу не останемся!

Посмотрел на них Иван, головой покачал да к судьям снова:

– Сколько штрафу на них?

Те давай перемигиваться, перешептываться, наконец самый толстый поднялся да и говорит:

– По полтине на каждом.

Крякнул Иван:

– Этак вы, братцы, и меня по миру пустите. Ну да, боги с вами.

Отдал Иван деньги судьям взял братьев под руки и повел в корчму. Велел хозяину воду греть да белье чистое готовить, а сам принялся братьев расспрашивать, что за беда с ними приключилась.

Рассказал сперва старший из братьев, Василий-царевич: как разъехались они на том перепутье, поехал он правою дорогой и к ночи наехал на одинокую корчму . Думал было дальше ехать, но на его беду вышла из корчмы хозяйка, ладная баба, все при ней да всего в достатке. Румяная, крутобокая, точно яблочко наливное, спелая. Взыграла кровь молодецкая в царевиче, осадил он коня и остался в той корчме на день ли на два ли, сам не ведает. Славная корчма: кушанья всё не чета пирам царским, простыни свежее вешнего луга, а уж сама хозяюшка – ни одной царевны краше не сыщешь. Так бы всю жизнь там, кажется, и провел. Только и у царевича кошель не бездонный. Кончились золотые – проснулся он утром на пустой дороге, ни корчмы, ни хозяйки, один конь его стоит, голову повесив. Насилу до города добрался, да и тут беда сплошная.

Послушал его Иван, покачал головой, да бранить не стал – жизнь и без того разбранила да уму-разуму научила. Стал второго брата спрашивать, а тот вовсе глаза прячет, говорить не хочет. Однако ж заставили и его рассказать, как он беду себе нажил.

Дмитрий-царевич, как разъехались, поехал по левой дороге. И чем дальше, тем темнее дорога становилась, ни корчмы горло освежить, ни путника словом перемолвиться. Наконец к ночи выехал к костру, а у того костра старичок сидит, бородой по самые глаза зарос. Поклонился царевич, попросил позволения и ему у костра погреться, старичок разрешил, и пошли у них разговоры про всякое. Рассказал и царевич, что за Жар-птицею царь-батюшка посылал, а коли не сыщет, так и вовсе наследства лишить грозился. А старичок и говорит, мол, почто тебе батюшкино наследство, сыграй со мною в кости, обыграешь, богаче любого царя станешь. Я, говорит, не простой старичок, а леса дремучего хозяин, все добро свое на кон ставлю. Подумал Дмитрий, посчитал золото в кошеле да и согласился. И сперва удача ему пошла, выиграл уже и дорогу у лешего, и болото, и холм с земляникой, да тот все не сдается, больше да больше ставить требует. И сам не заметил Дмитрий, как проиграл все, что было, в одних портах остался. Разозлился, хотел было с лешего назад все требовать, оглянулся – нет ни костра, ни старичка, ни дороги, чаща одна кругом. Сам не знает, как живой вышел. А как в городе брата повстречал всего обобранного, совсем горько сделалось, заложили они коня и пошли в корчму, да в ней и сидели, на жизнь друг дружке плакались, покуда и оттуда их не выкинули.