Текст книги "Жизнь до галактики личинок. Рассказы, повести, миниатюры, статья о современной поэзии, ирония и гротеск"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhizn-dogalaktiki-lichinok-rasskazy-povesti-miniatyury-statya-osovremennoy-poeziiironiya-i-grotesk-257655.jpg)
Автор книги: Елена Сомова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Даже среди своих коллег или друзей можно почувствовать вдруг волну позыва к творчеству, будто скулящий маленький щенок отчаянно пытается выбраться из корзинки, цепляясь лапами за неподатливые прутья, крепко сплетенные и надежно хранящие от внешних ударов случайно проходящих мимо ног, – это строки нежности. И не уснешь теперь, пока не выпишешься, чувства расцветают от прикосновения авторучки к бумаге, и вспыхивают от касания пальцами клавиатуры: не надо бороться за каллиграфию, – просто лети вместе с чувствами и мыслями в открытом пространстве своего вдохновения!
Тебе помогает духовный опыт многих поколений, носителем которых ты стал, окунувшись в учения восточных мудрецов или классиков литературы. Во времени и пространстве ты пытаешься найти нишу, находясь в которой возможно будет вытянуться во весь рост, – я имею в виду рост внутреннего содержания человека, его духовную сущность. Время вынимает начинку, заменяя ее трухой суетных устремлений, а ты снова наполняешь себя философскими размышлениями, ответвления которых записываешь в электронную тетрадь. Это мило со стороны Фортуны, прославленной своей неумолимостью, вдруг предоставить возможность истосковавшемуся по настоящему делу человеку, стать писателем без подражаний, в которые толкают учения в университетах и продолжительные беседы с профессорами. Ты фиксируешь факты своего духовного взлета или неотвратимого падения какого-то человека из прежнего твоего круга. Осознания чьего-то падения, скорее всего, тоже виток твоего взлета, ведь зная о падшем, ты не полезешь в дебри его падения, прознав структуру их содержания, как то мелкое предательство или подхалимаж с целью подкупа, – это самое безобидное из формул падения.
Уходить от пера для писателя – тоже часть предательства, которое он может исправить, отдалившись на время от толпы и посвятив себя творчеству, к примеру, в новогодние праздники, если время будней убила работа за кусок хлеба.
Но с моим папой все было несколько иначе: работа за кусок хлеба, да постоянная трескотня родственников по поводу недостатка средств, вывели его в лоно черного поля отчаяния, где качественно изменилось его отношение к миру. Он был один и не мог быть один, оттого, что был страстным собеседником, захватывающе рассказывал о военном и послевоенном детстве, о том, как его мать потеряла его младшую сестру Нину, ворвавшись в подъезд и увидев девочку под прессом раздавившего ее лифта. Лифты в военное время были не кабинками с цельными дверьми, – двери были отдельно, и открыв их, можно было, задрав голову, увидеть, как на тебя сверху ползет коробка с длинными тросами, и главное было – вовремя отпрыгнуть или отойти заранее, до падения на тебя этой огромной коробки. Так и гнев человечий может внезапно пасть на человека, и не успеешь выйти из поля гнева – разобьет всю тебя дрессированная тяжелой жизнью волна негодования. Гибкость характера непременно должна вырабатываться, и чем раньше, тем лучше: психологическая гибкость в общении с людьми.
Нина играла с мячом у подъезда, громко ударяя ладошкой о стукающийся об асфальт мяч. Дверь в подъезд была открыта, и девочке – она была бы моей тетей, если бы выжила в ту войну, – нравилось слушать гул мяча, ударяющегося о пол, а в подъезде этот гул был слышнее. Войдя в подъезд за подпрыгивающим от подстегивающей ее ладошкой мячом, Нина не заметила камень на полу, и не отошла шажок в сторону, а мяч, попав на камень, отскочил. Так вместо того чтобы оказаться возле ладони девочки, мяч покатился к лифту, меняя красный цвет на зеленый, – и только желтая полоса, разделяющая цвета, мелькала и звала бежать за мячом вперед. Двери лифта были распахнуты, – кто – то из жителей подъезда, спустившись сверху, не закрыл за собой дверцы лифта, и вышел на улицу. Сам лифт громыхал где – то наверху, позванный помочь спустится к земле жителям верхних этажей. Мяч вкатился прямо в открытые двери и замер в ожидании дальнейшего сценария действий.
Пятилетняя Нина не могла предугадать опасности, подбежала к распахнутым дверям лифта и полезла за мячом, но зацепилась колготами за гвоздь, не отпустивший ее коленки. Лифт между тем с грохотом упал на бедную девочку, не успевшую даже напугаться. Напугался ее брат, мой папа, вбежав за сестрой Ниной в подъезд несколькими секундами позднее, а за папой вбежала и бабушка Елизавета Орефьевна. Шокированные внезапной смертью маленького любимого существа, Мать и сын секунду стояли, затем послышался резкий крик матери, приседающей от ужаса и осознания смерти ее ребенка – единственной дочери. Моему папе было тогда десять лет, он был ошеломлен произошедшей на его глазах смертью младшей сестры и криком безнадежности своей матери. Стал поднимать ее, пытался ей помочь, как мог. На крик в подъезд вбежали жители дома и прохожие, находящиеся неподалеку, во дворе. С верхних этажей уже спускались предлагающие помочь, люди. В то время оказание немедленной помощи было реальным, никто не прятался за дверьми своих квартир.
Эту смерть войне невозможно простить, и Нину всегда вспоминали в нашем доме, не теряя из памяти и другие военные воспоминания: голод, гашение фугасок, похоронки, страдания людей.
Переживания делают людей добрее, но не гаснет боль утрат.
Папа всегда стоял за меня стеной, защищая от травм и физических и душевных, потому что я напоминала всем родственникам и людям, знавшим нашу семью и ушедшую Нину, в облике пятилетней Нины из памяти люди находили схожесть черт лица с моими. Ее облик остался на фотографиях: девочка с большим бантом, немного смеющимися глазами и ямочкой на подбородке. Фотографию Нины бабушка берегла под стеклом в раме, как бесценную для ее сердца картину.
ВЗРОСЛЕНИЕ – ЭТО ТРУДВ годы моего взросления, чтобы я не оказалась под глубоким воздействием безобразной в своей алчности толпы, всегда пугающей главной их бедой – отсутствием денег, меня привлекали к занятиям английским и музыкой. Иногда мы с местной детворой устраивали экспедиции по вылову мелких монет из ручья, красотой которого приходили любоваться влюбленные и бросали в воду деньги, чтобы вернуться назад к месту, где они чувствовали себя счастливыми. Так же проводились походы вокруг дома с привалом, – смешно, но мы искали деньги, чтобы помочь родителям стать добрее друг к другу и к нам.
Позже, через десять лет, папа спасал меня из дурной кампании, приманившей меня своим хитрым сочувствием («Даже погулять некогда девчонке, всё время только учеба да учеба» – сетовала мама одной из девочек, уже пьющей вино в этой компании вместе с друзьями). Эта компания отличалась вольным поведением, грубостью, курением и тягой к спиртным напиткам, но я этого не знала, они просто поинтересовались, как я живу, и я рассказала, а они были внимательны и даже угостили меня конфетами с лимонадом. Два вечера я провела с ними, рассказывая о себе и слушая истории о них. С моей стороны весь интерес к ним был уже исчерпан.
Когда мои родители узнали от Марии Васильевны, подруги моей бабушки со стороны папы, Елизаветы Орефьевны, о том, с кем я общаюсь, были долгие объяснения. Всеми зоркими дворовыми бабусями моим родителям был предъявлены страшные опасения за мою судьбу, а также иск по отсутствию воспитания. Закончилось всё тем, что с моих родителей компания почти готовых бандитов потребовала выкуп за меня, и тогда «они от меня отстанут». Папа вытянул меня из их капкана, потеряв карьеру и работу, но он сумел объяснить мне, где мир, а где война, где грязь, а где золото, и что является наиболее ценным для человека, что необходимо знать личности с волей закаленной и крепкой, такой, что ни один враг не сможет одолеть. Бусинке, чтобы не смешаться с навозом, нужно иметь внутренний движок, толкающий ее к свету, – и человеку надо иметь внутри поплавок, способный обнаружить в нём течение благородных волн.
КНИЖНЫЙ ЧЕРВЬ И ЕГО ЛИЧИНКАПо ощущениям, полученным в детстве, я распознаю многие реальные признаки окружающего меня мира, к ним добавляются выводы из опыта общения с людьми, и происходят открытия. Вот я восхищалась умом одного товарища, его умением находиться поверх барьеров, – над людьми и их устремлениями и попытками, но увидев его не героем своей жизни, а его взаимодействиями с другими людьми, я поняла, в чем трагедия этой личности.
Это даже не трагедия для него самого, а скорее, трагедии происходят из его общения с людьми, желающими заиметь друга и помощника, положиться на его разум и положение в обществе, а получают кукиш и множество знаков вопроса. Книжный червь вгрызается в науку, перегрызая свои связи с миром людей, прогрызает брешь в душе человека, соприкасающегося с ним идеями или пространством бытия, и заполнят эту брешь своей слизью, пользуясь временем обращенного в его червивую религию. Главным постулатом червя служит беспрекословное подчинение его принципам, минуя свои желания, а возможности свои должны быть обращены исключительно на червивое самолюбие, дабы ублажать его всёзнайство, – всего на свете. Отблеск идеи червя ложится на все его деяния, о ком бы червь ни завел речь, все ниже его самого уровнем и не стоят внимания обгладываемого им субъекта. Дружба в самопожертвовании червю всего, что служит жизненной основой, почвой. А в дружбе важнее не то, насколько умен твой друг, а насколько он порядочен, не станет ли он глумиться с другими людьми над твоими проблемами или недостатками, обрушивая твои мечты в безнадежность.
Мое стремление стать умным человеком привело меня в объятия книжного червя. И никто не мог помочь определить, как сложатся обстоятельства, и тем более предугадать, кем я стану. Предполагалось, что жертвой червя и его начинкой, или вассалом, оседлавшем сущность всезнания и получающим постоянные победы от своей дружбы с книжным червем. Папа не был книжным червем, но он был скорее жертвой других червей, растаптывающих всё вокруг себя, а потому он беспокоился обо мне, стараясь найти для меня золотую середину, но не учитывая то, что я сама в состоянии для себя найти дорогу. Я росла, а в понимании своего отца, я оставалась маленькой девочкой, нуждающейся в его защите и руководстве. Оказалось, что самонадеянность юности стала единственной тропинкой к моему духовному росту. Книжного червя отбросило в сторону движение лопастей моих часовых стрелок, кружащих вокруг судьбы.
Червя отбросило, но его личинка крепко всосалась в мою жизнь, радостными глотками поглощая то, что не принадлежит ей: мое пространство жизни, мои силы, пытается выковырять из меня последнее, что держит меня на земле, приспособить для собственного существования, – устроить свою жизнь на платформе моей жизни. Личинка червя, как ловкий десантник, подлетает ко мне, спускает веревочную лестницу надо мной, быстро перебирая отростками, спускается по своей веревочной лестнице ко мне с целью очередного ограбления моей судьбы и моей жизни. Личинка считает, что она невидима, но я давно разгадала ее тактику действий, и не отвечаю на ее позывы к взаимодействию и не поддаюсь на ее уловки. Хитрая и увертливая, личинка книжного червя не носит предназначения обогащения знаниями, подобно прародителю, она четко знает свою цель, и лазерный прицел ее направлен на потребление и личный комфорт. Личинка взяла себе послушного робота в помощники, отпочковалась от него щитами бессмертия для себя и своего благоденствия, и вся ее жизнедеятельность состоит в придумывании планов очередного моего ограбления. Личинка изучает мои нравы плодотворно, предложила мне мирным путем оставить все свое, предоставив ей в безвременное владение, иногда подсылает своих разведчиков, – таких же десантников на судьбы своих создателей, яростных до потребления и завладения пространством.
Личинки знают цену комфорту, и так многообещающе ластятся улиточными своими присосками к корням древа жизни моей, что я изредка забывая о необходимости сохранять свою безопасность, но не потеряв окончательно бдительность, извлекаю для себя ценные уроки из их поведения. Но поскольку такие уроки могут стать решающим их пунктом действий, – я же не могу контролировать их присосочные интересы, – то приходится вовремя включать принятый ими устав держаться на расстоянии, во избежание возрастания конфликта и деления пространства на до и после извещения о делении на два государства.
Выглядит это, впрочем, вполне обыденно, вот диалог из общения с червем:
– Привет! Как дела?
– Хорошо. А у тебя?
– Да по-разному, но в целом неплохо.
– Чего делаешь?
– Живу. Ты о чем сейчас? О том, что я именно сейчас делаю, в этот момент, или что я делаю в творчестве? Или что я делаю с воспоминаниями о тебе?
– И то и другое. Приехать не могу, расскажи просто.
Вот вредный! Рассказывать ему о себе и своих делах! А с какой стати! Чем помочь хочет – так помог бы, а что так просто ковырять раны бытия!
Невозможность жить в одном пространстве дает права и способности: право нормального существования раздельно, способности к сопротивлению и личному развитию. Для личинки книжного червя этого достаточно, ибо ее паразитизм достиг необозримых пределов, так что держать режим самообороны – залог победы и биения под ветром флага личного существования, жизни, благоденствия и развития. Не ради борьбы с личинкой я живу, работаю и дышу.
Я эту личинку видела даже на экране узи-аппарата во время ее питания внутри меня, даже с ребенком под сердцем, я и не подозревала, какая карательница моих интересов вылупится из скорлупы моего отчаяния и погружения в науки. Личинка питалась и продолжает выпрастывать щупальца в мою сторону, по привычке надеясь на лазерный прицел своих намерений выжрать из меня жизнь, захватив мою коробочку для сна, сделав ее своей.
![](image3_631b842e9883900007639ab9_jpg.jpeg)
Глава 3. ЖИЗНЬ ДО ГАЛАКТИКИ ЛИЧИНОК
Когда человек выполнил свою сверхзадачу, когда он осознал, насколько велико его приобретение – спасенная его судьба, – то желание некоторой благодарности огораживает его забором под электрическими проводами. Этих проводов я и боялась, оттого и редко приходила к отцу, отдаваясь без остатка творчеству, – поэзия не отпускала меня, спасая всякий раз, когда на меня извне надвигались танки самолюбия жителей ближних цивилизаций. Выйти из творческого русла, спуститься на землю из поэтических грёз было немыслимо, – точнее даже было равнозначно смерти. В круг моего общения входили очень немногие люди, по существу единицы, все они и сами были из творческих кругов: среди них были поэты, художники, музыканты, композиторы, актеры.
Потом возникло желание часто встречаться с папой, чтобы рассказывать ему обо всем на свете, вместе пародировать неудачные моменты жизни. Чтобы выйти из лабиринта неудач, необходима была поддержка близкого человека, но таких встреч было всего три, и вскоре наступила его смерть, – сердце не выдержало перегрузок от длительного ожидания, краткости встреч и попыток сократить пространство до минимума в желании обретения общего пространства. Но это был бы абсурд: жить, удваивая друг друга, толкаясь аурами, и наступая на свои возможности, как на хвосты друг друга.
Я прихожу в мыслях к отцу, как ходили ученики Конфуция к учителю, и тайная сила мысли дает мне новые импульсы жизни, волны творческих сил. Как молитва учителя переходит к ученику и сохраняет его знания от сомнений в их достоверности, так и знания, данные мне папой, дают мне путеводную звезду на жизненном пути. И только страстная любовь к поэзии иногда ослепляет, и бросает к новым людям, которым нет никакого дела до меня и моих стихов. Этим несчастным нужно только денег и больше ничего для счастья. Деньги – их кумир и цель, их конёк, их капсулы для личинок моли, поглощающих способности к развитию. И это факт гнусности, оттого что их конёк бескрыл, – они покупают себе крылья вместе с билетом на самолет, что везёт их на курорт. Искусство же – не антракт между актами материального обогащения, это сама жизнь.
Мои заблуждения теперь я рассматриваю с улыбкой:
Чтобы киви получил крылья, надо как минимум, сделать ему операцию, – чтобы деньги перестали быть кумиром, нужен пилот, что высадит курортников на острове войны с целью показать их ожиревшим организмам, где она, правда жизни, их выхоленным телам – где настоящая зарядка, их сальным пробкам в ушах – где звуки о помощи.
Киви не нужны крылья, они живут бескрыло, питаются тем, что им дает природа, а не цивилизация, им не нужно небо для взлетов. Не деление пространства, а отдельные параллели существования и редкий экскурс, лучше всего дистанционный и экранный, для личной безопасности, состоящей в утрате времени – это надежный вариант дислокации.
![](image4_631b84a69883900007639aee_jpg.jpeg)
Танки, сделанные Владиком Макаровым, участвовали в выставке в Нижегородской библиотеке им. Бианки к 9 мая 2020 г. Открытие выставки танков и оружия Владика состоялось 3 мая.
ФРАГМЕНТЫ ВОЕННОГО ДЕТСТВА ОТЦАПамять иногда помогает расставить точки над и, понять, простить, напитать мудростью и выровнять свое отношение к временным трудностям.
Из рассказов папы о его военном и послевоенном детстве мне врезались в память еще несколько событий, кроме уже рассказанного эпизода с его трагически погибшей родной сестрой Ниной. Это история о сопротивлении смерти маленького мальчика, друга моего отца. Мите, так звали мальчика, осколком фашистского снаряда, брошенного на город с вражеского самолета во время бомбежки, порвало живот, и он бежал с папой в укрытие, своими руками зажимая рану. Забежали в подъезд крепкого дома, который не мог обрушиться при налете и новой бомбежке, сели на лестничной площадке. Митя сжимал руками живот, плача и тихо постанывая. Сидели на площадке и пережидали бомбежку, сотрясаясь от ударов вражеских бомб, разрушающих город Горький. Кровь спускалась струйкой из-под мальчика вниз по ступеням.
– Что, не проходит?
– Нет. Вова, посмотри, что там.
– Ты что, я же не врач. Митя, сейчас бы твоего папу сюда, он же хирург.
– Папа в госпитале, работает. К нему не пустят.
Митя, сжимая свои челюсти, выпускал воздух через зубы со звуком, выражая крайнее страдание от боли. Затихал на краткие мгновения, и снова стоны его оглашали гулкое пространство пустого подъезда. Люди все были в бомбоубежищах, а мальчики не успели добежать до разрыва бомбы.
– Что-то он набухает и шевелится как-будто, живот мой. Посмотри.
Митя разжал руки и медленно поднимал рубашку. Затем мальчики вместе расстегнули ремень, и это оказалось роковой ошибкой. Рана оказалась очень объемной – занимала большую часть живота Мити. Не успели мальчики зажать рану и затянуть живот ремнем, Митя закашлял, и под крики ужаса кишки из его живота полезли наружу.
– Вова, что это?
– Кишки твои, щас я их соберу, а папа твой потом зашьет тебе живот.
Восьмилетний Вова поднял выпавшую на пол из живота Мити кишку и вместе мальчики затолкали ее назад в окровавленный живот.
– Зажимай скорее руками, вот так. Зажимай и не разжимай больше, держи крепче. Эх, ремень порвался, а то бы им щас, затянули. Сиди и держи руками. Я буду тоже держать.
Вова снял с себя курточку и обвязал друга вдоль живота. Кровь не унималась, и Митя терял сознание, потом судорожно вздрагивал, конвульсии повторялись. Открывая глаза, шестилетний Митя понимал, что умирает. Вова как мог, старался помочь, облегчить страдания друга, пел ему, давал водички попить из найденной в подъезде фляжки, пытался даже рассказать сказку, но Митя на самом интересном моменте закрывал глаза, и сознание покидало бедного ребенка.
Шел сорок пятый год. Фашисты свирепствовали, бомбили города и грабили деревни. Митя умер в луже крови на лестничной площадке, а Вова надеялся, что друг только прикрыл глаза на время, пока он рассказывал смертельно раненному сказку о доброй лесной фее, нашептавшей Колобку вернуться домой к бабушке и дедушке, чтобы не попасться в лапы хитрой Лисе. Отец Мити в это время спасал жизни раненных людей, стоя у хирургического стола. Весть о гибели сына и обстоятельства его смерти покалечило его сознание, он вцепился в свои волосы, согнувшись пополам, и не мог отпустить рук от головы, пока лекарства не усмирили боль тяжелой утраты единственного сына, – и это после трагической кончины его жены.
Митю и Вову нашли на лестничной площадке люди, поднимающиеся домой по окончании бомбежки. Вначале увидели кровь, струйкой стекающую сверху.
– Сюда, сюда! – крикнул Вова. Услышав шаги. На помощь! Скорее! Митя заснул, он так несколько раз уже засыпал. Он ведь не умрет? – спрашивал Вова молчаливых людей, жителей подъезда, ставшего укрытием двум мальчикам.
– Он умер, Вова. Как вы оказались в этом подъезде?
– Мы не успели за всеми, споткнулись оба, Митя впереди, а я сзади него упал.
Волна рыданий поднялась до краев терпения, и слова уже ничего не значили, когда горячие струи, вытекая из глаз, более напоминали кровь, чем соленую воду. За эти сорок минут Вова, только год назад потерявший родную сестру Ниночку, повзрослел на двадцать лет, и уже глазами взрослого человека смотрел на мир.
А через неделю после страшной смерти маленького Мити, пришла Победа. Но и после войны отзвуки ее трагически напоминали о смерти. Танки военные стояли на улицах, дети играли в этих танках, забирались в них и продолжали «бомбить фашистов». Вместе с ребятами мой восьмилетний отец залез в танк, но тут раздался крик снаружи: детей звали обедать, и все выбрались, а папа выбирался последним. Уже вылез, вытащил ноги, но неожиданно люк танка упал на пальцы, – папа не успел убрать руку. Шоковое состояние длилось считанные секунды, кровь не шла, – организм был в шоке. Папа зажал свои оторванные люком пальцы с перломанными ровно костями, ладонью другой руки, и так пришел в санчасть. Пальцы висели на тонкой кожице.
Пришили пальцы, и они даже начали двигаться, – не потеряли своих основных функций. Это была первая встреча моего отца с хирургами. Эту историю папа рассказывал всем, кто приходил в наш дом. Было страшно и интересно: и про Ниночку, и про Митю, и про пальцы.
![](image5_631b85530270870007539a1c_jpg.jpeg)
Мне прививалось благородство.
Когда я родила своих детей, поняла, как дороги были уроки моего папы. ОТ сердца к сердцу, из уст в уста передается мудрость поколений, стойкость в борьбе, духовность.
Когда благородные волны принесут людей к мысли о спасении душ? В случае острой всеобщей опасности. Такой опасностью стала борьба с карантином. Нельзя выходить на улицу: везде вирус. Что значат вероломные мысли, даже те, что затаят уголок спасения?
Сейчас я думаю о своих детях, переношусь в их детство.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?