Текст книги "Жизнь до галактики личинок. Рассказы, повести, миниатюры, статья о современной поэзии, ирония и гротеск"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhizn-dogalaktiki-lichinok-rasskazy-povesti-miniatyury-statya-osovremennoy-poeziiironiya-i-grotesk-257655.jpg)
Автор книги: Елена Сомова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)
Жизнь до галактики личинок
Рассказы, повести, миниатюры, статья о современной поэзии, ирония и гротеск
Елена Сомова
Фотограф Владислав Андреевич Макаров
Автор обложки, иллюстратор Елена Владимировна Сомова
Иллюстратор Дина Ленкович
Фотограф Елена Блюмина
© Елена Сомова, 2023
© Владислав Андреевич Макаров, фотографии, 2023
© Дина Ленкович, иллюстрации, 2023
© Елена Блюмина, фотографии, 2023
ISBN 978-5-4498-6222-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
![](image0_631b804ca2c72d0007113355_jpg.jpeg)
фото июнь 2022 г.
Была материя
Была материя, состоящая из реальности, порванное небо, расколотый кувшин неиссякаемой влаги земляничного вкуса. Был ветвью расчерченный кусок живого неба из окна, где, казалось бы, меня любил человек. Но время играло полосами, чередование которых, как смена погоды, тревожило понапрасну, оставляя на месте возы и грузы. Так долго совершенство шло сюда, в заглохший крапивой сад мудрых изысканий, что единство превратилось в распад материи, по которой поползли паучки страха от холода привычно одинокого пути. Человек, обманувший мои надежды, испарился из собрания людей, с которыми вообще можно было встречаться, и этой встречей не принести себе боль разочарования. Оставались только истуканы, молчащие духи разочарования и скорби. При смене красок природы духи меняли положение светотени их лиц, и проблески лучей вели по колючкам и терниям.
Протекали реки дождей, проплывали по рекам рыбы и бревна, не ставшие творениями зодчества, люди на теплоходах цеплялись за воздух свежести, чтобы внести в свою жизнь радость осязания. Чайки резкими возгласами говорили о маяке на море, о странах, где живут смуглые люди и собирают арбузы на своих бахчах. А сами птицы жили на летнем причале и мерзли зимой, зарываясь под пристанью в старые балки, утепленные для них людскими одеждами, брошенными от старости и негодности.
Люди тоже стареют, но не все становятся негодными, как одежда. Люди позволяют облекать себя ложью и следуют за ней половину жизни, а потом обучают маленьких основам морали, нарушая этим свои человеческие права на свое счастье, рассказывая, как оно призрачно, вместо того чтобы пуститься в новые приключения с тем, чтобы испытать это счастье снова.
Я ловила ощущения радости, насыщая воздух ароматом душу моющего средства. Я протягивала руку в окно над ванной, которое не было прозрачным от засохших пятен мыла, а в мечтах в это окно должна была быть вставлена мозаика цветного стекла, сделанная мастером. Это была не просто мечта, это была материализация мечты. Витражиста я знала не в прошлой жизни, но если он жив, то сейчас так древен, и вряд ли может взяться за работу, не поручив ее своему ученику. А вся малина была там, в речном путешествии души моей. Недалеко от редакции, куда меня занесла нелегкая работать, протекает Волга, и присутствие реки дает невероятное ощущение ее участия в судьбах людей. Так, выйдя из офиса, я пришла к художнику, будто по линии реки, а он познакомил меня с мастером витражистом, таким глубоким человеком… Этот мастер был носителем духовных ценностей многих поколений, его молодость попадала в центр существования СССР, когда (несмотря на марксистско – ленинские учения и введения запрета на анархию, под которой подразумевались ноосфера, эмплицитный мир, тонкие материи и многое другое, – не видимые объекты человеческого внимания) уже не стало самого запрета, а было привычное принятие жизни под углом градуса СССР. С падением СССР открылись возможности говорить и думать о тайном. Благодаря тому и встретились мы, чтобы поговорить о запретном ранее. И не тогда, а сейчас я поняла, почему в СССР были подвергнуты остракизму понятия, не приемлемые для жизни в обществе строящегося после Великой Отечественной войны государства. Ноосфера, люцида, имплицитные знания – все это уводило сознание человека в далекие от семьи миры, а совершенствование страны СССР осуществлялось в развитии семейственности, в приземленных благах как то рождение детей, их воспитание и хорошее питание семьи, совместный отдых, укрепляющий здоровье, отношения супругов, родителей и детей. Семья – это ответственность, а люди, занимающиеся духовным развитием, увлеченные не семьей, а саморазвитием, не могли стать подражанием для подрастающих поколений, так как не привносили доход в семью для поддержания маленьких. Мечтания человека страны советов ограничивались чердаками, а ноосфера – понятие безграничное, его нельзя ограничить ни подвалом, ни чердаком, ни смотровой башней. Раз предлагается ограничение, значит, предлагается подмена знания подлинного. Неверная трактовка ведет к подмене ценности, а подмена ценностей – это ложь. Питать ложью умы не гуманно по отношению к человеку и его развитию. Самообман – это ложь во имя спасения, а само спасение в свободе, не причиняющей зло другому человеку. Фашисты Великой Отечественной войны, пинающие сапогами в отрубленную голову Олега Кошевого, были свободны в действиях, но эти действия чудовищны, как чудовищна жажда власти и славы. Поднятые из шахты изувеченные тела пионеров – героев стали памятниками фашизму. В глазах изувеченного подростка Олега Кошевого, вставшего вместе с другими пионерами – героями на защиту своей Родины, были осколки от очков мальчика. Сапоги фашистских солдат вдавили очки ребенка в его глазные яблоки, самоутверждаясь, наслаждаясь властью. Эти сапоги были на ногах людей? Людей ли? Садистов можно назвать людьми? А страна, зигующая Гитлеру, видела варвара и умилялась его алканию собственного превосходства, а потом рыдала над своими бабами, над которыми утверждали свое право победители, и орала, что баб страны фашизма обидели, а русские солдаты хотели на грешной земле возместить своих погибших товарищей, а вовсе не отомстить. Трактовать понятия надо точно. И «пихать» в неправильно трактуемое понятие все, что угодно, чему обрадовались обломившиеся на быте и закончившие изучение признанной марксистами «анархии» там же, где и начали изучение, – это отступ от учений, так же безграничных, как ноосфера.
Художественный образ мечтаний земного человека выражался в рисунке мозаики. Я просовывала ладонь в окно и ловила кроху прохлады из жаркой ванной.
Не было материальной основы для такой мозаики, не было художника, способного выразить себя наравне с Микеланджело и оставить свое творение в раме моего окна над ванной, в моей квартире. Был только осадок неприятных столкновений с миром грубых и наглых людей, гребущих к себе все достижения их материального мира с улыбкой отвращения.
«Дайте людям пожить и понять жизнь» – но вместо этого им дают ежедневную пахоту в поту и с призвуками насилия.
Язык, деревенея, переставал ощущать свою ценность. Его стали понимать исключительно в экономическом русле. Ощущения стирались от назойливых смен колорита.
Не было никого, кто мог бы перевернуть мои знания, и заставить реку мыслей вернуться обратно. У истока свежее. Знал, может, торговец эзотерической литературой, обалдевший от ароматических миксов. Ослабленные внешними атрибутами веры, оспаривали ее существование на земле, впитавшей столько крови за правду, что угольки отпылавших сердец переводили на коммерческий язык дневные поступки и помышления, чтобы уронить в него свое свежее и здоровое вещество материальной мысли.
И вдруг явилась не любовь, а преданность. Еще не узнавшей любви, мне навязали принадлежность, от этого оторопь меня брала при мысли о браке. Но хотелось детей, узнать их рождение и их удивление миром, светом, радостью этого мира и чувством блаженства от сострадания человека не самому себе, а слабому. Но получилось так, что слабым оказался сильный, всегда растрачивающий себя, и в этом чувствующий самоцель: в постоянном извещении о себе и своей слабости. Слабость его состояла в поиске самоидентичности, он унифицировал себя же самого своими потребностями в почитании себя. Испить чаши славы уготовано и сильным, но слабых слава разрушает, обнаруживает гнилое дно. И в тот день, когда у меня не было денег на проезд в маршрутке, тот самолюбивый истец борьбы за дополнительную отдельную квартиру в престижном месте, получал зарплату, его жизнь наладилась благодаря тому, что он разрушил мою жизнь. Самые страшные люди на земле – это те, кто рвет когтями землю рядом с тобой, с тем чтобы ты перестал ощущать притяжение.
Его белоснежная мантия была испачкана моей кровью, но смотрящим на него были плотно приделаны линзы, сквозь которые никто не видел ничего и никого, кроме объекта внимания.
– Да мало ли кто может придти к тебе? Может, я двоюродный брат? Что тебе соседи родственники разве?
Соседи оказались ближе родственников, глядя в проворный глазок напротив моей двери и информируя об увиденном кино.
И тогда в моей душе произошел разрыв реальности и действительности. Реальность не могла быть такой жалкой, я же молодая, а действительность не должна быть такой жестокой: мирное же небо над головой. Но не мирным небом довольствовался тот угол мира, куда был засунут мой избранник, как в щель собственной карьеры. С младых ногтей его соседи втирали ему в мозг его принадлежность, и он, отягченный клятвами, жил и гадил на своем пути, вытягивая из меня нити, как из моей скатерти и приспосабливая для себя все, что было моим или могло им стать.
Иногда происходили у нас такие встречи, на которых он убеждался в своей силе с целью подавления меня, а я думала, что это он от любви ко мне является, как снег на голову, и выражает себя довольно примитивно. Наивность – это обратный конец шпаги, который идет в плоть хозяина, потому что рукоять поставлена в обратную сторону, и лезвие режет ладони.
К моменту моего подступа к истукану совести моя жизнь оказалась испещрена воронками отчаянья и несколькими падениями, в которые меня так охотно под нажимом отжившего слоя втирали самые близкие мои существа. Отпочкованные от нежности моей души искорки, кусочки моей радости, они переливались и звали за собой с мир светорождения. День начинался с их голосов или заботы о лучиках моего счастья и надежды. И заканчивался маленьким капризом побыть с ними и почитать им сказку. Сказки в мире этом необходимы для поддержания идиллии бытия, чтобы не так сильно затеняли мир наросты познаний на кровавых струпьях опыта. Эти кровавые струпья мне были обеспечены личностью, размытой своим чудовищным стремлением к недосягаемой величине и погибшей в центре борьбы этой величины с переизбытком стремления догнать искры познания. Догнав эти искры познания, незрелая личность топила их в смраде окружения. Потому и мой опыт затаскивался в тину и погребался там же, уничтоженный тушителями огней сердца. Они запрещали мне гореть, топили в слезах умиления и возвращали к началу, если я доходила до конца. Так путь вечного исступленного хода до той же самой цели, которую они передвигали дальше от меня, был уготован как своеобразная казнь смытой ливнями горной дороги.
В целом, жизнь становилась ристалищем. Состязания и поединки непрерывной своей деятельностью подтачивали силы, забыв сбрызнуть их свежей водой или молодильным соком, и в закрытом замке противоборств возникали по стенам тени случившейся борьбы, транслируя истуканам грозовые раскаты.
На капища были поставлены ложноножки безголовых, которые стали вроде языческих богов после выпрямления извилин под заточками газонокосилок. На местах капищ оказались их боеголовки. Цель жизни в борьбе с жизнью, – так быстро бегали ложноножки безголовых, что затоптали друг друга, и в общей сваре представляли кишащую заповедь «Не убий». Но они убивали и убивали, находя в моем пути новые и новые тропы, отталкивая меня и рвясь кусками обманутой материи в огонь, сжигающий их. И в этой плавильне сгорело мое время. Истерика огненных языков напоминала о страсти, вытоптанной копытами всесильных, лижущих огонь. Они питались моим огнем, загнав свой, арендовав его свалке растущих и исчезающих интересов. Нажравшись, они отваливались на твердые точки опор своих и принимали воздух гигантскими порциями, отнимая его у меня. Так длилось действие их жизни, истребляющей мою жизнь.
Я верила, что настанет солнце, и оно пришло, захватив в плен истуканов и опрокинув их навзничь. Пустыми горелками иссыхали истуканы, некогда возвышенные до небес служителями идолопоклонства. Они так пропитались священными маслами, что лежа на руслах рек и перекрывая их, оставались камнями, сквозь которые не росли цветы и трава. Они стали плодами своей глухоты к моим беззвучным мольбам о мире.
Реки искали и находили новые русла, не всю же землю безгранично застлали гнусные камни убогой славоносной грязи.
В прериях искали священные кошки истуканов углы для ласки, о которые терли свои шеи, предназначенные для рук не погребенных повелителей. Кошки искали меня.
Я пришла к ним, еще опасаясь за свое время, и эти четвероногие слегка внушали мне чувство опасности поначалу, но вскоре я поняла, что они – всего лишь мелкие пушистые комки желаний, не материализованных, и поэтому изнывающих от себя самих.
Тогда мне пришла мысль о несостоятельности моих опасений и предреканий отдаленного истукана, более напоминающего живого человека под стеклом непрерывно бьющих с неба лучей. Сами истуканы своим каменным мозгом не могли помешать мне жить и прекратить мое существование своим внедрением в мою атмосферу. Это их отражение заслоняло ранее свет моих мыслей, текущих через морские пределы в океан. Океан поднимался над холмами навстречу небу. Это символическое слияние и есть мое возрождение.
Апельсин
1. Детство котика
Вот этого милого зверька, слабого, беззащитного с проступающими сквозь шкурку тонкими косточками принёс домой внук Владик. Зверек не числился инвентарным номером ни в одной компании, вёл аморальный образ жизни, – «курил» найденные у подъезда сигареты с чудовищным запахом чесночной колбасы на отвратительно невкусном кончике. Котик часто пил из жестяной банки дождевую воду и играл шнурками дождевых червей. Уж чего в наших последождевых дворах в избытке, так это дождевых червей, – ну прямо собирай – и на рыбалку! Котик гремел разными предметами, задевая их в игре. Обычно он выбирал предметы, совпадающие с ним самим по весовой категории, но иногда мог выбрать нечто сверхъестественное для себя, даже инопланетное до возраста взросления. Так, огромное ведро для поливки растений в саду, сейчас котенку служит почти космическим кораблем. Он таинственно подкрадывается к огромным жестяным сводам ведра, волшебной лигой встающим над миром дворовых путешествий, обнюхивает перед входом странное для него гулкое помещение, и найдя там сходное со своими интересами мерцающее и слегка двигающееся нечто, почти торжественно входит в мир, полный для него необычного и привлекательного. Мерцающее нечто оказывается простой дождевой водой, играющей световыми лучами и отражающей солнечный свет в обновленном после грозы воздухе.
Котик мог бы жить у художника в мастерской и вдохновлять его на трудовой подвиг, он мог жить в бухгалтерии детского сада и получать бесплатный пищевой паёк, развиваясь и подсматривая из окна за гуляющими ребятами. Его также могли приютить в пищеблоке кафе, там даже печать на хвост не надо ставить, чтобы получить заветную котлетку, молочка или толстый кусок привлекательной колбаски, но он жил во дворе между домами, в которых жили преимущественно заводские рабочие, спешащего с утра на завод. По дороге на работу люди успевали бросить малому зверю кто кашу с сосиской, кто остатки мороженого, а кто – сигарету с невкусным кончиком, но с манящим запахом, заставляющим животинку подойти и внимательно понюхать. Котик не понимал, что сигареты бросают не для того, чтобы он ел их, ему казалось, что всё, что падает сверху – это, как минимум еда или игрушка, и это непременно для него, это манна небесная, помощь свыше в его беспорядочной пока жизни, полной приключений.
Сейчас котенку месяца два, но я видела его недели две-три назад у магазина продуктов «Атак», он был еще меньше, чем сейчас, в красном ошейнике от блох, и сердце сжималось от его вида. Котика подбросили девочки, катающиеся на качелях неподалеку: положили его рядом с машинами, припаркованными у входа в магазин, видимо, надеясь, что добрые люди малыша покормят. Накануне прошёл дождь, комки земли после строителей превратились в большую грязную лужу. Из машины вышел нестарый мужчина крепкого телосложения, сходил в магазин за продуктами, вернулся и положил в багажник огромные пакеты с едой. Котенок заинтересованно крутился возле него, пока тот укладывал пакеты с продуктами. Когда автовладелец садился в свою машину, котенок снова попался ему под ноги, он мурлыкал, слегка выгнув спинку и обтираясь в ожидании пищевого одобрения его появления рядом: кусочка чего-нибудь вкусного. Реакция мужчины оказалась непредсказуема и жестока. Огромными руками, какими он мог обуздать коня или сразиться в схватке с бандитами, защищая себя и свою даму, крепкий мужик схватил беззащитного котенка за слабое тельце и резко отбросил его прямо в ту самую грязную лужу, крошечной мордой в грязь. Котенок не мог даже взвизгнуть от неожиданности, а упав в мягкую грязь лицом, едва жив остался, – чуть не захлебнулся жижей. Вяло поднявшись на тонкие слабые ноги, и с трудом вытаскивая каждую лапку из густой грязи, котенок вбирался на сушу. Набрякшая грязью шерстка была так тяжела, что малыша заносило то вправо, то влево. От удара голова кружилась и болела. Нелегко давалась любовь к жизни и родной земле. Малыш потрусил было в ближайшую подворотню, но тяжесть грязи не пускала. Котик сел на землю, далеко вытянув грязный хвостик с крючком на конце, и передними лапами начал счищать комки мягкой грязи с головы и глаз. Грязь щипала глаза, хлюпала в носу и драла горло. Мелко-пакостнический интерес к миру, казалось, навсегда растворился в воздухе, пропахшим газовым выхлопом только что уехавшей машины. Кот плакал изнутри, оскорбленный и униженный грубым движением человеческой руки с такими молочно-белыми манжетами по краям с запахом земляничного пломбира. Этого беспредела не пропустил никто, в чье поле зрения попал котенок и его палач. Хозяйка Маша, хранительница двора, всех его дождевых червей, сломанных велосипедов и путешествующих по двору на Юпитер младших школьников, тут же выкрикнула: «Как вам не стыдно, мужчина вы сильный! Вы не защитник, а варвар! Дети смотрят на вас!»
Негодованию, клокочущему в горле, не было предела, Маше хотелось порвать, как тузик грелку, этого варвара. Котенок испуганно удалялся к первому подъезду, находящемуся за углом дома. Две женщины сразу начали кричать на карателя, уже севшего в свою белую машину, и собирающегося, как ни в чем не бывало, «отчалить». Тот момент до отъезда машины от места происшествия, когда котика щедро обдала горячая волна выхлопного газа, вызвал негодование в людях, ставших невольными свидетелями происшествия.
Слова назревшего скандала сгустившимися тучами подступали ко всем свидетелям случившегося. Рядом стоящие женщины грозились отомстить варвару, и на прощанье пожелали ему оказаться в такой же грязи, лицом в жижу. Малыш, пострадавший от его жестокости, сидя и опираясь на задние лапы, неловко пытался облизать густо налипшую грязь с головы, но не получалось, лапки соскальзывали, а грязи на голове и плечах котенка оставалось еще много. «Ты скоро будешь так же стоять вот здесь, и даже в грязи еще более густой, и не ототрешься!» – кричала вслед уезжающей машине женщина с продуктовым пакетом в руках, в поле зрения которой попалась вся эта история с котенком и недобрым автовладельцем.
«Как же он теперь?» – спросила Маша проходящую мимо в тот момент совсем древнюю старушку, наблюдавшую всю эту ситуацию. «А ничего, не беспокойся, дочь, его отмоют здесь, у подъезда. Ничего, сейчас ведро воды вынесут. Всё видели из окон люди, они не позволят котику погибнуть».
Маша грустно шла по дороге домой, и на душе кошки скребли. Так жгла боль за безвинное голодное существо, и кипело негодование на оскорбителя общественного сознания. Хорошо, что внук принёс котика к нам, иначе бы животное могло погибнуть. Глазки у котенка до сих пор слезятся, мы промываем ему теплым крепким чаем. На мордочке были вкрапления той грязи, глубоко въевшейся под короткую шерстку возле носа. Нос и ушки котика оказались забиты грязью, но мы его купали в первый час его появления у нас дома, и песок вымыли, и нос очистили, и уши внук помыл котенку прямо внутри пальцами, – к тонкой оболочке уха изнутри прилип слой земли и песка. И боль за этого котенка меня изнутри гложет. Так хочется защитить, и сердце нежностью заходится, когда мы с внуком гладим его по малюсенькой головенке с огромными треугольниками ушей.
– Как назовешь питомца? – спросила я внука.
– Апельсин! – уверенно ответил спаситель котика, обосновав свое решение так назвать нашего любимца. – Это имя котенку очень подходит: он рыжий и с белыми полосками, как дольками.
А вот чихает котик до сих пор: тихонько так, будто извиняясь за то, что появился на свет…
Апельсин за три дня жизни с людьми в квартире стал совсем домашним, чувствует себя прекрасно: освоился, начал играть, кушает хорошо, спит гораздо спокойнее. Когда играет, не вздрагивает, как раньше, – стресс от тяжелой жизни проходит у котика. Утром, встречая меня и Владика, он радостно бежит навстречу, а раньше прижимался к полу животом, сгибая лапки, вытягивал шею и голову вперед, и ложился маленьким худым тельцем, говоря поведением о своей полной беззащитности и вызывая слезы жалости при воспоминании о том, как жестоко с ним поступил тот мужчина.
На голове отчетливы полоски, будто апельсинные дольки – рыжие и белые, на лапах, шее, шарике младенческого живота. Настоящий Апельсин, только не откликается пока на своё имя.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?