Читать книгу "Не сбудется"

Глава 7. Рано или поздно, так или иначе

Максим стоял перед новым театральным расписанием у малого зала и пытался сообразить, какие из назначенных репетиций относятся к нему, и не пересекаются ли они с дополнительными занятиями по предметам. Допзанятий оставалось немного, он хорошо потрудился в первой четверти и особенно в каникулы, когда времени было много, ненужных мыслей еще больше, и все это надо было куда-то девать. Он морщил лоб, пытаясь составить для себя распорядок хотя бы на завтра, как вдруг две холодные ладошки прикрыли ему глаза, и он уловил знакомый цитрусовый запах.

– Машка, – улыбнувшись ласково сказал он и отнял ее руки от лица.

– Как ты узнал? – засмеялась она.

Вместо ответа он вдруг не поворачиваясь прижался губами к ее запястью, к тому месту, где кончалась (или начиналась?) линия жизни. Они стояли так всего пару секунд, но для каждого из них эти секунды значили слишком много. Бывают дни, недели, возможно, и месяцы, которые менее наполнены смыслом, чем – иногда – пара секунд. Маша наконец отняла свою руку, Максим повернулся и встретился глазами с ее испуганным взглядом.

– Машка… – начал он, даже не зная еще, что собирается сказать.

Но она вдруг замотала головой, повернулась и убежала.

***

Максим догнал ее в квартале от лицея. Она шла медленно, немного опустив голову, и мягкие снежинки падали на ее черные волосы, Маша не признавала шапок.

– Эй! – окликнул Максим.

– Ты что, следил за мной? – не слишком приветливо поинтересовалась она.

– Да, – без особого раскаяния подтвердил он.

– Зачем?

– А вдруг ты решишь сбежать?

– И что? Тебе не кажется, что это мое дело?

– Машка… ты ведь расстроилась из-за меня, да? Тогда это и мое дело.

Она повернулась и снова пошла к дому. Максим шел рядом. Она не возражала.

– Просто… ты подошла так близко, я не удержался, – оправдываясь, объяснил Максим. – Прости. Этого больше не повторится.

– Я не расстроилась, – наконец сказала она. – Я испугалась.

– Испугалась? Меня? – удивленно спросил Максим и даже остановился. – Машка… Ты с ума сошла! Я никогда тебя не обижу, ты же знаешь. Ты не должна меня бояться!

– Я боюсь не тебя, а того, что ты делаешь со мной. И того, что может произойти…

– А оно может произойти?

– Ты ведь всегда добиваешься своего – рано или поздно, так или иначе.

– Это что-то из Фрая, – вспомнил Максим. – Вершитель? Нет, я не такой. К сожалению.

Она молчала. Не хотела спорить. Они снова медленно шли по направлению к ее дому.

– Машка… давай договоримся. Ты не должна меня бояться, – твердо повторил Максим. – Потому что имеет значение только твое решение и твой выбор. Я никогда не сделаю того, чего ты сама не захочешь.

– Ты уже сделал.

– Этого больше не повторится, я же сказал.

– Да нет, – она, наконец, улыбнулась. – Влюбился в меня.

– А, это… Значит, ты этого хотела, – выкрутился Максим и тоже улыбнулся, поняв, что она не сердится больше.

– Какая удобная формулировка!

Они хохотали оба и к Машиному дому подходили уже вполне примирившиеся друг с другом и с судьбой.

– Зайдешь? – спросила Маша.

– Нет… У меня там дела еще. И ключ от классной, – он вынул из кармана колечко с ключом и покачал его.

– Ну и что? У охраны еще один есть. Кому надо будет, войдут.

– На какую безответственность ты меня толкаешь? – возмутился Максим. – А кофе сваришь?

Шаванха, конечно, не обрадовался такому гостю, но его мнением никто не интересовался. На приветствие Максима он даже головы не повернул. Маша тихо хихикнула, с усилием поворачивая ручку кофемолки.

– Дай мне, – он отобрал у нее механизм. – Как это делается?

Маша смеясь показала.

– А ты в курсе, что изобрели электрические кофемолки?

– Да, мне говорили. Они для лохов. Молоть зерна перед варкой – часть ритуала. Это же магия. Чтобы получить грозу, а не козу, нужно пройти все этапы полностью и правильно.

– Ага. Теперь я понял. Раньше я просто пил неправильный кофе. Вместо хвоста нога, а на ноге рога.

– Именно, – подтвердила Маша.

И они снова хохотали. Потом обсуждали настроение Шаванхи. Потом рассматривали крымскую фотографию Маши. Максим допил кофе и собирался уже уходить, когда Маша вдруг предложила:

– Хочешь, покажу другие фотографии?

Максим на секунду задумался и решительно покачал головой.

– Нет.

– Почему? – удивилась Маша.

Он смутился.

– Ну… ты там с другим… и я не хочу этого видеть.

– От того, что ты чего-то не видишь, факты не изменятся.

– Если ты этого очень хочешь, я посмотрю.

– Да нет, не очень… Просто так принято – показывать гостям фотографии. Уж не знаю, почему.

– Хорошо, покажи мне те, где ты фигуристка, я тебя такой совсем не знаю.

Теперь смутилась Маша.

– Те… их нет. Теперь и не узнаешь.

– Ты хочешь сказать, что вас ни разу не фотографировали? – не поверил Максим.

– Фотографировали, конечно. Просто они… Может быть, у Андрея есть или у мам. Я вряд ли когда-нибудь буду на них смотреть.

Он заметил ее быстро нахмурившиеся брови, сжавшиеся губы и спросил о том, что давно его интересовало.

– Что тогда случилось?

– Почему ты думаешь, что что-то случилось?

– Потому что у тебя там болит.

Маша вздохнула.

– Да ничего особенного не случилось. Я была фигуристкой. Теперь – нет. Это все.

– Но почему-то же это произошло?

– Это были танцы. Они не делаются в одиночку. Это парный вид фигурного катания. Когда у меня не стало партнера, мне тоже пришлось уйти.

Максим вспомнил фотографию в холле на первом этаже.

– Но ведь твоим партнером был Шевцов?

– Да. Он решил, что пора заниматься делом и перестать тратить время на развлечения.

– А для тебя это не было развлечением?

Маша испытала что-то вроде благодарности за то, что ему не нужно ничего объяснять, он всегда понимал, что она чувствует, даже если по каким-то причинам считал, что это неправильно.

– Для меня это было жизнью. Я себя без фигурного катания совсем не знаю, с трех лет была на льду. И мне казалось, что так будет всегда.

– Но ведь тебе было не обязательно уходить? Ты же могла остаться, с другим партнером.

Маша грустно улыбнулась.

– Ты думаешь, по нашему захолустью толпами разгуливают свободные партнеры и ждут, когда какой-нибудь Шевцов освободит для них место?

– Зачем толпы, нужен ведь всего один.

– Ни одного. Школа фигурного катания – одна на весь город. Все потенциальные партнеры там. И все уже с партнершами. Если бы мне было лет восемь или хотя бы десять, теоретически можно было бы найти какого-нибудь аутсайдера из одиночников. В пятнадцать – аутсайдеров уже не остается. У нас шутка была: лучший способ найти партнера – увести его из другой пары. Случалось и такое. Например, приходит девочка после летних каникул, а ее партнер уже не ее. А то еще можно нанять киллера и убрать партнершу.

– Такое тоже случалось?

– Я бы не удивилась. Там такой… гадюшник. Особенно у одиночников. Радуются травмам друг друга, потому что в соревнованиях встанут на одно место выше. Если травма тяжелая, на несколько месяцев – это вообще предел мечтаний. Грызутся все – и спортсмены, и родители, и тренеры между собой.

– Да, есть, по чему тосковать, – с иронией заметил Максим.

– Зря ерничаешь. Для меня это был не способ убивать время, а… что-то вроде самореализации. Мы были первые. По крайней мере, на наших местных соревнованиях. И для меня это было важно. Это ни с чем не сравнимые ощущения – сначала пашешь как вол, по три тренировки в день – на завтрак, обед и ужин. Потом выходишь на соревнования, занимаешь первое место, получаешь медаль или кубок, и наступает расслабление… хорошее такое, приправленное чувством выполненного долга. Чувством, что все было сделано правильно. И не зря.

– Почему же он решил бросить, если все было так шоколадно?

– Шоколадно – это результат. Но до этого результата еще дойти нужно было. У нас тренировки начинались в шесть утра. В пять мы вставали, два часа катались, потом шли в лицей. Днем – ОФП или хореография, или постановка программы, еще два-три часа. Вечером – снова лед. И так каждый день. Иногда давали выходной, но он совсем не чувствовался выходным, накапливалось столько невыполненных дел, что лучше бы этого "выходного" и не было. В каникулы – у всех отдых, у нас удвоенные тренировки… на радостях, что время позволяет, даже коньки не снимали, только расшнуровывали минут на пятнадцать, а потом снова на лед. И все время ты себе не принадлежишь, потому что тренер может в любой момент позвонить и позвать на подкатку прямо сейчас, внезапно освободился лед. И отказаться нельзя, потому что это подарок судьбы, другого времени может не быть. Ничего нельзя точно запланировать, никуда уехать без согласования, даже билеты в театр заранее не купишь. Самые фанаты бросали учебу, переходили на экстернат или в специальную спортивную школу, где их ничему не учили и ни о чем не спрашивали, они там просто числились. И все ради чего? Какое-нибудь пятнадцатое место на Чемпионате России – это предел. Зато у себя в городе ты герой. Среди тех, кто знает о существовании Школы фигурного катания, конечно. И это не потому, что наши спортсмены такие лохи. У нас просто нет тренеров такого уровня, чтобы работать на более высокий результат, они даже не знают, как он достигается. И, соответственно, не могут научить. Лучших забирают в Москву. Редко. На моей памяти – двоих. Некоторые уезжают сами, добровольно, в поисках лучшей доли. Но тут шансы очень невелики, что эту долю найдешь. Поэтому большинство просто, как это называется, "завершают спортивную карьеру". Оканчивают школу, идут в институт и бросают тренировки. Вот такие перспективы, – грустно усмехнулась Маша. – Правда, захватывающе? Вот и Андрей так рассудил. Если все равно через два года все это закончится, то лучше использовать это время с толком, потратить его на учебу, на будущую профессию, на то, чем ты будешь заниматься в жизни.

– А чем ты будешь заниматься в жизни?

– Не знаю. Мне всегда казалось, что моя жизнь будет каким-то образом связана с фигурным катанием. Не знаю, каким. То есть, вариантов была масса – один другого сказочнее. Вплоть до олимпийских медалей. Но конкретных планов не было. Может быть, оно и к лучшему. Если бы я раньше над этим задумалась, конфликт интересов возник бы раньше. Андрей всегда знал, что в его жизни фигурное катание – это временно.

– Зачем же он занимался?

– Из-за меня. Мы все делали вместе, не хотели расставаться. Я же говорила – ему даже пришлось на год позже в школу пойти. Он вместе со мной ходил на тренировки, но без фанатизма. А без него там нельзя. Во-первых, ничего не получится, во-вторых, выгонят, потому что не получается. Вот его и… предложили перевести в танцы. Это всем предлагают, кто одиночное не тянет, особенно мальчикам, их там дефицит. Такая форма посылания в задницу. Ну мы и ушли в танцы вместе. Меня, конечно, никто не выгонял, наоборот… Но мне за него стало обидно, а еще я не представляла, как без него буду тренироваться.

– Получается, это уже не первая жертва с твоей стороны?

Маша нахмурилась.

– С его, между прочим, тоже. Он двенадцать лет ради меня ходил на тренировки. Потому что мне это было нужно.

Максим чуть прищурился, не отводя глаз.

– Добрые дела хороши тогда, когда они доведены до конца. А если они только до того момента, который удобен творящему, это подачка какая-то получается, а не бескорыстный поступок. Лучше и не начинать.

– Не надо, – твердо сказала Маша. – Я не хочу, чтобы ты говорил о нем плохо. Я его люблю, и мне это неприятно.

Повисло неловкое молчание, Максим не хотел раздражать Машу и не знал, как выпутаться из ситуации.

– От того, что я чего-то не скажу, факты не изменятся, – наконец упрямо сказал он.

– От того, что скажешь, тоже не изменятся, – возразила Маша.

– Ну хорошо, – примирительно сказал он (ведь не ссориться же он сюда пришел). – А почему нельзя найти партнера где-нибудь в другом месте? Научить его кататься… и все такое. Почему обязательно он должен иметь "опыт работы"?

– Смешной ты, – Маша действительно засмеялась. – Фигурное катание – это очень "молодой" спорт. Заниматься нужно начать в четыре-пять лет, иначе уже никаких шансов. Лет в семь, ну, может быть, в восемь – это предел, редкие исключения, и то – для мальчиков.

– А как же все эти "звезды" по телику? Они же с нуля начинали, и ничего так получается.

– Ужасно получается, – развеселилась Маша. – Во-первых, тебе просто не видно, как они лажают. Во-вторых, нельзя сравнивать шоу для услаждения взоров зрителей и спорт, в котором длинный список обязательных элементов с указанием количества оборотов и смен позиций во вращениях, разнокалиберных шагов в дорожках и все такое. И за каждый элемент ставят баллы. Это все равно, что сравнивать… не знаю… полотна эпохи Возрождения с рекламными плакатами. Красиво может быть и там, и там, но уровень мастерства совсем разный.

Максим смотрел на Машу и удивлялся, как преобразилась она, говоря о фигурном катании. Как горели ее глаза, как блуждала по лицу мечтательная улыбка, как вдруг расправились плечи и задорно вздернулся подбородок, как будто она вновь была на льду и на нее смотрели сотни пар глаз. И как мог Шевцов добровольно лишить ее всего этого, как мог променять такую улыбку, такие искорки в глазах на свою скучную физику? Дурак.

Маша вдруг смутилась под его слишком пристальным взглядом и вновь превратилась в себя нынешнюю.

– Это и есть та вещь, которую ты хотел обо мне знать?

Максим молча кивнул, не отрывая глаз от нее. Маше стало неуютно.

– Не смотри на меня так…

– Почему? – лицо Максима обрело обычное насмешливое выражение, которое (Маша давно это поняла) было просто привычной маской.

– Ты меня смущаешь.

Он отвел, наконец, свои невыносимые серые глаза и спросил:

– Скажи, если бы сейчас вдруг можно было все вернуть… или начать сначала… ты бы это сделала?

Маша долго думала.

– Не знаю, – сказала она, наконец. – Хотелось бы сказать, что нет, никогда и ни за что. Хотелось бы быть гордой и уметь расставаться навсегда. Но у каждого человека есть точка, на которой он сломается, возможно, у меня она как раз здесь. Я не знаю, вернулась бы я сейчас или нет, но точно знаю, что очень хочу, чтобы хотя бы была возможность вернуться. Чтобы у меня был выбор.

Максим чуть прищурил глаза, но ничего не сказал. Ему не хотелось снова напоминать о том, кто именно лишил ее этого выбора.

– Что? – спросила Маша, наблюдая за выражением его лица.

Он пожал плечами.

– Ничего.

– Ну говори, – потребовала Маша.

– Что говорить? – притворился непонимающим Максим.

– Говори, что за гадость ты подумал.

Максим недоуменно покачал головой.

– Как ты это делаешь? Как угадываешь?

Маша пожала плечами и загадочно улыбнулась.

– Ведьма!

Максиму вдруг пришла в голову идея.

– Угадай, что я сейчас думаю, – попросил он, пристально и серьезно глядя ей в глаза. Маша узнала этот взгляд, вспомнила, когда видела его, вспомнила, что говорил при этом Максим. Она не выдержала и отвернулась.

– Это немного не так работает, – тихо пояснила она. – Я угадываю не мысль, а… как бы направление. Например, вижу, что ты не согласен, но не знаю, почему.

– Но ты ведь сейчас угадала! – Максим скорее утверждал, чем спрашивал.

Маше был одновременно приятен и страшен этот разговор. Она всегда боялась высказанных слов как чего-то, что не поддается изменению. А слова невысказанные могут никогда не воплотиться, они имеют более низкий статус, с ее точки зрения. Поэтому она сказала почти умоляюще:

– Я не хочу, чтобы ты говорил об этом.

– Тебе неприятно?

– Нет, что ты… Дело не в моем восприятии. Просто… я ведь не могу ответить тебе взаимностью.

– Тебя это беспокоит? Меня нет. Я не требую от тебя взаимности.

– Но ты ведь надеешься?

Максим задумался.

– Надежда – глупое чувство, – наконец, процитировал он любимую книгу своих новых одноклассников. – Я не знаю, надеюсь я или нет, и, если надеюсь, то насколько сильно. Мне просто хорошо с тобой, и я бы не хотел, чтобы ты исчезла из моей жизни из-за того, что я в тебя влюблен. Это ведь не болезнь, вряд ли заразно, – грустно пошутил он.

– Хорошо, – улыбнулась Маша. – Если я и исчезну, то не из-за этого, обещаю.

Черт его знает, почему так щемило сердце от этих незамысловатых признаний. С ней что-то происходило, что-то зрело в ней такое, чего она никогда не знала раньше. Это ее пугало, несомненно. Но в то же время и привлекало. Привлекало так сильно, что она не готова была отказаться от этих новых ощущений, даже подсознательно понимая, что такие богатые внутренние желания не к лицу девушке, имеющей давние и прочные отношения с другим парнем. Ей страстно хотелось, например, положить руку ему на плечо. Или отвести с его лица прядку светлых волос, мешающую заглянуть в глаза. Или (что уж совсем страшно) обхватить губами серебряное колечко в его левом ухе. Но она прекрасно помнила, чем подобное закончилось в прошлый раз. Готова ли она продолжать? Она не была в этом уверена. Она вообще уже ни в чем не была уверена. Если бы Макс был чуть смелее и просто делал то, что должен делать парень, не спрашивая ее согласия, не заставляя ее делать выбор… Хотя нет, конечно, тут не в смелости дело. Она точно знала, что Макс больше никогда не позволит себе ничего такого, потому что он ей пообещал. А ей зачем-то было нужно это такое.

– Мне пора идти… Отпустишь? – прервал он ее размышления.

– Если бы я могла не отпустить… – с мечтательной улыбкой сказала Маша, стряхивая с себя наваждение.

– То что тогда? – с интересом спросил он.

– Тогда я посадила бы тебя в коробочку и доставала бы каждый раз, когда ты мне понадобишься.

– Вот еще, – проворчал Максим. – Ты и так уже посадила… на ремешок… дальше некуда.

– Какой ремешок?

Он не ответил и пошел одеваться.

– Макс… можно тебя попросить? – решилась она, наконец, когда он уже почти вышел за дверь.

– Да?

– Ты мне сегодня пообещал кое-что…

– Я помню.

– Так вот… забудь. Я не хочу, чтобы ты в чем-то себя ограничивал по отношению ко мне. Если мне что-то не понравится, я лучше сама скажу, хорошо?

Он чуть улыбнулся.

– Я попробую.

Глава 8. Доказательства

На следующий день Маша не пришла, они с Андреем уехали на все выходные кататься на лошадях. Теперь, когда над ними не висело фигурное катание, времени на это стало больше, и Маша часто вытаскивала на турбазу то Андрея, то отца с Олегом и девочками. У нее даже появилась любимая лошадка – иноходка по кличке Стрелка. Маша кормила ее сдобными булками и уверяла, что кобылка ее узнаёт и радуется.

Максим, хоть и скучал без нее, но в глубине души чувствовал облегчение от того, что целых два дня не придется встречаться с ней взглядами и говорить какие-то ничего не значащие слова. После вчерашнего нужен был тайм-аут, чтобы все осознать, пережить и уложить в душе.

По субботам у него была вузовская подготовка, на которую из десятого класса ходил он один, а из одиннадцатого – еще две девочки. Преподавала очень интересная женщина из медакадемии с редкой специальностью – остеопат. Максим узнал от нее, что для российской науки это новое направление, и, хотя относится к традиционной медицине, о нем мало кто из врачей имеет ясное представление. Между тем, оказалось, что с помощью остеопатии можно решить многие проблемы не только костно-мышечного происхождения, но и нормализовать работу внутренних органов без медикаментозного и хирургического вмешательства. Иногда Киреева приглашала их к себе в кабинет на практическое занятие, и Максим каждый раз поражался, когда она, полузакрыв глаза, руками как бы "прослушивала" проблемное место, потом делала несколько легких движений, и пациент вставал обновленный, счастливый, без привычной боли, но с верой в чудеса. Конечно, бывали и другие случаи, когда над одним больным трудились вдвоем и даже втроем, скручивая и раскручивая его, как резиновую куклу, но это не так поражало воображение. Максим даже начал сомневаться в своем увлечении диагностикой и всерьез думал о том, чтобы переключиться на остеопатию. Его, правда, смущало чрезмерное увлечение их преподавательницы эзотерикой, но он надеялся найти достойный компромисс между физиологией и болтологией. Занятий в лицее для удовлетворения этого интереса было явно недостаточно, поскольку целью этих занятий была подготовка к поступлению, а не тонкости отдельной специальности. Поэтому Максим и Настя с Дашей одолевали педагога вопросами после обязательных часов, а потом старались использовать любую возможность, чтобы попасть к ней в клинику посмотреть работу с пациентами.

Вот и в эту субботу после двух уроков вузовской подготовки они еще долго допрашивали Любовь Владимировну сначала в кабинете биологии, а потом, когда их оттуда вытеснил шестой класс, прямо в коридоре. Поэтому, когда Максим вернулся в классную, у него оставалось меньше часа от времени самоподготовки, и он поспешно раскрыл учебник по алгебре, пытаясь хотя бы письменные задания сделать в лицее, а домой на воскресенье забрать только устные. Однако это ему не удалось. Возле его парты вдруг выросли две внушительные фигуры – широкоплечий Антон Замогляк и длинный Женька Разумовский.

– Мы хотим проверить твою сумку и карманы, – решительно объявил Антон.

Максим опешил.

– С какой радости?

– Не с радости. У Юльки деньги пропали, которые она на поездку собирала, – хмуро объяснил Разумовский.

– А почему они должны быть в моих карманах?

– Так докажи, что это не так, покажи карманы, – потребовал Замогляк.

Максим встал и пристально сверху вниз твердо взглянул ему в глаза.

– Нет. Это ты докажи, что я их взял.

– Значит, тебе есть, что скрывать? – не сдавался Антон.

Максим прищурился.

– Неверный вывод.

– Тогда нам придется применить силу, – угрожающе сказал Антон.

– Рискни здоровьем, – усмехнулся Максим. – Только имей в виду, я потом извиняться не собираюсь за выбитые зубы.

– Мы вовсе не думаем, что это ты, – смущенно вмешался Разумовский. – Всех остальных уже проверили. Ты один остался.

Если бы они с этого начали, возможно, разговор бы получился иным. Но сейчас Максим уже, что называется, "закусил удила".

– Ничего я вам показывать не собираюсь. Я не брал деньги. Если вам недостаточно моего слова, идите в милицию за ордером на обыск. Только сначала найдите хоть какие-нибудь доказательства, что это мог быть я.

Он круто развернулся и вышел из классной, нарочно вызывающе толкнув плечом щуплого Сережку Малышева, виноватого лишь в том, что стоял ближе других к двери. Внутри у него все кипело. Он и так был неспокоен после вчерашних Машиных откровений и полупризнаний, а тут еще и обвинение в воровстве вызвало новый поток эмоций, и он чувствовал в себе желание (а главное – возможность) действительно дать кому-нибудь по морде и таким образом освободиться от одолевающих чувств и растущего внутри напряжения. За хлопком двери он уже не услышал брошенное ему вслед Антоном: "Я найду доказательства!"

***

– Ты думаешь, он? – спросил Разумовский.

– Уверен. Нужно всем вместе его догнать и обыскать.

– А если ничего не найдем?

– Тогда он бы не стал психовать, а спокойно показал бы карманы, как все сделали. Давайте скорее, пока он не ушел, – и он обвел глазами класс, обращаясь к его мужской половине. Половина молчала и старалась не встречаться с ним взглядами.

– Я не пойду, – наконец, честно сказал Калинин. – Лучше потерять деньги, чем друга.

– Он не друг, а вор, – возразил Антон.

– Это если исходить из того, что ты прав. А если ты не прав, значит, он друг, и я не хочу в этом участвовать. Сначала докажи.

– Я-то докажу, только поздно будет, он сейчас уйдет с деньгами. Ну, кто со мной?

– Я пойду, – угрюмо сказал Разумовский. Ему вообще-то нравился Стрельцов, и не хотелось в нем разочаровываться. Но он чувствовал необходимость хоть каких-то действий, чтобы утешить Юлю. – Жень?

– Я – пас, – отказался Фильшин. – Противно как-то. Причем в обоих случаях противно – и если он, и если не он.

– Ребят, двоих мало будет! – Антон все еще пытался продвинуть идею обыска. – Только драка получится, и все, и лишнее внимание привлечем.

– Ну так найди доказательства и обратимся в милицию с ними, – подал идею Коваленко. – Тогда и деньги вернем, и морды бить не придется.

Поняв, что затея с обыском провалилась, да и Стрельцов, скорее всего, уже ушел, Антон сел за парту и, подперев голову руками, несколько секунд думал.

– До его прихода ведь у нас в классе случаев воровства не было? – наконец, задал он риторический вопрос.

– Это еще ничего не доказывает, – возразил Разумовский. – По этой логике получается – кто последний в класс пришел, тот и вор. Если бы Стрельцов не пришел в этом году, то Одинец была бы под подозрением что ли?

– Что?! – возмутилась Катенька.

– А если бы она не пришла, тогда Коваленко.

– Ты еще детский сад вспомни, – проворчал Вовка.

– Я и говорю, что это не аргумент, – подвел итог Разумовский.

– Хорошо, пусть это не аргумент, – согласился Антон. – Это отправная точка рассуждений. До его прихода в наш класс у нас не было случаев воровства. Теперь: все добровольно показали карманы и сумки, а он пошел в отказ. Это тоже не аргумент? И то, что он просто сбежал вместо того, чтобы с нами поговорить и попытаться оправдаться, и это не аргумент?

Все молчали.

– Не то, чтобы совсем не аргумент, – наконец сказал Калинин. – Но это не является прямым доказательством. Может, он просто принципиальный такой. Ты же не видел денег у него в карманах. И не видел, как он их брал из шкафчика Жилко.

– О, кстати, идея. Давайте по времени попробуем сообразить, когда это могло произойти, когда классная была открыта и никого в ней не было. И посмотрим, есть ли у него алиби.

Антон вырвал листок из тетради, и все столпились вокруг, вспоминая по минутам, кто, зачем и в какой компании находился в классной, начиная с восьми утра. Итог оказался удручающим: не оказалось даже секунды, когда Стрельцов, или кто-то другой, мог незамеченным подойти к чужому шкафчику и что-то оттуда взять. Суббота была полуучебным днем, и в классной постоянно кто-то был, большую часть времени – даже с педагогами.

– Так что, получается, они сами по себе исчезли? – недоуменно спросил Алик. – Если взять их никто не мог… Мы явно что-то упускаем.

– Давайте попытаемся сузить временной промежуток, – предложил Антон. – Когда ты видела их в последний раз?

Юля нахмурилась, вспоминая.

– Последней мне отдавала деньги Корзинкина, и все было на месте. Когда это было?

– В пятницу утром, перед уроками, – подала голос Корзинкина.

Разумовский присвистнул.

– Ничего себе, сузили временной промежуток.

– Ну конечно! – хлопнул себя по лбу Антон. – Почему мы решили, что это произошло сегодня? Это же могло быть вчера. А вчера классная точно какое-то время была закрыта, я мимо проходил, хотел телефон взять, а дверь заперта. Надо проверить по журналу, кто брал ключи у охранников и где был наш ключ весь день. Кто дежурил вчера?