Читать книгу "Роковой 53-й. Смертельные игры"

Но это еще не все! Читаем Симонова дальше:

«И на лице Маленкова я увидел ужасное выражение – не то чтоб испуга, нет, не испуга, – а выражение, которое может быть у человека, яснее всех других или яснее, во всяком случае, многих других осознававшего ту смертельную опасность, которая нависла у всех над головами и которую еще не осознали другие: нельзя соглашаться на эту просьбу товарища Сталина, нельзя соглашаться, чтобы он сложил с себя вот это одно, последнее из трех своих полномочий, нельзя. Лицо Маленкова, его жесты, его выразительно воздетые руки были прямой мольбой ко всем присутствующим немедленно и решительно отказать Сталину в его просьбе. И тогда, заглушая раздавшиеся уже и из-за спины Сталина слова: “Нет, просим остаться!”, или что-то в этом духе, зал загудел словами: “Нет! Нельзя! Просим остаться! Просим взять свою просьбу обратно!”»

Ну и что это за спектакль? То есть нет сомнений в том, что присутствующие и так не приняли бы отставки, но Маленков еще и продирижировал – на всякий случай, а то вдруг пленум пожалеет престарелого вождя, который «стар и бумаг не читает»?

Можно подумать, вождь подавал в отставку в первый раз. В 20‑е годы, например, он это делал, когда у него возникали какие-то конфликты и он хотел получить свободу рук. Ну так он ее получил. В Президиум ЦК на съезде было избрано 26 человек, которых назвал Сталин. Половина из них были партработники, половина – люди из промышленности, которые партийных на дух не переносили. Договориться между собой этот орган мог только под взглядом вождя. А внутри Президиума существовало еще Бюро Президиума ЦК, «узкое руководство». Поименно: Сталин, Берия, Маленков, Булганин, Хрущев. «Пятерка», как назвали ее позднее. А поскольку Сталин продолжал вести заседания Секретариата, этот орган тоже был послушен – после съезда-то…

Итак, на съезде Сталин полностью подчинил себе партию – на краткое время, потому что 5 марта Президиум ЦК был уменьшен до 10 человек. Вошли в него все те же члены сталинской команды, плюс Хрущев и два министра – Максим Сабуров[8]8
    Председатель Госплана, министр машиностроения, председатель Спецкомитета № 3 (радиолокация).


[Закрыть] и Михаил Первухин[9]9
    Министр электростанций и электропромышленности, заместитель председателя Спецкомитета, один из создателей атомной бомбы.


[Закрыть], судя по биографии, люди Берии, промышленники. Но вот зачем это было сделано?

Зимой 1952/53 года Сталин мало появлялся в Кремле. «Старел…» – впоследствии, качая головами, говорили соратники, намекая, что вождь в последний год жизни отошел от дел. Ну да, старел, никто с годами не молодеет, но ведь в маразм-то не впадал, нет об этом свидетельств, даже Хрущев не решился такое написать, лишь намекал понемножку. Серго Берия пишет, что в 1952 году он видел Сталина раз пятнадцать – даже он, далеко не входивший в «близкий круг» – в том числе и на заседаниях Политбюро по военно-техническим вопросам, и далеко не в качестве «свадебного генерала». Так что вождь и не думал отходить от дел. Просто дела изменились. Например, он активно участвовал в написании первого учебника политэкономии социализма. Вернулся к изучению истории войны. Наверняка было и еще что-то – например, скинув с рук управление вышедшей на ровную дорогу страной, заняться стратегическим планированием…

(На самом-то деле у Сталина были серьезные причины особо не показываться на людях. После 17 февраля он вообще не приезжал в Кремль, почему, о том еще будет речь. И это та причина, по которой в феврале надо было закончить план реформ – потому что с этого момента жизнь вождя висела на волоске, и рисковать страной он не мог. А еще – надо было начинать действовать. Но об этом – потом…)

Итак, Сталин сидел на даче, там у него был и кабинет, и зал заседаний, и туда к нему постоянно ездили четверо из государственной верхушки: Маленков, Берия, Хрущев и Булганин. Они все время о чем-то совещались. Молотов, Каганович, Ворошилов к тому времени от самой верхушки были отставлены, но продолжали оставаться на олимпе, вроде бы в запасе.

Совещалась «пятерка» помногу. Хрущев в своих мемуарах неявно внушает мысль, что занимались они в основном застольями и «общением» – но позвольте все-таки не поверить. Есть много данных, свидетельствующих о том, что Сталин явно готовил какие-то кардинальные преобразования в государстве. Потому-то и справились 5 марта 1953 года с новыми назначениями за сорок минут, что все было готово. С той разницей, что вождь не ушел в отставку, а покинул этот свет.

Итак, роли Хрущева, Маленкова и прочей партийной верхушки понятны. А какова была роль Берии в новом властном раскладе?

Слона-то я и не приметил…

Крылов

По большевистской традиции, начатой еще Лениным, основным в государстве считался пост председателя Совнаркома. Потом Сталин своей могучей харизмой смешал все карты. Одно время он вообще не занимал значимых должностей, будучи одним из секретарей ЦК, но при этом ни у кого не возникало сомнений, кто является главой государства. А кто был им в 1953 году?

На пленуме ЦК им недвусмысленно называли Маленкова – «преемник товарища Сталина». Мог ли он быть главой государства?

Вот как отзывался о Маленкове Молотов:

«Маленков – очень хороший исполнитель, “телефонщик”, как мы его называли, он всегда сидел на телефоне: где что узнать, пробить, это он умел. По организационно-административным делам, кадры перераспределить – это Маленков. Передать указания на места, договориться по всем вопросам. Он нажимал – оперативная работа. Очень активный, живой, обходительный. В главных вопросах отмалчивался. Но он никогда не руководил ни одной парторганизацией, в отличие от Хрущева, который был и в Москве, и на Украине…»

Вспоминают, что Маленков был мягкий, деликатный человек, однако за этими качествами прятался цепкий и холодный ум. Но годился ли он на роль Первого в государстве? Едва ли. В первую очередь потому, что всегда был партийным функционером и никогда ничем по-настоящему не управлял. Почему именно он? Другого не было?

Итак, ответ на вопрос, заданный в заголовке, должен звучать так: в 1953 году главой государства (не считая, разумеется, председателя Президиума Верховного Совета товарища Ворошилова) был председатель Совета Министров товарищ Маленков. Ну что ж, тогда зададим аналогичный вопрос: а кто в 1937 году был главой государства (не считая товарища Калинина)? И дадим аналогичный ответ: председатель Совета народных комиссаров товарищ Молотов. А что, не так, что ли?

В криминалистике есть понятие «почерка». Почему никто не допускает, что нечто подобное может быть и в политике?

Чем странен расклад 1953 года? Ролью в нем Маленкова. С самого начала своей карьеры Георгий Максимилианович был деятелем партийным. Нет, он совершал кратковременные экскурсы в промышленность, но ненадолго и неуспешно. Почему в новом правительстве главным по партии стал не он, а Хрущев?

Когда Никита Сергеевич в воспоминаниях говорит по отношению к окружению вождя «мы» – он таки преувеличивает. Он перед войной слетел с секретарей Московского комитета на должность первого на Украине, в войну был всего-навсего членом Военного совета фронта, потом снова вернулся на Украину и лишь в 1949 году материализовался в Москве, снова на должности первого секретаря обкома и по совместительству секретаря ЦК. Явно неровня остальным: те были крупными деятелями еще в 30‑е годы и оставались таковыми во время войны. Берия, Молотов, Маленков – вообще члены ГКО. Хрущев стал главным по партии явно по той причине, что этого не мог сделать Маленков. Последний же весной 1953 года вообще демонстративно вышел из секретарей ЦК, чтобы не связывать своей персоной государство с партией. Сталин мог совмещать эти посты, а Маленков – нет. Почему?

Хотя и главой государства он вряд ли мог быть, не тот характер – максимум вести заседания Совмина. А кто им был? Если по Марксу: экономика – базис, все остальное – надстройки. У Сталина, при всех его многогранных талантах, основным была все же не партработа…

Впервые Берия показал себя на ниве государственного управления еще в 30‑е годы, когда за несколько лет вывел отсталую национальную окраину в число богатейших республик Советского Союза. Причем не за счет дотаций из Москвы, а благодаря тому, что он умел руководить экономикой, не получать деньги из госбюджета, а зарабатывать. Время шло, он набирался опыта, двигался по карьерной лестнице, решал все новые задачи – сперва на грани возможного, потом за гранью (вроде организации военной промышленности СССР после начала войны). Уже в июне 1941 года он вошел в состав Государственного Комитета Обороны, а в мае 1944‑го стал председателем Оперативного бюро ГКО, то есть вполне официально являлся вторым лицом в государстве.

После войны Оперативное бюро ГКО трансформировалось в Оперативное бюро Совета Министров, потом в Бюро Совмина. И до 1950 года данным органом руководил Берия. В зоне его влияния была вся работа по управлению экономикой, спецкомитеты (новые разработки в оборонной промышленности). Вне сферы его ответственности оставались лишь МГБ, работу которого курировал лично Сталин (кто занимался МВД – непонятно, может статься, что и Берия), МИД и армия – дела, к которым он никогда касательства не имел. По сути, Сталин и Берия поделили между собой власть в стране, при этом Сталин, естественно, приглядывал за бериевской половиной.

Любопытную фразу сказал старейший работник атомного проекта Алексей Кондратьев в интервью журналисту Роману Газенко. Было ему в описываемое время лет шестнадцать, так что едва ли у него имелись какие-то свои мысли по поводу государственного устройства – он слушал то, что говорили вокруг старшие. И вот среди текста Кондратьев выдает вдруг такую фразу: «Все знали, и мы знали, что Лаврентий Павлович будет после Сталина». «Все знали» – это как понимать? Весь атомный проект? Или же вся страна?

Косвенно роль Берии в новой системе власти подтверждает заведующий его секретариатом Григорий Ордынцев. 7 июля 1953 года он показывал на допросе:

«Примерно в конце марта м[еся] ца 1953 г. Берия вызвал меня и повел разговор о следующем: что, мол, теперь по старинке работать нельзя, что ему теперь придется влезать во многие дела, которыми раньше он не занимался… что ему нужно иметь помощников по различным отраслям, которые помогали бы ему разбираться в вопросах и готовить отдельные предложения для внесения в правительство… Такие работники были подобраны: на должность помощника по вопросам сельского хозяйства – Савельев и на должность помощника по вопросам промышленности – Фурдуев. Вскоре он взял себе помощника по международным вопросам Шарию, по внутриполитическим вопросам он мыслил использовать помощником Людвигова. В конце июня м[еся] ца 1953 года, когда в правительстве остро стали вопросы стран народной демократии, Берия поручил мне подыскать ему в помощники квалифицированного экономиста, который бы занимался странами народной демократии. Но это поручение осталось невыполненным… Инструктируя своих помощников, он им говорил, что они призваны для того, чтобы следить за той или иной отраслью, изучать ее, а главное, для того чтобы на основе анализа помогать ему ставить в правительстве проблемные вопросы…»[10]10
    Дело Лаврентия Берии. Сборник документов / Под ред. О. Мозохина // Дело Лаврентия Берии. Сборник документов.


[Закрыть]

Итак, промышленность, сельское хозяйство, внутренняя и внешняя политика, плюс к тому, что Берия имел до сих пор (нефтяная промышленность, оборонный комплекс и пр.), плюс МВД, где помощники ему не требовались. Не слишком ли большой диапазон для заместителя председателя Совета Министров? До сих пор такой разброс интересов был только у Сталина…

А почему первым стал Маленков? Ну, во-вторых, характер у Берии был угловатый, стиль управления директивный – а как иначе в промышленности, где без такой-то матери даже станки не крутятся? Многолетнее общение с производственниками ни для кого не проходит даром. Сталинское Политбюро к такому не привыкло. Но это во-вторых, а во-первых – национальность.

Была у Сталина одна особенность характера, в конечном итоге чрезвычайно дорого обошедшаяся стране – это его национальные комплексы. Уже давным-давно ни одного психически нормального человека в Советском Союзе не волновал грузинский акцент главы государства – а он все равно старательно выпихивал вперед русских: Молотова вместо себя, Жукова вместо Рокоссовского…

Берия же оказался еще в более сложном положении: грузин после грузина на главном посту страны. На самом деле все это надуманные страхи, и если жизнь будет налаживаться, страна точно так же станет рукоплескать Берии, удивляясь, как такая маленькая республика сумела дать двоих столь великих сынов, и рассуждая о том, что русский определяется не по крови, а по душе. (Хрущева от неприятия и злых анекдотов национальность не спасла.) Но у Лаврентия Павловича тоже могли существовать свои национальные комплексы, или же он считался со сталинскими, или просто не хотел верховной власти, а может, тут имелись еще какие-то причины.

Например, вот причина простая и очень прозаичная: болезнь. Берия после войны начал стремительно стареть. В 1953 году ему было всего-то 54 года, а выглядел он лет на десять старше. Отца одной моей знакомой, крупного конструктора, он принимал в своем кабинете лежа, что того чрезвычайно удивило. Можно предположить и диагноз – «профессиональная» болезнь членов атомного комитета, та, от которой вскоре умрут Малышев и Завенягин, ездившие по тем же объектам, что и Берия, и лазавшие по тем же атомным полигонам. Болезнь, в то время еще практически неизученная, по которой врачи едва ли могли бы дать прогноз. В этом случае, действительно, не стоило рисковать новым переделом власти…

Как бы то ни было, председателем Совмина Берия не стал. Однако существуют признаки неформальные, косвенные, но красноречивые. Члены Политбюро относились друг к другу по-товарищески, но кое-где существовала определенная иерархия. Например, у гроба соратника. Давайте сравним две фотографии: похороны Калинина (1946) и похороны Сталина (1953). На первой сталинское место – спереди слева, спереди справа идет Молотов. На второй сталинское место занимает Берия, вместо Молотова рядом с ним находится Маленков.

Короче говоря: неужели так удивительно, что система власти весной 1953 года воспроизвела довоенную сталинскую систему? Заведомо слабая фигура нужной национальности в качестве формального главы государства, подчиняющаяся реальному лидеру. Кто им был – вопрос риторический, но все же давайте вспомним обстоятельства смерти Сталина.

…Уже ясно было, что вождь мертв, однако врачи все еще продолжали реанимацию, не решаясь отступиться. Кто-то должен был дать приказ прекратить. Хрущев уверял впоследствии, что это был он, однако врачи вспоминают другое:

Из воспоминания доктора Г.Н. Чесноковой:

«…Мы делали массаж больше часа, когда стало ясно, что сердце завести уже не удастся… Наконец, ко мне подошел Берия, сказал: “Хватит!”»

Согласитесь, в этих обстоятельствах такой приказ мог дать лишь новый глава государства.

А вот теперь давайте окончательно квалифицируем то, что произошло в Москве 26 июня 1953 года. По официальной версии, в этот день был арестован и впоследствии предан суду заместитель председателя Совета Министров. В реальности же был внезапно и без предупреждения уничтожен глава государства.

Интересно, если бы в 1937 году оппозиционеры все же убили Сталина, решился бы кто-нибудь, ссылаясь на то, что убитый не занимал государственных постов, утверждать, что случившееся не является государственным переворотом?

Вопрос: за каким лешим остальным руководителям государства это понадобилось?

Глава 2
«Сказки дедушки Никиты»

Что-то с памятью моей стало…

Из песни

Версия событий, до сих пор считающаяся официальной, гласит примерно следующее.

После смерти Сталина в кремлевских верхах разгорелась борьба за власть. По поводу того, кто и с кем боролся, у разных историков существуют разные мнения… впрочем, об этом мы уже говорили. В итоге Маленков и Хрущев договорились между собой и с остальными соратниками, пригласили в Кремль генералов и прямо на заседании арестовали Берию, которого, в общем-то, и не жалко, потому что злодей был и собирался их всех не то в Магадан, не то к стенке… Потом пленум ЦК дружно заклеймил его как врага народа, Генеральный прокурор Руденко провел следствие, и 23 декабря 1953 года Берия и шестеро его ближайших сподвижников были приговорены к расстрелу и в тот же день казнены. Все.

В общем, практически полный аналог знаменитых «дел тридцать седьмого года». На первый взгляд, конечно, поскольку оперируют в этой аналогии не реальными делами, а тем, как их преподносил журнал «Огонек». А вот начиная со второго взгляда в этой стройной истории появляются неувязки. Сперва между фразами, потом между словами, затем и буквы проступают какие-то не такие…

Логика, друзья! Если нет закона, то нет и преступности. Так через что же нам переступать?

Лев Лукьянов. Вперед, к обезьяне!

Предысторию событий подробно излагает в своих воспоминаниях Хрущев. Никита Сергеевич в своем репертуаре – то ли держит читателей своих мемуаров за полных дураков, то ли сам заговаривается… Оказывается, все дело было в давным-давно расстрелянном наркоме здравоохранения, а может и не наркоме, и давным-давно прошедшем пленуме ЦК, состоявшемся в июне 1937 года. Этот самый нарком, которого Хрущев нежно называл «Гришей Каминским», выступил на этом давно прошедшем пленуме со страшным разоблачением преступления Берии, совершенного им в 1919 году.

«Это был очень уважаемый товарищ с дореволюционным партийным стажем… Это был очень прямой, очень искренний человек. Я бы сказал, что у него была святая партийность и правдивость. Он выступил и сказал:

– Все выступают и все говорят, что знают о других. Я тоже хотел бы сказать, чтобы в партии было известно. Когда я работал в Баку (он работал секретарем Бакинского горкома партии в первые годы советской власти, еще при жизни Ленина. – Н. Х.), то ходили упорные слухи, что Берия во время оккупации Баку английскими войсками, когда было создано мусаватистское правительство, работал в органах контрразведки мусаватистов, а мусаватистская контрразведка работала под руководством английской контрразведки. Таким образом, говорили, что Берия в то время являлся агентом английской разведки через мусаватистскую контрразведку.

Он кончил. Никто не выступил с опровержением или с разъяснением. Даже Берия не выступал ни с какой справкой. Однако сейчас же после заседания Центрального Комитета Гриши Каминского уже не было, он был арестован и бесследно исчез…»

Да-да, и Хрущев шестнадцать лет терпел, никому не говорил ни слова и лишь теперь решился рассказать про Гришу. А прочие члены сталинского Политбюро, на том самом пленуме тоже присутствовавшие, об этой истории ни сном ни духом? То ли не знали, то ли дошло только сейчас – этакие гипержирафы! – и теперь они решили арестовать Берию, чтобы разобраться, что там было с Гришей…

На самом-то деле история работы Берии в мусаватистской контрразведке всплывала в течение двадцати лет раз десять, как минимум, и каждый, ее раскопавший, сигнализировал, «куда надо». Первый раз она разбиралась еще в 1920 году на Президиуме ЦК АКП(б). Берии без проблем удалось доказать, что работал он у мусаватистов по заданию партии (еще бы не удалось, об этом знали и Киров, и Орджоникидзе, и Микоян…). Об этом мог бы еще в 1937 году рассказать Хрущеву тот самый «Гриша Каминский», который в 1920‑м был не секретарем Бакинского горкома партии, а ответственным секретарем ЦК КП(б) Азербайджана и мимо истории, разбиравшейся в ЦК, пройти просто не мог. Уже за пять лет данная сенсация настолько намозолила глаза руководству, что чекиста Ивана Павлуновского, отправляя в 1926 году на работу в Закавказье, сразу предупредили: тебе, мол, будут говорить, не обращай внимания… И вот эту уже тридцать лет как протухшую новость Никита Сергеевич вдруг вспомнил и принес членам Президиума ЦК с тревожным восклицанием: надо срочно разобраться!

Впрочем, к этим его соображениям примешивались и какие-то смутные опасения по поводу чего-то там… В своих воспоминаниях о событиях, которые предшествовали этому памятному дню, сначала он долго рассказывает о вопросах, по которым Президиум был не согласен с Берией: про национальные кадры, о Германии (стыдливо умолчав, что незадолго до того все они дружно подписывали соответствующие постановления), о каких-то там дачах, которые то ли были, то ли нет, и т.д. Причем, по его собственным словам, «в этих предложениях не все было неправильно», просто «Берия преследовал другие цели». Какие – о том наш телепат не говорит, хотя ведь должен знать, он же мысли читает[11]11
    А иначе откуда ему знать, какие цели Берия преследовал на самом деле?


[Закрыть]. Потом вдруг ни с того ни с сего, обсуждая эти вопросы с Маленковым, Хрущев начинает трубить тревогу:

«Тут уж я Маленкову говорил:

– Слушай, товарищ Маленков, неужели ты не видишь, куда дело клонится? Мы идем к катастрофе. Берия ножи подобрал.

Маленков мне тогда ответил:

– Ну, а что делать? Я вижу это, но что делать?

Я говорю:

– Надо сопротивляться. Хотя бы в такой форме. Ты же видишь, что вопросы, которые ставит Берия, часто имеют антипартийную направленность. Надо не принимать их, а возражать против этого».

Так «ножи» или вопросы на заседаниях? Это все же разные вещи. Товарищи из Политбюро были далеко не овечками, они и со Сталиным пререкались только так. Но Хрущеву удобнее изобразить их запуганными до полной бессловесности, так что даже возразить Берии было для них подвигом.

Однако попробовали – и получилось!

«Я сейчас не помню, какие вопросы стояли, потому что много лет прошло. На заседании аргументированно выступили “против” по этим вопросам. Другие нас поддержали, и эти вопросы не были приняты. Так было сделано на нескольких заседаниях, и только после этого Маленков обрел надежду и уверенность, что, оказывается, с Берией можно бороться партийными методами и оказывать свое влияние на решение вопросов или отвергать предложения…»

Какое все-таки счастье, что, когда Хрущев диктовал свои мемуары, он уже сидел в отставке, рядом не было многочисленных референтов и консультантов, и никто не мешал ему говорить, что в голову взбредет. Потом уже все эти тексты были облагорожены многочисленными писателями, которые их причесали, извлекли рациональное зерно, перевели в обычные формулы. А тут самый цимес-то в натуральном, неприкрашенном изложении! По рабочим вопросам они, видите ли, не сошлись! И оказалось, что с ним вполне можно бороться! Зачем тогда понадобились генералы и танки?

Итак, что было дальше?

«Мы видели, что Берия форсирует события. Берия уже чувствовал себя над членами Президиума, он важничал и даже демонстрировал свое превосходство. Мы переживали очень опасный момент. Я считал, что нужно действовать. Я сказал Маленкову, что надо поговорить с членами Президиума. Видимо, на заседании этого не получится, а надо с глазу на глаз с каждым переговорить и узнать их мнение по коренному вопросу отношений в Президиуме и их отношение к Берии…»

Дальше он на многих страницах описывает, как «разговаривал» с членами Президиума и кто как себя вел.

Булганин, оказывается, к тому времени уже «стоял на партийных позициях и правильно понимал опасность» – только по-прежнему непонятно, какую. Маленков тоже быстро согласился. Ворошилов праздновал труса, громко восхвалял Берию, но в конце концов обнял уговаривавшего его Маленкова, поцеловал и заплакал.

Молотов тоже нисколько не возражал:

«Очень правильно, что вы поднимаете этот вопрос. Я полностью согласен и поддерживаю вас. Ну, а дальше что вы хотите делать, к чему это должно привести?

– Прежде всего нужно освободить его от обязанностей члена Президиума – заместителя председателя Совета Министров и от поста министра внутренних дел.

Молотов сказал, что этого недостаточно.

– Берия очень опасен, поэтому я считаю, что надо, так сказать, идти на более крайние меры.

Я говорю:

– Может быть, задержать его для следствия?

Я говорил “задержать”, потому что у нас прямых криминальных обвинений к нему не было. Я мог думать, что он был агентом мусаватистов, но это говорил Каминский, а факты эти никем не проверялись, и я не слышал, чтобы было какое-то разбирательство этого дела. Правда это или неправда, но я верил Каминскому, потому что это был порядочный партийный человек. Все-таки это было только заявление на пленуме, а не проверенный факт (да и заявление-то было всего лишь о том, что «ходят слухи»! – Е. П.). В отношении его провокационного поведения все основывалось на интуиции, а по таким интуитивным мотивам человека арестовывать невозможно. Поэтому я и говорил, что его надо задержать для проверки…»

Ага, вот и Гриша Каминский нарисовался! Только зачем задерживать Берию для проверки – ведь среди них был человек, который мог в точности просветить всех по поводу этой истории. Уж кто-кто, а Микоян-то знал все. Впрочем, это если действительно хотеть разобраться с Гришей, тогда надо спрашивать у Микояна, а если Гриша здесь играет роль фигового листочка, прикрывающего подлинные мотивы, то спрашивать как раз и не нужно. Кстати, по Хрущеву, с Микояном о Грише и не говорили.

«Позиция Микояна была такая: товарищ Берия действительно имеет отрицательные качества, но он не безнадежный, он в коллективе может работать. Это была совершенно особая позиция, которую никто не занимал…»

А как же Гриша?

Ладно, забудем о Грише, лучше скажите – вы что-нибудь поняли? Так собирались они арестовать Берию, или научиться с ним спорить, или снять его со всех постов – и езжай на дачу, сажай себе огурцы. А если собирались, то за что? За то, что он не может работать в их коллективе? Или за то, что вступил в партию ради карьеры? Даже при Ежове, в самый разгул репрессий, требовалось, как минимум, участие в правотроцкистском блоке и шпионаж. А теперь что же получается: десяток человек договорились, что кто-то им не подходит, вызвали команду, и все в порядке? Это уже и не фашизм даже, Гитлер себе такого не позволял…

Вячеслав Михайлович Молотов в своих беседах с писателем Феликсом Чуевым обнаруживает превосходную память, ясные и резкие оценки. Например, события ночи с 21 на 22 июня 1941 года он по памяти восстанавливает до мелочей. И вдруг, едва дело доходит до 26 июня, начинает путаться и мямлить, что, в общем-то, совсем не в духе Молотова.

«…Перед этим была подготовлена работа. Все-таки Хрущев тут был очень активным и хорошим организатором… Он вызвал меня в ЦК, я пришел. “Насчет Берии хочу поговорить. Нельзя ему доверять”.

Я говорю: Я уж вполне поддерживаю, что его надо снять, исключить из состава Политбюро….

…И уже перед самым заседанием мы уговорились, что его мало исключить из состава Политбюро, а надо арестовать».

Ну это мы уже слышали… Но за что, за что?!

«Хрущев как секретарь тогда выполнял обязанности Первого секретаря, но еще не был Первым секретарем, он был организатором всего этого дела. Почему? Он сидел в ЦК. И ему прислали информацию, видимо, такого рода, что что-то Берия готовит. А у него были воинские части. Помимо аппарата… Дивизия была МВД…»

Надо прочитать книгу Чуева, чтобы увидеть, насколько это нетипично: если уж Молотов, что-то знает, то он знает! Он говорит ясно и определенно. Человек это такой, что по информации «видимо, такого рода» и пальцем не шевельнет, пока ему все не разжуют, да еще исходники потребует. А тут Хрущеву, видимо, сообщили, что Берия, похоже, что-то там такое готовит… Что ж получается: он голосовал за арест члена Политбюро, даже не зная, в чем дело? Просто потому, что ему Хрущев сказал? Да кто такой этот Хрущев? Кем он был, когда Молотов уже сидел одесную от Сталина?

…Еще один свидетель – Каганович. Спустя почти сорок лет он рассказывал писателю Феликсу Чуеву:

«Дело было так. Я уезжал, был на Урале, а потом с Урала заехал в Горький… Потом получаю телефонограмму: “Приезжайте в Москву”. Я прервал пребывание в Горьком и выехал в Москву. Приехал. Хрущев звонит мне и говорит: “Приезжай ко мне”. Я пришел к нему. Так дело было. Он мне говорит – то-то и то-то. О заговоре не говорилось, что Берия – шпион, не говорилось. А говорилось о том, что он интриги завел, хочет свергнуть Политбюро и захватить власть. Я говорю: “Это плохо. Очень плохо”. “Вот мы хотим его снять”…

Я только сказал ему: “А может, его прижать и оставить все-таки, не снимать?” Он говорит: “Нет, это не выйдет, дело зашло далеко уж очень. Ты услышишь, там расскажут подробнее, на заседании”».

В сказочки о страшном тиране Сталине, запугавшем соратников до полной бессловесности, это вписывается прекрасно: вождь вызвал, сказал: арестовываем, и все покорно голосуют. Но вот незадача: тот же Лазарь Моисеевич подробно рассказывает, как на самом деле производились аресты.

Как арестовывали при Сталине людей, причастных к верхам? Лазарь Каганович в свое время поведал московскому историку Георгию Куманеву, как в 1941 году члены Политбюро решали судьбу его брата Михаила:

«Я пришел на заседание. Сталин держит бумагу и говорит мне: “Вот есть показания на вашего брата, на Михаила, что он вместе с врагами народа”. Я говорю: “Это сплошное вранье, ложь”. Так резко сказал, не успел даже сесть… Сталин говорит: “Ну а как же показания?” Я отвечаю: “Показания бывают неправильные. Я прошу вас, товарищ Сталин, устроить очную ставку. Я не верю всему этому. Прошу очную ставку”.

Он так поднял глаза вверх. Подумал и сказал: “Ну, что ж, раз вы требуете очную ставку, устроим очную ставку”.

Через два дня меня вызвали. Маленков, Берия и Микоян вызвали меня в один кабинет, где они сидели. Я пришел. Они мне говорят: “Мы вызвали сообщить неприятную вещь. Мы вызывали Михаила Моисеевича на очную ставку”. Я говорю: “Почему меня не вызвали? Я рассчитывал, что я на ней буду”. Они говорят: “Слушай, там такие раскрыты дела, что решили тебя не волновать”. Во время той очной ставки был вызван Ванников, который показывал на него. А Ванников был заместителем Михаила в свое время…

И вот вызвали Ванникова и других, устроили очную ставку. Ну, эти показывают одно, а Михаил был горячий человек, чуть не с кулаками на них. Кричал: “Сволочи, мерзавцы, вы врете” и т.д., и проч. Ну, при них ничего не могли обсуждать, вывели арестованных, а Михаилу говорят: “Ты иди, пожалуйста, в приемную, посиди, мы тебя вызовем еще раз. А тут мы обсудим”.

Только начали обсуждать, к ним вбегают из приемной и говорят, что Михаил Каганович застрелился. Он действительно вышел в приемную, одни говорят, в уборную, другие говорят, в коридор. У него при себе был револьвер, и он застрелился».

Этот отрывок нуждается в некоторых пояснениях. По-видимому, в 1941 году НКВД раскапывал достаточно старую историю, времен 1937—1938 годов. Тогда Михаил Каганович был наркомом оборонной промышленности, а Ванников – его заместителем. К 1941 году роли поменялись: Михаил Каганович (не из-за интриг, а по причине непригодности к посту наркома) «спустился» до директора завода, а Ванников, наоборот, стал наркомом. НКВД предоставил материалы на Михаила Кагановича, и Политбюро – что? Приказало его арестовать? Нет, ничего подобного: изучив все материалы, оно должно было дать санкцию на арест, после чего в дело вступали уже НКВД и прокуратура.