Текст книги "Зеркало социума. Стихи"

Объяснение в любви городу

 
Под медленную наглость листопада
Мир, обнажая чувства, веселеет
и плавно ускользает в нежный срам,
Становится разборчивей, смелее,
перебирает всем волос каскады
на Верхневолжской набережной.
Сам
 
 
кривляется в разубранных витринах,
перетекает в согнутые спины,
щекочет крылья зданий и оград.
Могила Новгорода виснет над боскетом.
Здесь мрут надежды юных интеллектов,
и ордена воруют у солдат
 
 
отечественной бойни. Признак скотства
эмблемами на лицах, как сиротство —
без мамы-чести и отца-ума.
 
 
Поэтому скребут бумагу дуры,
уйдя на пенсию по счастью. Всхлип натуры
тут соловеет якорем в кустах.
 
 
Чей поезд под откосом загорает,
чей теплоход на побережье рая,
чей самолет на проволоке свах
летит, маша, в заморские пределы?
а самокаты в стойке новоделов
раскат асфальта учиняют – и не ах.
 
 
Смердит автозавод горелым прахом
листвы и шкур непойманных. Собакам
дают обнюхать плащаницу, а затем,
содрав с небес пунктиры зодиаков,
продав их, покрывают когти лаком
и боты сушат, где пекут – в плите.
 
 
2005, 9 октября
 

«Отдыхая в ванне с жидким азотом…»

Карнавальный гротеск

 
Отдыхая в ванне с жидким азотом
главное не оказаться с майн готом,
а то, чего доброго, смертным потом
сотворим кого-то, зачем нам клон?
 
 
Лучше отбросим тапки у моря,
и не важна мысль о начатой ссоре,
зато у волны мы всегда в фаворе,
где мы, там и солнечный трон.
 
 
О… баба Нюра в шортах Версаче, —
Гойя рыдал бы от смеха, – задача —
кто на нее их надел?
Лживые рамки официоза —
крем от загара внушительной дозы —
прямо на зренье – предел.
 
 
Не надо трогать меня мизинцем —
шарик пушистый бежит по лицам
и по запястью – к плечам.
Тронь еще – утоплюсь в азоте,
дай еще посердиться при рвоте —
снова э…!всем смерчам!..
 
 
Я не хочу твоих комплиментов
ниже пупка —
вдоль волнистой ленты
океанический взрыв.
Это еще хорошо, что лето —
быстро сбегу – соскользну кометой
в смуглых небес миры.
 
 
2005, 10 октября
 

Дилемма

 
Блистающая легкость утра
березовым в окне застыла светом
и тянет хризантему на восток.
На спицах моего кабриолета
играют блики – солнечная пудра
схватила инистый березовый листок.
 
 
Нет, это лепесток окаменевшей страсти
и метафизики рисующий фломастер,
и полетевший смысл громады числ,
когда лжет календарь и предлагает… здрасьте…
ответить ультиматумом, надгрызть
карандашный ластик сверху всей проблемы,
войти лучом в круг атомной дилеммы,
принять Прокруста – радуйся, магистр!
 
 
А после, выйдя из обоймы мата,
наладить форму геометрий циферблата,
раскручивая стрелки вверх и вниз.
И пусть лишь вяло пискнет племя крыс —
Освободить навеки Понтия Пилата.
 
 
2005, 29 октября
 

Нежная сырость

Душа моя ведь осталась в этих пеленках,

и нежная сырость их застревает в сердце.

Ласковым шепотком одуванчик Алёнки

перемежает вихрь огневых сентенций.

Свет изнутри этих пленных залежей быстрых

на чистоту чистоту меняет азартно.

Внутренний ритм бытия, предлагая стандарты,

их отменяет на высоте регистра.

Горячей девочкой пробегаю по углям

на световую дорожку по вертикали.

И свет, зараженный любовью, становится смуглым,

а тонкие бабочки белые им обтекаемы.

2005, 8 октября

Ритмы двойного додекаэрона

Л.К.

 
Снедающая синева в глазах
И пальцы, ищущие флейту…
И мысль моя – на высших парусах…
Люблю опять. Вновь благодатный жар
Обрёл Петрополь. Вздох о море это, —
Там притушить поющие огни.
Ликует эхо. Бьют колокола…
 
 
…От порванной судьбы не жду совета.
Вновь меловая занавесь в глазах.
Прочти – порви – так выступит слеза, —
Кровь сердца, не кипящая смола —
Горчайший опыт этого вот света.
 

2005. 14—15.09

Посвящение немецкой поэтессе Нэлли Закс

 
Человеческое сердце, полное боли,
Знаешь все и видишь магнитом крови
Целый мир, молящий небо о помощи
От восхода солнца до гудрона полночи.
Реки крови перед глазами матери,
Ты – Мать Мира – со звездной парчовой скатерти
Сойди на землю, защити детей своих.
Нелли Закс, я вижу твой лик
высшей боли,
Дрожащий в ветрах материнский крик,
И рыдаю о судьбах мира сама поневоле.
 
 
2004, 26—30.10 Нижний Новгород
 

«Ночь плачущих детей, клейменных смертью…»

 
Ночь плачущих детей, клейменных смертью,
Мать заменили няньки – боль и голод —
Их руки угрожают – им не верьте —
Но в стенах – гнезда ужаса и холод.
 
 
Кормящий ужас вместо молока.
Вчера еще мать к вам луной склонялась
И навевала сон, светла, легка.
Румянцем кукла-неженка смеялась
И плюшевый зверек в руках плясал.
Сегодня – пустота вздувает парус,
Волос детишкам не причешет старость,
Лишь ветер смерти страшно приласкал.
 

Перевод стихотворения немецкой поэтессы,

Лауреата Нобелевской премии 1966 года Нэлли Закс

«Отойдите, проблемы, оставьте свои сожаленья…»

 
Отойдите, проблемы, оставьте свои сожаленья
уберите изнанку вещей – раскаленную доску.
Я на грани безвременья волнам внимаю,
в забвенье
пошловатой толпы грамотеев, хамья у киосков.
 
 
Ноздреватых снегов жадно дышат отверстые поры.
В полуденных кошмарах козырные карты раскройте —
бережёте тряпьё и тепло в обесточенных норах,
благодарности шлёте ворам при Священном Синоде.
 
 
Казуистика жизненных форм в допотопной машине
госстандартов, отринув навеки свободу сюжетов,
запрещая дыхание, двигает ноты режима,
оставляя зимой одну треть от обычного света.
 
 
И поэтому Сашечка Власов горюет, мой мальчик,
на морозе балконном свои создавая шедевры.
Беспредел совершенства живет в нём, и новый свет начат,
но внутри самой сущности мастера – остро по нервам.
 

2005,1 ноября

«Коммерчески надежный поцелуй…»

 
Коммерчески надежный поцелуй
На балюстрадах светоносных струй
В вечернем смоге новой иномарки
На грани честного предательства и марки
На уличный конверт отвисших ртов
Меня попробовал на прочность… —…
Разменивается на многоточья
Шальная пауза, неся молитвослов
Клубочной энергетикой своей.
Сердечный щебетун, придворный соловей
Перебирает в воздухе спирали
Радужных спектров. Замолчит едва ли.
Да я сама молчать ему не дам.
Колдует ночь, смывая боль и срам
чужих поступков с памяти моей.
Смородиновых глаз гиперборей
Прикосновением сметает все вопросы
Морали. Человеческая особь
Кривляется под магией зеркал,
На полуслове оглашая зал
Ночных деревьев.
Торжественных музык двойной язык
Блистает в помыслах об ужине, ночлеге,
Магических слияньях без экстаза
На островке, где крылья сушит фраза
Из глубины сознанья выпрастав побеги.
 

2005, 3.12

Пунктиры творчества

 
Утренние волны грачиного спора
приведут меня к идее абсолюта,
открывая взору островки позора,
продлевая мир душевного уюта.
 
 
«Золотая вилка» островом удачи
принесла двойное счастье жданной встречи.
Ветерок откосный чудом озадачил,
извлекая струны. Но приходит вечер.
 
 
Дверь в кафе «Буфет». Всегда гостеприимство,
радость узнаванья, тонкие страданья.
Отпуск за свой счет из муки материнства
сквозь больные грезы древнего преданья.
Пленный дух богемы на исходе темы.
 
 
В мыслях – Коктебель, волошинская дача…
Перламутр вечерний, длинный взгляд дочерний —
деловая струнка, словно с тыщи сдача, —
кредо полевое мышеватой черни.
Сон под впечатленьем невозможен, краток —
счастье стихотворства, колокол романа —
творческий мой дух до откровений падок,
не согнувших вертикали стана.
 
 
Утро всё решает на два такта выше:
Нижний Новгород с мечтами о Париже,
легкая стихия океана,
точки в главах философского романа.
 
 
2005, 10 октября
 

Надоевший сериал

Студеные колодцы – ветры осени

Спускаются на дно душ человеческих —

Там вымерзает хвоя в дикой просеке,

Затягивая раны или трещинки.

Свистящий вопль несет юлу над пропастью

Мини-торнадо в васильках движения —

Слезы небесной дно на пике жжения,

На перевертышах отпетой совести.

Гламурный шорох приторного рвения

Пустил гудок над паровозной техникой.

Какая сныть до поцелуя верная

Меня терзает и разменивает Мексикой?

2005, 23 октября

«Жену сажайте на златую цепь…»

 
Жену сажайте на златую цепь,
Чтоб не кусало самолюбие за спесь,
Чтоб атмосфера чище показалась.
Попробуй хвост её русалочий ты взвесь,
Но без ножа. Отелло в рай не влезть
Ни сквозь ушко, ни как иначе. Жалость.
 
 
Улыбку, вес и цену чешуи
Хранить необходимо, как нули
В конвое точек: по трое три раза.
Тогда и Троя и Эльзас – твои,
А Лотарингия – твоя как трижды три,
Как лунная понятливая фаза.
 
 
Цепь для жены должна быть не тонка
И не увесиста, не из мотка,
Чтоб сохранилась индивидуальность
Её (жены); чтоб накалив предел,
Весь жар ушёл бы в цепь, не в копья стрел,
Не в пушку. Оберег – ментальность.
 

Самозащита

 
Драмы и спектакли из уюта с «Виски»,
Лающие кашли говорящих клеток,
Ушки лабрадоров листьями повисли,
Плетки ливня хлещут анемию веток.
 
 
Всуе доказательства кидать – привычка,
Источать угрозы, стягивая ласты,
В челюсти обиды комкать электричку,
Плюнуть, ожидая в нише низшей касты,
 
 
Шваркнуть иногда сомнением улыбки,
Низлежащий коврик чувства простирая
Пред могучей тварью с тембром нежной скрипки,
Жрущей, ваша подлость, плод чужих страданий.
 
 
12 июня, 2004 Нижний Новгород
 

«Черепичное крошево дикой абстракции…»

Вадиму

 
Черепичное крошево дикой абстракции
созерцаю в пределах родимой редакции,
дрель буравит окрестность, как памятный сон.
Миловидное солнечное обстоятельство
раздвоило сознание, ваше сиятельство, —
я вхожу диаграммой в твой утренний стон.
 
 
Шелковистой натуры не зрят эти дворики.
Маскируюсь в кристалл, чтобы среды и вторники
не расплющили мозг насовсем.
Золотые коллеги шерстят аннотации.
Свой грядущий урон на полях… декорации
ощущают иные в блестяшках корон.
 
 
Не сойдя на фальцет, буря просит овации.
Мелкой штопкой дрожит блеск сатиры Горация,
отмерзает внутри «аэрон».
 
 
2005, 23 сентября
 

В царстве пираний

 
Пирании, пожравшие стерлядок,
на волжской гавани ныряют без оглядок,
желая голову оттяпать у кота —
он сладострастным взором ищет блики
в агонии зеркальности, великий
свой замысел лелея. Скукота.
 
 
Он думает о кошках и о блошках,
не программируя свой замысел сторожкий
в мозгу, проеденном учением о щах,
ему б в метро – проехаться со свистом,
наладить морду и сыграть бы Листа
и – в Сочи заповедного леща.
 
 
А он всё тешит ощущения пираний,
поводит усом на большом задании —
следить за поедом. Трепещут волны в такт.
Невыносимо это осязание,
как на задворках жизни вымирание,
не соблюдая этику и такт.
 
 
2005, 1 октября
 

«Унылые встречи в цветах городского вокзала…»

 
Унылые встречи в цветах городского вокзала
И дальше – до площади – медленный танец реки.
Зеркалит вода, излияния душ не пристало,
Бредём и молчим. Хорошо, что с одной хоть ноги.
 
 
Царапают когти дождя из вчерашних регалий:
Поэт-ясновидец. Уймите лесного кота.
Я в третьей столице смотрю на бомжей и фингалы
И, подлая, рыщет нехлыстанная срамота.
 
 
Ну, может, плевать, но, пожалуйста,
только не в Волгу.
По храмам скользящие взгляды, пятнашки моста.
Вот всё то, что есть у меня.
Покажите дорогу…
…Сыграть бы все это, как пьесу с живого листа.
 

2005, 17 сентября

Свадьба

 
Удушливая радость черни:
По центру – жуткая Трепандра,
А саблезубые скандашки
Лик заслонили мне дочерний.
 
 
Звериное ликует стадо
И дурь свою сосёт из плашки,
При этом радуясь победе
Над ими угнетённой пташкой.
 
 
2005, 15 сентября.
 

Ключ к небесам

«Терпения рискующая нить…»

 
Терпения рискующая нить
Всё водит маятник – предел однообразия.
И мы пытаемся друг с другом говорить,
Когда вопят запасы безобразия.
 
 
По варварски любовь обобществить
Мог только человек под лязг цивилизации.
Я не устану тишину молить —
Звучи, как музыка. Всё – бред и профанация,
 
 
Когда стихия чувства, как сосуд
Ваяет голых нас из дикой глины,
И неуклюже вырезает имя
На глубине души, как высший суд.
 
 
2005, август-сентябрь
 

«Скрипичной паутиной на решётке…»

 
Скрипичной паутиной на решётке
Цветок повис.
Мир сквозь него – мозаика, —
Здесь я и ты, и угол солнца чёткий,
И родниковый поцелуйчик старенький.
 
 
Когда колышет ветер позолоту
И медленный восторг чарует лица —
Частицы каменеют солью Лота
И неозвученный мираж в предел стремится.
 
 
Секундами бегущей диаграммы
Играет ветер в солнечной дорожке.
Оконные захлопывая рамы,
Пришёл сквозняк на цыпочках сторожкий.
 
 
2005, 21 сентября.
 

«Воздух насыщен прохладой и влагой…»

 
Воздух насыщен прохладой и влагой,
А любопытная травка вихрами
Смотрит из мокрого снега, из храма
Хрупкой структуры. Ложится бумага
Новым наитием, отражением
Детской души, – грифель пишет в ней замыслы
Цветом-пророчеством, цветом-решением,
Перебирая по веточкам заросли.
 
 
Влага туманного рукопожатия,
Так предвещающего вихри пламени,
Поступь огня, – в нём вскипит кровью каменной
Вечности свет из небесного кратера.
Чаша любовных напитков медовая
Брызжется взрывоопасным сокровищем.
Жизнь пресмыкающихся бредовая
Здесь отступает, как тьма горькой полночи.
 
 
2004, 1 октября.
 

Метаморфоза бабочки

 
Почуяв бархатные крылья,
Колебля воздух, наугад
Нащупать вздохов изобилье
И нежных импульсов каскад.
 
 
Приблизиться. Войти в лагуну,
В горячий шепот тайных фраз…
Но время плавно бросит в урну.
Ты, пешка, снова ищешь лаз
 
 
В просторы неба, в остров счастья.
Был мелкий прихвостень побед.
Был пьяный выбор самовластья.
Любовь была. Сгорел и след.
 
 
Лишь город выстуженных окон
С пустой надеждой на поток
Удачи. Стенок жёсткий кокон
И плача белого листок.
 
 
2005, 9 сентября.
 

Ключ к небесам

 
Обещанья памятные зримо
В мыслях тонким грифелем веду,
Сердце одинокое, палимо,
Поглощая прошлую беду,
Заглушая стержневые токи,
Мелодичный разветвляет шум —
Эйдос, преломляющий пороки,
Отвергает хаос.
Мятежу
свойственен спектаклевый этюдник.
Послезавтра – в будничный вертеп.
На два дня – свободы подлой судник —
И опять – под пепел, в липкий склеп.
Замертво упасть на дно колодца
Не даёт упругая стезя.
Только замерзающий ком солнца —
Колокол, а в нём – язык гвоздя.
2005, 17 сентября.
 

Синичья стайка

 
Синичья стайка в воздухе держит майку,
Плавный извив гимнастики невозможен —
Бережный миг снежного разлетайки
На волосок от ласки и от пирожных.
 
 
Меленький гнёт усекновенья взгляда,
Ловкие чары воздуха светски галантны —
Перемагничивают на себя вниманье
Злой чаровницы Музы, морской наяды.
 
 
Листья выбрасывают на снег банты
и фанты
 
 
Пластикой лебединой вне пониманья.
Мягким кормящим утром о тайной встрече
Медитативная мысль рисовала сказку.
Только снежок нежно саднит и перчит,
В сердце отверстом кровь ходит лигой с опаской.
 

Амальгама

 
Синичий щебет, ласковый дурман.
Туманная нависла амальгама,
И в хрустале изящного стакана
Кладут предел в пространство дерева.
 
 
На изумруде – лиственный обман
И трансмутация палитры. Слепки правды.
Осколышки любви в пунктирах карты
Сошлись в созвездие на спектре новых стран.
 
 
Бредовый вопль разъезженных дорог,
Кусая слух, заставит всё ж подняться
И побрести на паутинных пяльцах
немого кукловода
в пенный смог
И мыло зарабатыванья.
День
Течёт в часах песочных на платформу
ночных экскурсий
в соляные формы
отплаканных сюжетов,
прямо в тень.
 

2005, 23 сентября

«Крестики-нолики, кладбище – дворики…»

 
Крестики-нолики, кладбище – дворики,
Экологичный маршрут.
Браво, правители, людомучители,
Ждите себе страшный суд.
 
 
Сыт людомором, ферзёк потешается
Над балаганом своим.
Клоуны нищие, жизни не взыщете,
День пустотою палим.
 
 
Лунной медяшкой в трамвайное месиво
Падает в падаль и жизнь,
За подаяньем сквозь месиво плесени
Льнут караваны отчизн.
 
 
Очередь, очередь – жизнь коридорная, —
Сыплются глазки в песок.
Предкабинетная, пленно-покорная,
Тянется как волосок.
 
 
2005, 17.12
 

«Пиратский век. Пиратские сердца…»

«Верблюды

кругом верблюды

мой микроавтобус заблудился…»

Мишель Уэльбек

 
Пиратский век. Пиратские сердца
Грабеж в законе. Скорлупа яйца
Ценнее содержимого. О, мышка,
Властительница коврика лица,
Мы переплюнули и деда, и отца
В стремленье хапнуть сладкие коврижки!
 

Диатриба ворам

 
Скопленья вулканических натур,
Где пар культуры тормозит на циферблате,
По дну скребут когтями – их гламур
Мурлычет в списке подлецовых братьев.
 
 
Отряды пресмыкающихся здесь
С каннибалической улыбкой динозавров
Историю рисуют в кущах лавров:
Оссоцилограф клинит в слове «есть»
В значенье потреблять и в слове «мать».
 
 
Но роза сердца будет расцветать,
Как бы плевки ни доставали метко.
Теперь и мелочных проблем виньетка
Цепляет коготком за благодать,
 
 
Пытается свой стыд легко догнать,
Но выпустив птенца души, на клетку
Ложится орденом лукавого смиренья
С единой волей нищих обирать,
Держа осанку до самозабвенья.
 
 
2005, 25—26 ноября
 

Паучок

 
Блеск паутины в мимике лица,
готовность нацепить лапшевных обещаний,
а перед важным делом, как пред чаем —
иллюзий щедрости аттракцион слепца
 
 
под нежным слоем синтетических белил.
Но белизной не спрячешь откровенной грязи
собачьей шкуры, сбитой на Кавказе
с крюка стенного при победе сил.
 

Дань памяти Альбера Камю

 
…Лошади, бегущие по кругу,
мечущийся раб в кабине лифта,
бизнесмен, снимающий прислугу,
крик, распластанный в горниле, – миф, да?!
 
 
Всё горит в кипящем тигле мира,
рушится и обретает форму,
вешается вновь по стенкам тира
и под выстрелами рухнет в горны.
 
 
Всё горит и пробуждает спящих,
пробуждает к жизни среди сора,
стыдно лечь в огромный черный ящик,
спрятаться от страха и позора…
 

(из моей поэмы «Цирк», написанной в 1995 году)

Кристаллизация чувства

 
Милых снегов тайное совершенство
Дарит избытки ливневых вертикалей —
Пудра и нежность пьяные шарят хлопья
В воздухе, где оставлено нам блаженство.
 
 
Сладким самозабвеньем одарят копья
Хитрых Амуров – дно и нутро достали.
Жарко плавильня дышит на жидкой стали
В чаше кармических битв на земном развале.
 
 
Пламенно ждётся ей, чтоб её взорвали
Божьи коровки вылетом по небесным
Важным делам, крыльями щекотнув мне
Щеку и сердце – стрелкой войдя, как туфли
 
 
В мокрый песок на морском побережном пляже,
Если морская соль внутрь кристаллом ляжет
И побредёт в водном своем вояже
В арку мечты,
К линии доброты.
 

Покупайте мандарины, господа!

 
Оранжевые горы мандаринов —
И все мои! Свежак. Мечта поэта.
Мой паланкин, застиранный снегами,
Дождями, любопытством полусвета
 
 
Просушен. Пламя внутрь вошло неслышно —
Невольно соскользнуло с аромата, —
Доволен дольный шарик, мой малышка,
Вбежал и выбежал из циферблата.
 
 
И нежным звоном удивляли стрелки,
Перемагниченные в узкий ромбик.
Вокруг ствола спиралью скачут белки,
Но в ступоре своем запаян зомби, —
 
 
Сойди с металла и поешь сметаны
Снегов, ты не мудрее, чем Лукреций.
Звезда с подковы зодиаком стала,
А мандарины – звездопадом Греции.
 

«Небесные цветы выпрастывают крылья…»

 
Небесные цветы выпрастывают крылья
Как эта боль нежна и длиться ей не час,
Хоть ласковый свой жар глаза скорее скрыли,
Когда риск встретиться настиг.
Зажглась свеча
 
 
Священнодействия любви отчаянной,
И заработали песочные часы.
На Стрелке пароходики причалили
На краешке восторженной слезы.
 

2005, 17 июня Анапа – 10 сентября Нижний Новгород

Кораблик осени

 
Кораблик осени плывет неторопливо —
на волжской пристани седой стоит младенец —
гарем из жён молчит – куда он денется
от вазы золотой с цветами сливы.
 
 
А он для счастья приоткрыт, гостеприимен,
роняя в ноги тонкие заколки, —
Мюнхгаузен под клятвой треуголки,
обожествляющий стиховных слёз проливы.
 
 
Что до того – всё после и неправда:
Жевали мюсли, молоко пивали,
слезами поливали мой розариум
и Ниночку Искренко вспоминали.
 
 
Типаж не из коллекции, Миранда,
по стенам краски ливнями сигала.
Аркаши уже не было Сигала,
не юморилось без его аркана.
 
 
Ну вот и всё. И холодок в затылок.
Снежистый ком прижился в сердце сладко,
и в анекдоты превращаются загадки,
всё уже было, кануло, забыло.
 

Карнавальный гротеск

Заботливый супруг

 
Любовь на зрителя – позорное враньё.
В слащавой нежности, тлетворной и упорной,
Растлительный спектакль в застеночно-каморной
Гримерке жизнедействия вдвоем.
 
 
Молчит коллегиальный орган. Прав,
Как двести мумий жриц, непререкаем,
Из ноосферы вылетел трамваем,
На раз-два-три сменив мишень потрав.
 
 
Не весельчак, но истинный смельчак,
Царапается гвоздиком сомнений, —
Сам лгун – и на ключе недоумений
С брелком игривой фальши не зачах.
 
 
В опочивальне зорок и остёр,
Готов удавку верности проверить
И затянуть. Заботы хищной двери
Квадратом над объектами простер.
 

2005, 11.12

H₂SO₄

 
Мензурку серной кислоты,
В которой ты держал цветы,
Перевернешь – песок летит.
Иссохшей ненависти вид
Мозг сифилитика дробит.
 
 
Культуру ненависти ёж
Преподает – всем невтерпёжь,
Когда закончит обливать,
Марать позором свою мать.
 
 
А он, как истинный пластрон,
Стыд смыть находит ацетон
И долго ищет, что продать,
Когда нутро продал раз пять.
 
 
2005, 23 ноября
 

Сувенир сюжета

Сгорел мой урожай любовных грез, выравнивая пеплом почву,

Немедленные тянут облака уйти за край, где яркий свет и ночью.

Воинственно распаханный курьез доламывает лишние игрушки,

Хоронит их под пеплом.

В грязи, где попрана любовь, Джульетты,

Лауры – погибшие старушки —

В базарной затхлости скучны и незаметны —

Дрель недовольств походная с собой —

Не попадись под наконечник.

И был ли в сушняке восторга зной?

Была ли радость жизни и беспечность?

Бананы для ушей, сосулька под язык,

Сон прицепляется, царапает заколкой

Публичный череп —

Жалкой смерти лик —

За преданность закопанная юность. Харона берег.

Теперь французской шелковой футболкой

Полы намоет, изорвав рецепт

От старости там, где надежды нет

На луч под дверью.

Копеечный квартет из комара

И мухи

Накапает морской воды – хоть полведра.

Сивухи

Не просит и не будет никогда.

Поэтому состарилась одна

С иконами ведя беседы спешно,

Успеть желая, но уже – куда?

Пожрали молодость надежда и хандра

несбывшихся надежд.

Непыльный сувенир сюжета в мирный скрежет.

 
2005, 4.12