Электронная библиотека » Елена Кочемировская » » онлайн чтение - страница 2

Текст книги "10 гениев литературы"


  • Текст добавлен: 14 января 2014, 00:48


Автор книги: Елена Кочемировская


Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Шрифт:
- 100% +

В древнерусской литературе упоминания о Гомере начинаются еще с XII века. В XVII веке его знатоком оказывается Симеон Полоцкий, а в XVIII число поклонников и переводчиков Гомера растет. В их числе такие писатели, как А. Кантемир, М. Ломоносов, В. Тредиаковский, А. Сумароков, М. Херасков, Г. Державин, А. Радищев, И. Карамзин и И. Крылов.

В 1700 году в Амстердаме вышел неполный русский перевод шуточной «Войны мышей и лягушек», приписываемой Гомеру, автором которого был Илья Копиевич. 56 стихов из «Илиады» переложил М. В. Ломоносов, в 1787 году шесть песен поэмы перевел Ермил Костров. Первая половина XIX века дала, наконец, полноценного «русского» Гомера – именно тогда был закончен титанический труд Н. И. Гнедича по переводу «Илиады». А. С. Пушкин, прочтя перевод, был восхищен им:

 
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи,
Старца великого тень чую смущенной душой.
 

В переводе Гнедича, по мнению критиков, произведение Гомера предстает как возвышенное и торжественное, но в то же время жизнерадостное и поэтическое.

Не менее восторженно отзывался Н. В. Гоголь о переводе «Одиссеи», законченном В. А. Жуковским в 1849 году: «Это не перевод, но скорей воссоздание, восстановленье, воскресенье Гомера». «Одиссея», по мнению Гоголя, «есть решительно совершеннейшее произведение всех веков». Крупнейший русский поэт видел в эпосе Гомера наивный и патриархальный мир, соответствующий по духу древнерусскому опоэтизированному прошлому.

Известный писатель В. В. Вересаев в своих переводах обеих гомеровских поэм (опубликованы в 1949 и 1953 годах) подчеркнул жизненность и суровую простоту их языка, далекого от высокой торжественности и напыщенности. Он попытался приблизить язык поэм к современности, постаравшись очистить их от архаических форм, свойственных XIX веку.

Сюжетная основа «Илиады» и «Одиссеи» – это отзвуки дошедших до Гомера сведений о Троянской войне (XII век до н. э.), в ходе которой микенские воины-ахейцы захватили и разграбили город. Это событие, знаменовавшее один из этапов борьбы между народами Азии и Европы, было основательно переработано сознанием людей того времени и стало неисчерпаемым источником легенд, преданий и сказаний. Совершенно незначительный по позднейшим масштабам исторический эпизод (Троя в ходе тысячелетий многократно разорялась, гибла и восстанавливалась) превратился в грандиозное событие, определяющее судьбы богов и людей. Греки и троянцы истребляют друг друга, исполняя волю Зевса, решившего сократить число людей из-за их порочности и нерадивости.

Поэмы Гомера построены по четкому плану, а действие каждой из них сосредоточено вокруг одного эпизода (гнев Ахилла в «Илиаде», последние сорок дней возвращения Одиссея на Итаку). Именно это стало величайшим новаторством Гомера, которое определило его статус создателя европейской литературы. Речь идет о введении принципа синекдохи (риторической фигуры, допускающей употребление части вместо целого, частного вместо общего) как основы сюжета. Так, в «Илиаде» отражены не все десять лет Троянской войны, а всего лишь 51 день. «Одиссея» описывает не десять лет возвращения Одиссея, а только 40 дней. Такая концентрированность действия позволила Гомеру создать «оптимальные» по объему поэмы (15 693 стихотворные строки в «Илиаде», 12 110 строк в «Одиссее»), которые, с одной стороны, создают впечатление эпического размаха, а с другой – не превышают размеров среднего европейского романа. Фактически Гомер предвосхитил писательский прием, когда действие больших романов ограничивается несколькими днями, а то и часами.

Ритмическая упорядоченность помогает поэту согласовывать и сглаживать многочисленные противоречия в тексте поэм, издавна служившие аргументом противников единого авторства. Эти неувязки носят сюжетный характер: так, в «Илиаде» эпизодический персонаж, убитый в пятой песни, оказывается жив в тринадцатой песни; в «Одиссее» главный герой ослепил Полифема, однако Афина говорит, что Посейдон разгневан «умерщвлением милого сына». Тем не менее, большинство гомероведов признает, что для поэта гораздо важнее была забота о единстве целого, чем внимание к частностям (заметим, что многие европейские романисты и драматурги тоже грешат сюжетными «проколами»).

Целостность двух поэм, эпический размах отражаются и в многожанровости их состава, по сути предвещающего основные направления всей европейской литературы. В «Илиаде» прослеживается и основа будущего военно-исторического романа, и мелодрамы, и рассказов в стиле жанровых комических и идиллических зарисовок.

Осип Мандельштам упивается гомеровским «списком кораблей» из песни 2 «Илиады», где на 284 строки приходится 382 собственных имени – названия племен, имена героев, островов, гор, рек, целая воинская ведомость и список анкетных данных, превращенные в высокую поэзию. Все эти сотни имен столь звучны, красивы, так легко вписываются в ритм гекзаметра, что «каталог» становится великолепным образцом поэзии.

Искусство Гомера проявляется в том, что он непринужденно комбинирует все эти жанровые признаки; в его произведениях страшное и великое соседствует с бытовым: великан-людоед Полифем оказывается заботливым пастухом, а бессмертные боги ведут мелочные склоки. Десятки поколений европейских писателей, а вслед за ними и других частей света вольно или невольно развивали традиции Гомера, овладевали искусством тех жанров, которые были намечены древним поэтом в его эпосе.

Основная тема поэм Гомера – война, но в них немало описаний мирного быта, это особенно заметно в «Одиссее» – пир у Алкиноя, совет Одиссея и Телемака у свинопаса Эвмея; царевна Навсикая лично стирает белье, царица Пенелопа сидит за ткацким станком. При концентрации внимания на основном действии, поэмы включают в себя и внесюжетные компоненты – например, свидание Гектора с женой Андромахой, подробное описание щита Ахилла, дворцовых убранств, знаменитый список кораблей. В «Одиссее» применен прием рассказа в рассказе – о девяти годах странствий Одиссей рассказывает на пиру у царя Алкиноя.

Впрочем, цельность поэм, по мнению критиков, несколько нарушается избыточными описаниями и повторами. Однако многочисленные повторы имеют свое объяснение: эпические произведения древности предназначались для прослушивания, и повторы позволяли слушателям лучше запомнить значимые моменты рассказа.

Характерной особенностью гомеровского эпоса является несовместимость событий во времени. События сцепляются последовательно, параллельное соединение (при помощи конструкции «а в это время…») невозможно. Показателен в этом плане поединок Париса и Менелая. Он прерывается беседой Елены с троянскими старцами. На время разговора эпическое время в поединке как бы останавливается – битва возобновится только после того, как исчерпает себя вставной эпизод. Вообще, гомеровские поэмы отражают представления греков о цикличности времени, идею малого и большого космоса.

Хотя догомеровская устная поэзия не сохранилась, ученые правомерно предполагают, что она развивалась в течение сотен лет и тем самым подготовила гомеровский стиль, который без учета предшествующей традиции кажется чудом, явившимся во всем блеске из «ничего». В поэмах Гомера древнегреческий язык предстает гибким, глубоким, приспособленным для ясного выражения как поэтических, так и философских истин. Недаром гомеровский эпос тысячи лет служил античным, а потом и византийским поэтам, на него опирались философы Ксенофан, Парменид, Эмпедокл.

Поэмы Гомера написаны гекзаметром, который, согласно верованиям древних греков, был создан в храме Аполлона в Дельфах в честь богов. «Божественная» красота этого стиха заключается в том, что он, задавая напевный, торжественный, неторопливый ритм, допускает разнообразные комбинации ударений, интонационных переходов и перепадов, рассчитанных на слуховое восприятие. Основываясь на особенностях гекзаметра, Э. Дреруп в начале XX века выдвинул гипотезу, что слушатели Гомера воспринимали за одно прослушивание не более тысячи строк, что занимало около двух часов. Разбитая на такие «тысячи», «Илиада» оказалась циклом из 15 или 16 более или менее завершенных и в то же время взаимосвязанных эпизодов.

Гомер, очевидно, верил в «божественность» гекзаметра, и эта вера вкупе с гениальностью поэта дала свои плоды: образы поэм жизненны и вместе с тем величавы, рельефны и многомерны. Л. Н. Толстой считал, что мастерство Гомера особенно сказалось в обрисовке «удивительно ясных, живых и прекрасных характеров Ахиллеса, Гектора, Приама, Одиссея».

Основной прием, которым пользуется Гомер, изображая незапамятные времена – гипербола. Герои его произведений – богатыри. Не всякий может поднять кубок старца Нестора, когда он наполнен вином, копье Ахилла не может поднять даже силач Патрокл, ни Телемак, ни женихи Пенелопы не в состоянии натянуть тетиву на лук Одиссея. Всем этим фигурам присуща монументальность, их образы как бы «окованы» ритмами гекзаметра, но эта величавая неторопливость не мешает проявлению динамики чувств и поступков.

Ахилл, к примеру, постоянно переходит от буйного порывистого движения к бездействию, а потом снова к очередному всплеску энергии. В Ахилле сливаются воедино мифологическое начало (он сын смертного и богини Фетиды) и чисто человеческие качества: жестокость соседствует с уважением к достойному сопернику, эгоизм с подчинением воле коллектива или велению судьбы. Фактически Ахилл – это первый в европейской литературе образ одновременно величия и бренности человеческой жизни: он, самый могучий и прекрасный воин среди ахейцев, непобедимый герой, обречен на гибель в расцвете сил.

Что касается Одиссея, то писатель Джеймс Джойс считал его образ наиболее привлекательным и емким во всей европейской литературе, а «Одиссея» была для него «более великим и человечным» произведением, чем «Гамлет», «Дон Кихот», «Фауст». Эти оценки могут казаться завышенными, но Одиссей – храбрый воин и умный военачальник, опытный разведчик, атлет, отважный мореход, искусный плотник, охотник, торговец, рачительный хозяин, а если надо, то и сказитель. Подобно Ахиллу, образ Одиссея соткан из противоречий: на протяжении десяти лет возвращения домой он предстает мореплавателем, разбойником, шаманом, вызывающим души мертвых, жертвой кораблекрушения, нищим стариком и т. д. Герой как бы «раздваивается»: он искренне переживает гибель друзей, свои страдания, жаждет вернуться домой, но при этом легко играет роли, навязываемые ему обстоятельствами. В его личности сплетаются высокие чувства и житейские, прозаические: он жадничает, откладывает себе лучший кусок на пиру, ждет подарков даже от Полифема, проявляет жестокость к рабам, лжет и изворачивается. И в то же время он – патриот своей родины Итаки, мудрец, первооткрыватель новых пространств и новых возможностей человека.

Забавную рецензию на «Одиссею» дал Умберто Эко: «…Сюжет ее занимателен, свеж, исполнен выдумки. Привлекает любовная линия, к тому же супружеские отношения показываются как в благополучном, так и в проблематичном раскладе, чем достигается приятный контраст. Выпукла фигура «фам фаталь» Калипсо. Есть в книге и новоявленная «лолита» Навзикая. Скупыми, немногословными средствами передается очень многое: я уверен, что читатель не раз испытает моменты возбуждения при чтении некоторых описаний.

Действуют на воображение и разные одноглазые гиганты, и каннибалы, умело и уверенно разбросанные здесь и там. Пряная тема – наркотики – намечена и прорисована настолько тактично, что правоохранительным органам, я убежден, придраться будет не к чему, благо что, если не ошибаюсь, лотос в черном списке нарковеществ не числится.

Чем ближе к развязке, тем ощутимее пульсируют в повествовательной ткани самые плодотворные традиции американского вестерна. Ритмично, уверенно распределяются между действующими лицами тычки и оплеухи, а когда вспыхивает беспорядочная стрельба из лука, саспенс достигает подлинного накала.

К чему оспаривать очевидное? Эта проза читается на одном дыхании, и по сравнению с собственной ранней малоудачной книгой автор безусловно расписался, нет уже следа от давешней несмелой привязанности к единому месту… Как помним, в предыдущем его сочинении, «Илиаде», на третьей рукопашной и на двенадцатом единоборстве у читателя мутилось в голове от параноидальных повторов!..»

Гомер гротескно изображает олимпийских богов. Он преклоняется перед ними, всячески их идеализирует, воплощая в них силу Судьбы, мощь природных стихий и свое представление о физической красоте человека. Олимпийцы бессмертны, в них воплощена мечта человека о жизни вечной и беспечальной – в пирах и забавах. Но олимпийцы не добры, они в принципе вне человеческой морали и лишь имитируют ее. Боги лично заинтересованы в ходе Троянской войны, в судьбах тех или иных героев, но это участие «свысока», с позиции зрителя. Жизнь людей – интересный театр для олимпийцев, не более.

Будучи безмерно выше людей, боги оказываются значительно ниже их как личности. Их облик прекрасен, сила огромна, возможности бесконечны, а мораль зачастую вздорна, ничтожна, поведение отличается мелочностью. Арес обзывает Афину «наглой мухой», за что богиня повергает его наземь огромным камнем. Гера честит Афродиту за «бесстыдство», хотя сама прибегает к ее чарам ради обольщения Зевса, а прекрасную Артемиду просто избивает и т. д. Отзвук этого двойственного отношения к олимпийским богам виден в так называемых «Гомеровских гимнах», которые предположительно создавались «гомеридами» в VII–VI веках до н. э.

Единственное, о чем умалчивает Гомер – так это об истинных причинах Троянской войны. Очевидно, греков манили богатства Малой Азии. Им нужны были скот, тучные пастбища и сокровища, накопленные в приморских городах. Однако в устах Гомера рассказ о былых сражениях превращается в романтическую поэму; действительность приукрашивается по законам жанра, которым готовы следовать даже голливудские сценаристы. В пресс-релизе компании «Уорнер Бразерс», выпустившей фильм «Троя», говорится: «Люди всегда вели войны. Одни хотели власти, другие добивались славы, но третьи жаждали любви». Любовь Елены и Париса была так сильна, что «погубила цивилизацию» (как известно, поэма начинается с похищения прекрасной Елены, а заканчивается убийством тысяч троянок и гибелью процветающего восточного города). Легенда о похищении Елены прижилась на века, хотя с исторической точки зрения она совершенно бессмысленна. Тысячи солдат, согнанных со всех концов ойкумены, великое множество потопленных кораблей, десять лет мучительной войны – и все это ради какой-то интрижки?

Но если убрать эту романтическую фантазию из свитков «Илиады», останется лишь подлинная картина войны, мало кому интересная. Останутся беспрерывные грабежи греков, стремящихся «разорить обитель троян благородных», картина гибели Трои, истребление всех ее жителей. Трудно представить себе «Илиаду», где главной темой является извечная воля к власти над миром и богатству.

Воздействие Гомера на мировую культуру огромно. Он был авторитетом для античных философов и остается источником для изучения мировоззрения древних греков. По его текстам историки изучают «гомеровскую Грецию», быт и нравы, социальную организацию и материальную культуру Эллады. Знаменитый русский философ и филолог А. Ф. Лосев говорил, что «ученые исследуют по Гомеру и ахейцев, и критян, и дорийцев, и ионийцев, исследуют целую историю племенных переселений, исследуют разные тонкие оттенки быта в течение целого тысячелетия». Поэмы Гомера заменяют тысячи канувших в Лету документов. И документы бронзового века, открытые археологами, подтверждают сведения Гомера и проливают новый свет на его поэмы.

Его словесная живопись помогает понять «геометрический стиль» древнеэллинской вазовой росписи. Он вдохновлял античных скульпторов на создание образов, ставших канонами красоты и совершенства человеческого тела. Начиная с эпохи Возрождения европейская живопись наполнена гомеровскими сюжетами и мотивами, многие художники изображали Елену, Ахилла, Гектора и Андромаху, Приама и Гекубу, олимпийских богов, Энея (играя заметную роль в «Илиаде», он становится заглавным персонажем «Энеиды» Вергилия) и другие гомеровские сюжеты.

В музыке гомеровское начало значительно менее ощутимо, но можно отметить оперную дилогию Г. Берлиоза «Троянцы» (50-е годы XIX века), вдохновленную «Энеидой» и частично гомеровским эпосом, оперетту Ж. Оффенбаха «Прекрасная Елена» (1864), в которой по-своему преломляется гомеровский «божественный» юмор, ирония над богами и героями.

Больше всего влияние Гомера сказывается, разумеется, в поэзии. Гекзаметр стал каноническим размером для всей античной эпической традиции. За Гомером открыто следовал Вергилий в «Энеиде», гомеровские образы варьировали Катулл, Гораций, Овидий. Авторы средневековых рыцарских романов и поэм создавали свои варианты сказаний о Троянской войне. Начиная с эпохи Возрождения, Гомер становится образцом для творцов национальных эпосов. Позднее прямое воздействие Гомера на писателей ослабевает, но никогда не исчезает полностью. Г. Флобер писал в 1852 году: «Я и думаю, что роман только нарождается, он ждет своего Гомера».

В русской литературе XIX века не было почти ни одного писателя, который бы не вдохновлялся Гомером. Своими глубокими суждениями о Гомере известен Белинский, весьма выразительно писавший о гомеровской народности, героизме, поэтической сложности и детской простоте, о зарождении в его творчестве всех литературных жанров, о его мировой значимости.

Можно предполагать и непосредственное влияние Гомера на творчество Гоголя, на теорию эпоса, созданную им. Сцены поединков в «Тарасе Бульбе» навеяны «Илиадой». Большой интерес к поэту проявляли Тургенев и Достоевский. Л. Толстой, который учитывал опыт Гомера, создавая «Казаков», «Войну и мир», писал, что его поэмы – это «вода из ключа, ломящего зубы, с блеском и солнцем и даже с соринками, от которых она еще чище и свежее».

В XX веке Джеймс Джойс воссоздает «Одиссею» в романе «Улисс» (1921), главный герой которого повторяет путешествие Одиссея в течение одного дня в Дублине. Даже Голливуд не прошел мимо Гомера – «Илиада» легла в основу нашумевшего блокбастера «Троя».

Но сколько бы ни существовало исследований и толкований гомеровского творчества, скольких бы творцов он ни вдохновил на создание новых произведений, личность самого Гомера остается загадкой. Хочется верить – это действительно был гениальный певец, которому удалось, опираясь на традиции крито-микенской и древнейшей ближневосточной культуры, создать (или довести до совершенства) великолепные произведения, в которых фольклор и собственно литература органически соединились.

Омар Хайям (Хайям) (Гияс ад-Дин (Гиясаддин) Абу-ль-Фатх Омар ибн Ибрахим Хайям Нишапури)

Слышал я, что эта называемая нами судьбой баба – причудливая, капризная, всегда хмельная и вдобавок слепая; она не видит, что творит, и не знает, ни кого унижает, ни кого возвышает.

Санчо Панса. «Дон Кихот»

Европа XI века была богата на великих поэтов и писателей. Тем удивительнее было появление новой яркой звезды – персидского поэта Омара Хайяма, произведения которого были обработаны и переведены на английский язык Эдвардом Фитцджеральдом. Фитцджеральд вольно обошелся со стихами – он решил сделать из них поэму, а потому часть стихотворений отбросил, часть творчески переработал, добавил собственные вставки. Наверное, если бы Хайям мог, он бы воспрепятствовал такому обращению со своим детищем, но он умер за много веков до того дня, когда Фитцджеральд обнаружил, что был такой поэт Омар Хайям, забытый всеми, кроме узкого круга специалистов-востоковедов. Именно с фитцджеральдовского перевода началась мировая слава Омара Хайяма и поэзии рубаи {7}7
  Рубаи (четверостишие) – форма лирической поэзии народов Ближнего и Среднего Востока, заимствованная из устного народного творчества персов и таджиков (в фольклоре рубаи называются дубайти или таране). В письменной литературе жанр рубаи появился в К – X веках. рубаи строится на основе специфического ритма, определенного чередования долгих и кратких слогов, согласно законам арабской фонетики. рубаи состоит из четырех полустиший или двух бейтов (двустиший, в которых обязательно выражена законченная мысль), рифмующихся по схеме а-а-б-а или (реже) по схеме а-а-а-а. рубаи, служившие для выражения лирической темы с преобладанием философских размышлений, постепенно перекочевали из персоязычной (фарси, дари) литературы в арабскую, многие тюркоязычные литературы и литературу урду. Как жанровая форма рубаи достигли расцвета в середине XI века, когда творил Хайям, но к концу XII столетия уступили место жанру газели.


[Закрыть]
.

Омар Хайям – один из выдающихся людей своей эпохи – сочетал в себе множество дарований. Он был гением масштаба Леонардо да Винчи, и родился так же несвоевременно. Ни одно из его научных открытий не было понято современниками. Построенную Хайямом величайшую в мире обсерваторию закрыли еще при его жизни. Разработанный им точнейший календарь не использовался. Хайям-ученый намного обогнал свое время, и в народной памяти он предстает, скорее, мудрым персонажем баек и анекдотов.

У поэтического таланта Хайяма почти не было почитателей – он избрал «низкий» жанр рубаи, никогда не писал од и восхвалений, да и стихи его были довольно специфическими и совсем не «восточными» по духу. По легендам, он сочинял свои четверостишия экспромтом; многие из них были откликами на мимолетные события, шутливые или язвительные реплики в беседе, ответами на нелепые вопросы учеников.

Время, когда творил Омар Хайям, принято считать золотым веком классической персидско-таджикской литературы. Поэзия на языке фарси-дари {8}8
  В IX–X веках на территории Ирана и Средней Азии складывается персидский литературный язык (фарси, или дари, на основе которых развились современные персидский и таджикский языки). Именно на фарси Хайям написал большинство своих стихов и некоторые трактаты (большая часть научных трактатов Хайяма написана на арабском языке – международном языке ученых стран ислама). Кроме того, часть населения территории государства, в котором жил Хайям, вошла в состав современного таджикского народа, а часть – в состав персидского. Таким образом творчество Хайяма является культурным достоянием как персов, так и таджиков.


[Закрыть]
развивалась в XI веке на обширной территории – в Средней Азии, Иране, Закавказье, в Северной Индии. Зародившаяся в начале IX века персидская поэзия, отличительными чертами которой были жизнерадостный тон, яркость образов, простота и ясность поэтической идеи, развитие любовно-эротической и панегирической тем, популярность повествовательных и нравоучительных жанров, к XI столетию достигла своего расцвета.

Эта эпоха породила литературных гениев, которые стали символами двух главных направлений в развитии персидской литературы: лирического, ведущего свое начало от Рудаки (ум. 940), и эпического, вершиной которого было творчество Фирдоуси (934 – ум. между 1020–1030). Жанр рубаи был введен в литературу Рудаки, но пика своего развития достиг у Омара Хайяма, который стоял в стороне от общего литературного процесса той эпохи. К середине XI века стихотворная форма рубаи распространилась в духовной поэзии суфизма, но светские поэты ее почти не использовали, считая малопрестижным видом стихосложения (чем-то вроде частушек).

Стихи Хайяма, таким образом, не соответствовали вкусам его современников, а потому уцелели благодаря единичным почитателям с «извращенным» чувством прекрасного. Хайям никогда не числился среди великих персидских поэтов – до тех пор, пока Европа не начала зачитываться его стихами, а тогда уж его слава вернулась на родину, в Иран. Так что поэту Хайяму, ставшему культурным достоянием персидского и таджикского народов, пришлось ждать признания семь с половиной веков.

Что касается судьбы Хайяма-поэта, то здесь ясности нет и поныне, хотя биография Хайяма-ученого более или менее известна, а его математические и философские трактаты изучены. В частности, долгое время считалось, что под именем Омара Хайяма скрывается два человека: ученый и некий хулиган, который сочинял непристойные и богохульные стишки, прикрываясь именем Хайяма. Во всяком случае, о существовании двух Хайямов говорит энциклопедия Брокгауза и Ефрона: в томе 42 есть статья «Омар аль-Каями» о математике, а в томе 73 – статья «Хейям или Омар Хейям» о поэте. Но это предположение о «двойственности» Хайяма несостоятельно, поскольку были найдены документы, в которых о нем говорится как об ученом и поэте в одном лице. Просто в персидских сочинениях автор именуется Омар Хайям, а в арабских – Омар аль-Каями.

Некоторое время бытовала также версия о том, что поэта Хайяма вообще никогда не было – это мистификация Эдварда Фитцджеральда, выдавшего собственную стилизацию под персидскую поэзию за перевод рубаи Хайяма. Косвенным доказательством этому служило то, что ни один из ранних авторов не называл Омара Хайяма поэтом. Однако этот факт объясняется достаточно просто: Хайям «по должности» был ученым; именно в этом качестве он состоял на придворной, затем на городской службе. Поэтами же называли или придворных панегиристов, создававших оды или эпические поэмы по заказу правящих особ, или религиозных деятелей, облачавших свои проповеди в поэтическую форму. Хайям не был ни первым, ни вторым – он сочинял исключительно рубаи, а потому большинство современников не считали его поэтом.

К счастью, до наших дней дошло много документов, не позволяющих сомневаться в существовании поэта Омара Хайяма. Тем не менее, открытым остается вопрос о том, как найти четверостишие, сочиненное именно Хайямом? Дело в том, что единичные цитирования его стихов найдены в рукописях, созданных через десятки лет после смерти поэта (и нередко написанных богословами, осуждавшими Хайяма и приводившими образцы его крамолы).

Самые древние списки его стихов (рубаияты), дошедшие до нас, появились только через 2–3 века после смерти Хайяма, причем тематика произведений очень отличается. В 1462 году Йар Ахмад ибн Хосейн Рашиди Табризи закончил составление свода четверостиший Хайяма «Дом радости», благодаря чему сохранились многие стихи поэта. Есть и другие источники. В книге индийского исследователя Свами Говинды Тиртхи, изучившего 111 средневековых рукописей, приводятся 1096 четверостиший, приписываемых Хайяму. Однако, как отметил еще в 1897 году востоковед В. Жуковский, многие из них являются «странствующими», т. к. их авторство приписывается и другим поэтам. Многие исследователи полагают, что вероятнее всего Хайямом написано едва ли более 400 рубаи, а каноническими считаются 252.

Появлению чужих рубаи среди хайямовских стихов способствовали следующие обстоятельства. Во-первых, переписчики иногда записывали на полях одно-два собственных стихотворения, сочиненных «под Хайяма». Во-вторых, между Хайямом и его современниками велась полемика не только в философских трактатах, но и в стихах. Четверостишие-вызов и четверостишие-ответ составляли единый сюжет, хотя и принадлежали разным авторам, а потому не случайно присутствовали в рубаиятах Хайяма. В-третьих, изредка встречаются списки стихов, составленные по памяти, в которые попадали схожие рубаи других авторов, а кроме того, очень редко встречается хайямовское четверостишие, текст которого во всех источниках совпадает слово в слово (некоторые имеют десяток версий).

Кроме рубаи, сохранилось девять научных сочинений Хайяма: математические трактаты «Трактат о доказательствах задач алгебры и алмукабалы», «Комментарии к трудностям во введениях книги Евклида», физический трактат «Весы мудростей», пять философских трактатов – «Трактат о бытии и долженствовании», «Ответ на три вопроса: необходимость противоречия в мире, детерминизма и долговечности», «Свет разума о предмете всеобщей науки», «Трактат о существовании» и «Трактат о всеобщности существования» и исторический труд «Науруз-наме». Первые семь из этих сочинений написаны по-арабски, последние два – по-персидски. До сегодняшнего дня дошли также отрывки из «Маликшахского летосчисления» («Маликшахских астрономических таблиц»), написанных по-арабски.

В общем, в биографии Хайяма больше вопросов, чем ответов. Даже его имя в различных источниках (в том числе и в рукописях самого Хайяма) звучит по-разному. Кроме того, современниками широко используются его уважительные прозвища: Плечо Веры, Доказательство Истины, Ученейший муж века, Знаток греческой науки, Царь философов Запада и Востока, Имам Хорасана и т. п., которые вообще были распространены в арабском мире.

Полное имя поэта звучит так: Гийас (Гияс) ад-Дин Абу-л(ь)-Фатх Омар ибн Ибрахим ал(ь)-Хайям (или ал(ь)-Хайями) ан-Найсабури (Нишапури). Гияс ад-Дин («помощь веры») – было традиционным почетным наименованием ученого, своего рода обозначением «ученой степени». Абул(ь)-Фатх Омар ибн Ибрахим – личное имя Хайяма; ан-Найсабури (Нишапури) указывает на место его рождения – Нишапур {9}9
  Нишапур — один из крупнейших городов в провинции Хорасан на северо-востоке Ирана, составлявшей когда-то ядро парфянского государства. Расположенный на оживленных караванных путях, он был ярмарочным городом для многих провинций Ирана, Средней Азии и близлежащих стран. Нишапур – один из главных культурных центров Ирана – был знаменит своими библиотеками, с XI века в городе действовали школы среднего и высшего типа – медресе.


[Закрыть]
, один из главных городов Хорасана {10}10
  Хорасан — область, расположенная к востоку и юго-востоку от Каспийского моря, большая часть которой с городами Мешхед и Нишапур сегодня является одноименной провинцией Ирана. Ее северная часть с городами Ашхабад и Мары составляет основную часть Туркмении, а восточная часть с городами Герат и Балх входит в состав Афганистана.


[Закрыть]
. «Хайям» буквально означает «палаточный мастер» и происходит от слова «хайма» – палатка (аналогична этимология старорусского «хамовник» – текстильщик). Возможно, «палаточным мастером» был отец или дед Хайяма. Сам Хайям обыгрывал «бытовое» значение своего имени в рубаи:

 
Палаток мудрости нашивший без числа
В горнило мук упав, сгорел Хайям дотла.
Пресеклась жизни нить, и пепел за бесценок
Надежда, старая торговка, продала.
 
Перевод О. Румера

Таким образом, Омар Хайям происходил из рода нишапурских ремесленников, а значит, можно предположить, что его отец Ибрахим был достаточно богат, чтобы дать сыну образование, соответствующее его блестящим способностям – тот учился в лучших учебных заведениях Хорасана.

Восстановить биографию Хайяма трудно, так как сведения о нем весьма скудны, в особенности о первых и последних годах его жизни. Известны только три сообщения о Хайяме, написанные людьми, лично знавшими его. Ученик Хайяма, Абд ар-Рахман ал-Хазини, в своем сочинении «Книга о весах мудрости», написанном в 1121 году, сообщает о том, что Хайям изучал различные виды водяных весов. Ахмад ан-Низами ал-Арузи ас-Самарканди {11}11
  Низами Арузи Ахмед ибн Умар (Низами Самарканди) – персидский и таджикский писатель. В 1156–1157 годах написал книгу «Собрание редкостей» («Четыре беседы»), разделенную на введение и четыре главы, содержащие 43 рассказа из жизни знаменитых письмоводителей, поэтов, врачей и астрологов, без которых, по мнению автора, немыслимо благополучие трона. Один из рассказов посвящался Хайяму.


[Закрыть]
в рукописи «Четыре беседы» (1151 г.), сообщает, что в 506 году хиджры (1112 г.) он встречался с Хайямом во дворце эмира в Балхе {12}12
  Баях — в настоящее время город на реке Балх и историческая область в северном Афганистане, к югу от Амударьи. В Средние века – один из административных, торговых и культурных центров Хорасана, один из главных городов Бактрии, колыбели зороастризма. В Балхе родились или жили знаменитейшие поэты, мыслители и религиозные деятели Востока: Джелаладдин Руми, Хамидиддин Абу Бекр, Энвери.


[Закрыть]
. Абу-л(ь)-Хасан ал(ь)-Байхаки {13}13
  Захир ад-Дин Абу-л-Хасан «Али ибн Аби-л-Касим аль-Байхаки (1106–1169), известный под именем Ибн Фундук (араб, „сын хозяина гостиницы“), – арабский ученый, уроженец Нишапура (Хорасан), работал в Нишапуре и Мерве, был признанным знатоком истории, астрологии, философии, математики и многих других наук. Написал ряд работ по астрономо-астрологической проблематике.


[Закрыть]
в «Дополнении к «Охранителям мудрости», описывает свою встречу с Хайямом в 507 году хиджры (1113 г.), когда автор, в то время семилетний мальчик, пришел к Хайяму по поручению своего отца и тот задавал вопросы по поводу одного арабского стихотворения и о видах дуг окружности. Сведения о Хайяме и его трудах, сообщаемые более поздними средневековыми авторами, получены ими из вторых или третьих рук.

Установить точную дату рождения Хайяма помог гороскоп, найденный в его бумагах и приведенный Байхаки: «Его гороскопом были Близнецы; Солнце и Меркурий были в 3-м градусе Близнецов, Меркурий был в соединении, а Юпитер был по отношению к ним обоим в тригональном аспекте». Исходя из этих данных, датой рождения Хайяма могли быть дни 17, 18 или 19 мая, а возможный год рождения с 1015 по 1054. Свами Говинда Тиртха, внимательно изучив эти сведения, пришел к выводу, что Хайям родился 18 мая 1048 года; позднее эта же дата как наиболее вероятная была подтверждена Ш. Шараф – сотрудницей Института теоретической астрономии Академии наук СССР.

Казалось бы, дата рождения Хайяма установлена, но… «Хайям был бы чересчур молод, чтобы в 1074 году числиться среди «лучших астрономов века», приглашенных Мелик-шахом {14}14
  Малик-шах Абулъ-Фатх Джалал-ад-дин (август 1055 – ноябрь 1092, под Багдадом), султан (с 1072 г.) из династии Великих Сельджукидов, правившей в странах Ближнего и Среднего Востока. В годы правления Мелик-шаха государство Сельджукидов достигло наибольшего могущества. Известен покровительством наукам и искусству; провел реформу календаря («Летоисчисление Малики», или «Джалалова эра»).


[Закрыть]
для реформы календаря, и чтобы в 1080 году имам и судья провинции Фарс вызывал его на философский диспут, титулуя «царем философов Запада и Востока», – пишет переводчик и исследователь жизни Хайяма И. Голубев. – Так что трудно согласиться с 1048 годом рождения. Возможно, это был чужой гороскоп, сохранившийся в бумагах профессионального астролога».

Тот же Байхаки утверждает, будто Хайям был учеником Ибн Сины, умершего в 1037 году, а сам Хайям в «Трактате о бытии и долженствовании», касаясь одной сложной философской концепции, пишет: «Я и мой учитель <…> Ибн Сина <…> обратили внимание на этот вопрос, и, быть может, нами это обсуждение доведено до удовлетворения наших душ». Слова «наше обсуждение» наводят на мысль о личном разговоре с Ибн Синой, который не мог состояться, если бы Хайям родился в 1048 году. Кроме того, Табризи сообщает о переписке, в том числе об обмене четверостишиями, между Хайямом и Абу-Саидом Мейхени[5]5
  Абу Сайд Мейхени Фадлаллах (б. Абу-л-Хайр) (967—1049) – суфийский шейх, один из создателей восточной (хорасанской) школы мистицизма.


[Закрыть]
, который умер… в 1048 году.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации