Читать книгу "Горькие поля"

Глава пятая
«Раззалетная вольна пташечка, что сидишь одна?»

Село Кизильское, которое посетили в первую очередь, оказалось не таким, как представлял себе Рома. Он думал, село – это три-четыре дома. В крайнем случае шесть. Но Кизильское больше напоминало маленький город. Здесь были школы, Дом культуры, аптека, магазины, администрация – все, как в Магнитогорске, только компактнее.

Первым делом Пётр Семёнович остановил машину напротив здания администрации сельского поселения. Рома заходить внутрь отказался, остался ждать учителя снаружи. Прошелся по узкой улочке. Увидел симпатичную девушку. Улыбнулся в ответ на ее улыбку. Помахал, когда она обернулась и помахала ему. Проводил девушку взглядом. Приободрился: не такое уж глухое село. Решил, что сегодня сбегать в Екатеринбург не будет. Сбежит завтра. Тем более Машин еще не придумал, как это провернуть.

Брякнул короткий сигнал. Рома достал из кармана телефон.

«Ты, наверное, уже в поезде? Удачной дороги». Сообщение от мамы. Она сегодня на работе, поэтому не смогла проводить его до вокзала. И хорошо, что не смогла.

Рома быстро набрал ответное «Всё норм» и сунул телефон обратно в карман.

– Переночуем в школе.

Рома вздрогнул от неожиданности. Обернулся – к нему шагал Пётр Семёнович.

– А пообедаем в столовой. Здесь недалеко есть столовая, Машин. Ты рад?

– А как же фольклор? Я готов собирать песенки. – Рома ностальгически глянул в ту сторону, куда ушла симпатичная девушка. «Эх, надо было познакомиться и затусить!» – подумал он.

– Значит, тебя вычеркивать из списка обедающих?

– Нет-нет! – спохватился Рома.

– Песенки будем собирать вечером. Я договорился: нас примут в Доме культуры. Так что не унывай, Машин, не убегут от тебя песенки.

После обеда Пётр Семёнович заявил, что культурную программу никто не отменял и «обрадовал» Рому возможностью посетить местный краеведческий музей. Машин вздохнул и безропотно двинулся следом за учителем.

Роман Машин никогда не был в краеведческом музее. Оказалось, что в нем собрано все, что касается истории края: фотографии, костюмы коренных жителей, предметы быта, картины, географические карты и даже деревянный макет городища. Рома с интересом осмотрел пластилиновые фигурки людей, расставленные внутри хижин и избушек кукольного размера.

– Село Кизильское основано в тысяча семьсот сорок третьем году Иваном Неплюевым как военное поселение-крепость. Название происходит от реки Кизил, – раздался голос женщины-экскурсовода.

Рома поднял взгляд: рядом стояла небольшая группа школьников, увлеченно разглядывающих макет городища.

Рома поискал глазами Петра Семёновича – тот оказался возле витрины с казачьим костюмом – и пробрался к нему через экскурсионную группу.

– А Неплюеву палец в рот не клади, он везде крепости основывает. Получается, у него было много колышков?

– Вот это да, Машин!

– Что?

– Запомнил Неплюева! А как его звали, ну-ка?

– Иван.

– В каком году Неплюев основал станицу Магнитную и Кизильское село?

– В тысяча семьсот сорок третьем году, – недоверчиво проговорил Рома. – А что не так-то?

– Молодец, возьми на полке огурец!

– Получается, Неплюев расхаживал вдоль Урала и основывал города направо и налево?

– Получается так.

– А зачем ему?

– Может, хобби?

– Не хотите говорить – так и скажите.

– Ладно, не обижайся, Машин. Послушай экскурсовода, мой тебе совет.

И Машин послушал. И узнал, что в те времена Российская империя активно осваивала территории Оренбургской губернии, и крепости создавались, чтобы укрепить восточные границы и наладить торговлю с народами Средней Азии.

Больше Машин ничего не узнал, так как произошло чудо: звук приглушился, свет стал ярче, потолки выше, трава – зеленее, небо – голубее. Он увидел ее – ту самую девушку, которая улыбалась и махала ему рукой. Теперь она расставляла на полке буклеты. Рома подошел и взял один. Девушка снова улыбнулась ему. Вблизи она показалась Роме не просто симпатичной, а даже красивой. И заметно старше его. Но настоящей любви возраст не помеха, поэтому Рома протянул руку для пожатия и представился:

– Иван. Иван Неплюев.

Девушка рассмеялась. Какой прелестный мелодичный смех! Так смеются исключительно красавицы.

– Точнее, Роман Машин. У меня есть колышки. Если вы хотите, например, чтобы я основал для вас поселение – то я только за.

– Алина Павлова, – представилась улыбчивая девушка. – Мне двадцать восемь лет, и я работаю в школе, преподаю историю таким милым ребятам, как вы.

– Очень приятно, – помрачнел Рома. Возраст не помеха. Но еще один учитель истории? Историческое стерео? Увольте.

Он чуть так не сказал: «Увольте!» Но вовремя осекся. Во-первых, так говорили во времена Пушкина, а на дворе двадцать первый век. Во-вторых, девушка же обидится. А вдруг она – его судьба? Вдруг на местной вечеринке, какой-нибудь «Сельхоз Диско», они снова случайно столкнутся, им придется начать танцевать, сердце к сердцу, глаза в глаза, и тут они поймут, что жить друг без друга не могут?

Роман Машин горестно вздохнул. Нужно было признать, что жить без учителя истории он может. И очень даже хорошо.

– Тогда зачем вы на меня смотрели? И улыбались? Там, на дороге, – скорбно вопросил Рома.

– Зрение плохое, с учеником перепутала, – сказала Алина Павлова и улыбнулась. – Вася Копытин тоже высокий блондин.

– Вася Копытин, – понимающе кивнул Рома, словно был знаком с Васей Копытиным.

Пётр Семёнович махнул ему из другого конца выставочного зала и указал на дверь: дескать, уходим.

– Дадите телефон? – быстро проговорил Рома.

– Нет.

– Тогда я напишу вам письмо на адрес краеведческого музея. Через пару лет. Сообщу, как сложилась моя горькая судьба вдали от вас.

– Договорились, Роман Машин.

Он вышел из музея вместе с Петром Семёновичем. Вдохнул вольный степной воздух. Это была самая короткая и, надо признать, самая нелепая любовная история в жизни Романа Машина. А на душе словно лежал камень. Но так невразумительно лежал, словно это не камень, а воздушный шарик, наполненный гелием и норовящий унестись в небеса.

Роман поднял взгляд на розовые облака. В душе его пролилась смесь гречишного меда и полыни. «Юность – тяжелая и легкая пора», – подумал Рома. И откуда взялась эта мысль? Может, из какого-то фильма? Впереди сотни дорог, а позади – лишь одна…

– Машин, ты шевелиться планируешь? – одернул Пётр Семёнович. – Нам еще диктофон проверить надо перед записью. И так, по мелочи, собраться, причесаться. Садись в машину, Машин.

Флер размышлений о юности и дорогах как ветром сдуло.

Машин с третьей попытки захлопнул скрипучую дверь старенькой «девятки».

Глава шестая
«На горе, горе калинушка»

Они вошли в Дом культуры – двухэтажное кирпичное здание с осовремененным фасадом. Внутри их встретил улыбчивый мужчина преклонных лет, который представился Аркадием Ивановичем.

Пока Аркадий Иванович вел гостей в актовый зал, он восхищался, что к ним в село приехали настоящие фольклористы. Нахваливал местный вокальный ансамбль «Калинка» и их огромный репертуар.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Аркадий Иванович указал на обитые красной тканью сиденья в первом ряду. А сам взобрался на невысокую деревянную сцену и юркнул за портьеру.

Пётр Семёнович вытащил из кармана диктофон, направил на сцену и нажал кнопку.

– На кассеты пишет? – удивился Рома. – Еще есть такие?

– Ты, Машин, не умничай, а лучше видео сними на телефон. Хоть какая-то польза от тебя будет.

Рома достал из кармана смартфон.

Аркадий Иванович появился вновь, уже с баяном в руках.

– Дорогие гости, мы рады вас приветствовать в нашем любимом Доме культуры, который для нас, музыкантов, и правда как дом родной. Второй дом, можно сказать. А сейчас перед вами выступит вокальный ансамбль «Калинка»! – торжественно объявил Аркадий Иванович, сел на стул с краю сцены и заиграл.

Под звуки баянного вступления на сцену вереницей – в русских сарафанах, кокошниках и с платочками в руках – выплыли участницы ансамбля.

– Хорошо подготовились, молодцы! – шепнул Пётр Семёнович Роме. – Учись, Машин.

– Учусь, Пётр Семёнович, – безропотно согласился Рома, тоже шепотом. Хотя и не совсем понимал, чему должен учиться у женского вокального ансамбля.

 
В эту темную ночь разбудил меня стон —
Предо мною цыганка стояла, —
 

завели напев женщины в кокошниках. —

 
Попросила она, чтобы я ей помог:
У костра ее дочь умирала.
 
 
Я пошел вслед за ней. Хороша, но бледна
Молодая цыганка лежала.
 
 
Из-под шали цветной из груди молодой
Кровь горяча струей выбегала.
 
 
Я пошел, и она тихо стала шептать:
«Ох, зачем я его полюбила?
 
 
Я любила его всей душой, горячо,
Кузнеца молодого Романа»…
 

На этих словах Рома подумал, что, если бы Сашка был рядом, обязательно бы ткнул его локтем или бросил многозначительный взгляд, означающий: ну что, Машин, и в прошлом веке сердца успел поразбивать?

И к своему удивлению, Рома обнаружил, что именно такой взгляд бросил на него Пётр Семёнович. Рома отшатнулся, телефон дернулся в руках. Или ему показалось, что взгляд именно такой – ироничный, даже с издевкой? Машин сморгнул наваждение, быстро взял себя в руки, выровнял картинку на телефоне.

А ансамбль продолжал напивать трагичную историю:

 
«…Он ушел от меня, он ушел навсегда,
Он ушел в бессарабские степи.
 
 
Он ушел от меня, он ушел навсегда», —
Нож по ручку девчонка вонзила.
 
 
Тихо было кругом, мы сидели вдвоем.
На востоке заря догорала.
 
 
Только бедная мать, только бедная мать
Над безжизненным трупом рыдала.
 

Когда песня закончилась, Пётр Семёнович повернулся к Роме и сказал:

– Вот что, Машин…

– Да я-то при чем? Я тогда даже не жил!

– О чем ты, Машин? – не понял Пётр Семёнович, но сразу же махнул рукой и продолжил: – Жил ты тогда или нет, но я хотел попросить тебя: приблизь лица исполнителей, когда будут петь следующую песню. А то снимаешь издалека, мимики не видно.

 
Показалось, значит.
Роман приблизил лица.
 
 
За Уралушкой огонечек горит,
Огонечек горит мал-малёшенек —
 
 
Огонечек горит мал-малёшенек да.
Как у этыва-то костра злы киргизы сидят —
 
 
У того-то костра злы киргизы сидят.
Рускый плен они делят: да что кому,
                                   ох да чего доставалося.
 
 
Что кому да чего доставалося.
Доставалася зятю тёщенка.
 
 
Доставалася зятю тёщенка да.
Как повез зять тёщу во большой-то аул.
 
 
Как повез зять тёщу во большой-то аул:
«Принимай-ка, жена, в дом работницу.
 
 
Принимай-ка, жена, в дом работницу да.
Ты заставь-ка ее три дела ох делати,
 
 
Как заставь-ка ее три дела ох делати да.
Перво дело делёть – да табун да пасти.
 
 
А второе дела – да куделю прясть да.
А как третье дела – а дитя охы да качать…»
 

Рома переводил камеру с одного лица на другое. Исполнительницы почти не двигались, лишь покачивались из стороны в сторону, и лица их оставались сосредоточенными. Рома снимал, а поверх того, что он видел на экране телефона, фантазия рисовала картины. Поле, ветер, колышущийся колосок. Киргиз ведет коня под уздцы, а в седле – женщина. Поселение, ветхие избушки, а рядом с одной из них – та же женщина укачивает чужого ребенка.

 
А качала дитя прибаюкавши да:
«Уж качу, ох и баю маё дититка,
 
 
А качу и баю мае дититка да.
Что по батюшке ты мне киргизеночек,
 
 
Что по батюшке киргизеночек,
А по матушке ты мне внучоночек.
 
 
Как у матушки твоей есть приметушка да:
Как на правой груди у ней родинка,
 
 
Как на правой груди у ней родинка да».
Как родная-то дочь про то услышала,
 
 
Как родная-то дочь то услышала да,
На колени-то к ней она бросалася:
 
 
«Ты прости-ка, прости, родная маменька да!
Над тобою-то я издевалася.
 
 
Ты возьми-ка, возьми коня самолучшева да,
Ты езжай-ка, езжай-ка в свою сторону».
 

Такого поворота сюжета Рома не ожидал. Он даже приоткрыл рот от удивления.

Песня закончилась, и Пётр Семёнович, заметив реакцию ученика, сказал:

– Да, Машин, вот такие вот бразильские сериалы происходили на земле Русской.

– Бразильские сериалы? – не понял Рома. – Я вообще-то не ожидал, что они окажутся родственниками. При чем тут Бразилия?

– Эх, Машин, Машин… Ну ты и деревня.

Дальше прозвучало еще несколько песен – получился целый маленький концерт.

Когда все закончилось, Пётр Семёнович поблагодарил ансамбль «Калинка» и баяниста Аркадия Ивановича. А тот сказал:

– А приходите к нам домой, чай пить! Моя мама – ей девяносто два года, – она всякие истории знает, порасскажет вам. Хотите?

Пётр Семёнович, конечно, хотел. Он глянул на ученика достаточно строго, чтобы тот осознал, что тоже хочет.

Глава седьмая
«Во зеленом во саду сидит пташка на кусту»

Рома думал, что сейчас они попадут в настоящую избушку Бабы-яги – с печью, полосатым паласом на полу, черной кочергой и совой, сидящей на жердочке под потолком. Но дом Аркадия Ивановича хоть и был в полном смысле домом – отдельным зданием с садом, с забором, – но совсем не походил на обитель Бабы-яги. Это было старое одноэтажное строение из белого кирпича с резными деревянными рамами на окнах, выкрашенными в зеленый цвет.

Мама Аркадия Ивановича, баба Дуся, внешне напоминала хрупкую бледную березку. Но в карих глазах блестел стойкий яркий огонек, как отражение лампы в крепком чае.

Гостей баба Дуся встретила радушно. Разлила травяной чай по кружкам, поставила на стол большое блюдо с различной выпечкой – баранками, крендельками, булочками, ватрушками – и начала историю:

– Киргизьё за Уралом жило в кошах. Кош – это жилье у них так называлось. Кош – как стог. Ставят прутья, обмазывают их, а внутри ковры.

Тетя Поля, папина сестра, рассказывала, что воровали русских женщин. Одна пошла на Урал в прорубь зимой полоскать белье, а Киргизии схватил ее и за Урал увез. А в Магнитной муж остался и дети, когда жену украли. Вот тот казак пошел искать жену к киргизам. Подобрался к кошу, сбоку залез. А Киргизии увидел, что казак схватил жену и хочет увезти, – драка у них началась. Муж ей кричит:

«Что ты не помогаешь побороть его?»

А она ему:

«А мне все равно. У меня здесь мальчик трех лет».

Рома держал в одной руке кренделек, позабытый во время рассказа бабы Дуси, а в другой руке – телефон, включенный на запись видео. И вновь в его воображении возник целый фильм: закатное солнце, а на его фоне черными фигурами – киргиз тащит упирающуюся женщину. Следующим кадром – молодой мужчина славянской внешности пробирается через бесконечные поля с невероятно высокой травой, с такой высокой, что приходится прорубать себе путь мечом, а на мече – гравировка «Любимому мужу». Третий кадр – драка киргиза и русского, мелькание рук, ног, лиц с остервенелым выражением. А на заднем плане, сначала незаметно, возникает женщина, держащая ребенка за руку. Постепенно все внимание переходит на нее. У женщины усталые голубые глаза и губы, забывшие улыбку. И тихий голос: «А мне все равно. У меня здесь мальчик трех лет».

«Вот бы такое снять! – мечтательно подумал Рома. – А не эту унылую документалку».

Баба Дуся знала много историй. Она все говорила, говорила, чай подливался в чашки, заканчивались крендельки и ватрушки… У Ромы садился аккумулятор на телефоне, а у Петра Семёновича закончилась одна сторона кассеты, он перевернул ее другой стороной.

– Отец с матерью в тысяча девятьсот двадцать восьмом году в Магнитной жили и дом сдавали одной семье, которая приехала на строительство завода. Жил у нас инженер Александр Васильевич Боровский с женой и приемной дочкой. Платил он один рубль в месяц и жил в доме, а отец и мать сами жили в малой избе, во флигеле.

Потом Боровского арестовали, говорят, за растрату. А перед тем, как его арестовали, было предзнаменование плохое – домовой стонал – это всегда к чему-то плохому, не к добру.

Вот как это было, мне мама рассказывала. В тот день прибегает к ним во флигель жена Боровского Надежда Константиновна и говорит моей матери:

«Мария Лексеевна, пойдем к нам. У нас стонет домовой».

Мать ей отвечает:

«Я не верю в домовых».

«Нет, Марья Лексеевна, есть домовой у вас. Он душил ночью меня сколько раз. Ночью кошка не кошка, прыгнет на меня и давит. Я ее сталкивала, она тяжелая».

Мама пошла к ней слушать, где стонет домовой. Заходят они в дом.

«Где?» – спрашивает мать.

«В передней комнате».

Там правда послушали, что кто-то стонет.

Вот после этого Александра Васильевича и арестовали вскоре.

Жена его сказала:

«Если его посадят, я замуж выйду. Ничего не знаю, у меня профессии никакой нет. Без мужа я пропаду».

Потом Боровского освободили.

Мать купила стулья у Боровских. Когда раскулачивали нас, то эти стулья отобрали.

А у нас мама и сама видела домового. Давил он на иё, в который год отцу умереть. Осенью он умер, отец-то. И вот он, отец-то, все больше на куторе был, а мать сказывала:

«Я сплю с ребятишками на кухне и слышу, что ползет кто-то. Как на меня навалится, чижолый такой. И вот я знаю, что надо его спросить:

„К худу или к добру?“

К добру-то редко бывает.

А он мне говорит:

„К худу, к худу!“

Так вот. Мать сказывала:

„Я испугалася, проснулася, вроде не спала“».

А осенью после этого отец умер.

Когда луна, как рисуют в мультиках, желтым и зубастым месяцем на фоне темно-синего неба заглянула в окно, баба Дуся рассказала последнюю сказку, которую в детстве ей мама рассказывала:

– Жили-были старик со старухой. У старика старуха умерла. Он остался один с дочкой. Он взял мачеху для дочки. А у мачехи своя дочь была. И стали они вместе жить. Стало у них две дочери. Одна дочь у того и одна дочь у того. Мачеха обижала Машеньку, падчерицу свою.

Однажды она велела старику:

«Увези ее в лес. Не хочу ее! Пусть она в лесу сгинет, пропадет».

Старик был смирный, запрёг лошадь и увез Машеньку в лес, дочь родную.

Машенька села на пень. Начался буран. Она говорит:

«Буран, буран, тебя Бог принес. Буран, буран, тебя Бог принес».

Дед Мороз принес ей тогда разных гостинцев на приданое, подарков и не заморозил ее.

Через несколько дней мачеха старика посылает:

«Иди, привези из лесу Машеньку. Хоть схороним ее».

Старик поехал за дочкой в лес. Приезжает и видит: дочь живая и там рядом у ей сундук золота стоит.

Старик посадил ее на сани и повез в поселок.

Подъезжает к дому, а собака Жучка услышала, что едет старик, выбежала и лает:

«Вау, вау, вау! Старик дочку везет! В золоте, в монисте, во всем серебристе!»

Подъехали к дому, выгрузили сундук, мачеха вышла и видит: уж она такая богатая, сколько у ней приданого в сундуке!

На следующий день мачеха велит старику:

«Старик! Вези мою дочь в лес. Ей тоже приданое нужно».

Старик собрался, запрёг лошадь, посадил мачехину дочку, свою падчерицу, и повез ее в лес. Привез, посадил на пень и уехал.

Сидит мачехина дочка, а тут буран начался. Она сидит и говорит:

«Буран, буран, тебя чёрт принес! Буран, буран, тебя чёрт принес!»

А буран все сильнее, все сильнее. Так она в лесу и замерзла.

Через день старуха велит старику:

«Старик, запрягай лошадь, да не одну лошадь, а пару лошадей, чтобы приданое все увезти из лесу!»

Старик запрёг и поехал в лес. Приезжает, а мачехина дочка замерзла, мертвая лежит в лесу. Он ее положил в сани и поехал обратно.

Подъезжает к дому, а собака Жучка выскочила навстречу и лает:

«Вау, вау, вау! Старик дочку везет. В мешке косточки гремят!»

Старуха услыхала, вышла и нахлестала собаку, и кричит собаке:

«Говори, что золото старик везет!»

Приехал старик. Подошла мачеха, посмотрела, а ее дочка – мертвая. Вот так ее наказал Бог за зло.

Часы отбили десять. Пётр Семёнович поблагодарил хозяев дома и засобирался – нехорошо задерживать людей допоздна. Рома торопливо запихнул последний кусочек ватрушки в рот и поднялся из-за стола.

Когда оказались на улице, Рома сказал:

– Последний рассказ – это ж фильм такой есть, там девчонка с красными кругами на щеках постоянно орехи лузгает, а другую отец в лес отвез, и она там Деда Мороза встретила? Да?

Пётр Семёнович недоуменно глянул на Рому.

– Ну Пётр Семёныч! Его еще в Новый год показывают. У меня мама старые фильмы любит, каждый год включает.

По лицу Петра Семёновича прокатилась волна понимания.

– Да, Машин. Ты прав. «Морозко» называется.

– А что, этого Морозко здесь, в Кизильском, придумали? – удивился Рома.

– С тебя, Машин, иногда картину писать можно, такое у тебя лицо… подходящее! – усмехнулся Пётр Семёнович.

– Какую еще картину? – насупился Рома.

– «Девочка с персиками», Машин. А если серьезно: да, есть расхожие истории, которые в виде пересказов кочуют по стране. Ты слышал пример такой истории.

– Типа сказка-кочевник?

– Типа того, Машин.

Рома представил себе картину: непонятное нечто в белых воздушных одеждах скачет на гнедом коне. А к седлу привязан походный котелок. Сказка-кочевник.

До школы доехали по коротким улочкам за полторы минуты. Здание оказалось достаточно большим. Рядом со входом на стене была изображена раскрытая книга – символ знаний.

Пётр Семёнович дернул ручку пластиковой белой двери, но она оказалась заперта. Тогда он постучал, и через минуту появился охранник, отпер дверь и после объяснений Петра Семёновича, что их пустили переночевать в школе, понимающе кивнул и провел гостей по многочисленным коридорам и лестницам в учительскую. Кроме другой мебели, обыкновенной для учительских комнат, здесь стояли диван и раскладное кресло, пригодные для сна.

– Мне диван, – сразу сообщил Пётр Семёнович.

А Рома уже начал думать о дискриминации по возрастному признаку, но додумать не успел – отвлекся на входящее сообщение.

Пётр Семёнович открыл чемодан. Покопался в нем и выудил плечики. Снял пиджак, аккуратно повесил его, ладонью слегка расправил, чтобы висел ровно и не мялся.

– Если что, я жаворонок, Машин. А это значит, что и ты на ближайшую неделю жаворонок. – Пётр Семёнович повесил плечики с пиджаком на ручку двери шкафа и проследовал к своему дивану. – Ложимся незамедлительно, а встаем в шесть.

– Чего?.. – не очень вежливо отозвался Рома. Он с головой ушел в сообщение, и не только не расслышал слов учителя, но и забыл, с кем вообще разговаривает.

– Чего-чего! – передразнил Пётр Семёнович и гаркнул: – Отлепись от телефона, Машин, и живо на боковую!

Рома вздрогнул от резкого окрика, сунул телефон в карман джинсов – что отвечать на такое, он пока все равно не придумал – и отсутствующим взглядом уставился на раскладное кресло.

– Оно может стать более удобным для сна, если приложить некоторые усилия, – с сарказмом проговорил Пётр Семёнович, имея в виду кресло.

– Чего?.. – все еще пребывая в своих мыслях, отозвался Рома.

Пётр Семёнович поднялся со своего дивана, подошел к креслу и со словами: «Мармеладные мишки, ничего сами не могут» – разложил его.

Рома машинально сел.

Пётр Семёнович наконец заметил растерянное выражение на лице ученика.

– Что с тобой, Машин? Домового увидел? К худу, Машин, к худу.

– Нет. Ничего, – не заметив иронию, печально ответил тот. – Все норм.

Несмотря на скорбное выражение на лице Машина, Пётр Семёнович удовлетворился его ответом, лег на диван, отвернулся к стенке и моментально заснул.

А Рома какое-то время смотрел в потолок, потом украдкой достал телефон, разблокировал экран и долго смотрел на него, не предпринимая никаких действий.

«Ну и как теперь с этим жить? – сокрушенно думал Рома. – Да как она могла? Не понимает, что разбивает мне сердце?!»

Рома представил себя с букетом роз на обочине дороги. Мимо проезжает автомобиль и с ног до головы обливает Рому грязью из лужи. Лицо Ромы крупным планом: с ресницы срывается серая капля и медленно падает вниз. Глаза полны неисчерпаемой печали.

Еще можно так: Рома во фраке и при галстуке бежит по улицам города. Полы фрака полощутся на ветру за его спиной, из-под ботинок во все стороны летят брызги (в воображении Ромы сегодня дождливо). Он все бежит и бежит. И вот наконец наш герой у цели: в последний момент увернувшись от летящего свадебного голубя, Рома врывается в вихрь цветочных лепестков и риса. Жених несет на руках невесту, спускаясь со ступенек здания ЗАГСа. Рома подскакивает к паре, подхватывает невесту, пользуясь эффектом внезапности и нерасторопностью жениха. И улепетывает вместе с невестой.

А невеста – это Наташа, сестра Саши.

Рома даже улыбнулся, представив себе эту картину. «А что, вдруг во мне течет капелька киргизской крови?»

Рома вновь посерьезнел. Сел на кровати. Точнее, на раскладном кресле – он же не дома, а в селе Кизильское. За каким-то лешим собирает фольклор. Пока Наташа там к замужеству готовится. Наташа – его первая любовь. У нее скоро свадьба – меньше чем через неделю. И ведь не с ним! А Сашке еще хватает наглости пригласить его! «Успеешь приехать со своей экспедиции к свадьбе-то?»

Ха!

Роме приходит на ум гениальная идея. Он успеет, да. Но не к свадьбе, а раньше. Он приедет завтра же, расскажет Наташе о своих чувствах. Сбежит из этого Кизил ьского – как, собственно, и собирался вначале. И сбежит прямо сейчас! Утром было бы сподручнее, конечно, но ждать – не вариант. Пётр Семёнович, ранняя пташка, проснется ни свет ни заря и поволочет его, Рому, к очередной бабульке – записывать песни и пляски.

Нет уж, песни песнями, а за свое счастье бороться надо! Об этом же все фильмы сняты. И, раз уж на то пошло, все песни спеты тоже об этом.