Читать книгу "Уцелеют одни поцелуи. Три поэмы"

Елена Янушевская
Уцелеют одни поцелуи. Три поэмы

© Елена Янушевская, 2024

От меня уцелеют только мои поцелуи.

(Из книги «Вторая любовь»)

Эрогенная зона

I

 
Откуда взялся летний день?
Да разве на земной орбите
был зачат наш последний день?
День, подведенный синей тенью,
день, оттененный рыжим солнцем,
чье соло в небе согревает соленый жизни океан.
 
 
– Шум крон остывших? Рокот моря?
Как мы посмели не заметить
над речкой – нимб, над речью – солнце
и высший путь к нему – не глядя?
По ноте утренней прохлады
звезда распята на кресте…
 
 
Итак, был день. (Начнем сначала.)
Где тьма есть тьма и оседает
комками туши на ресницах,
беззвучно по небу плыла
цыганка-туча: так привычно
день теням уступил пространство
снаружи и до слез внутри.
 
 
Мир – книжица.
Мир – долгий всполох.
 
 
Мой крест, мой компас
в мире – память,
созревшая благодаря
забытой ране… На ветру
сквозь рану
протекает
время.
 

II

 
И все-таки был день, был день,
а значит, золотые ночи
или хотя бы вечера,
прожитые по партитуре:
смесь детскости и кока-колы —
на палец намотала локон —
триолями – lamento рук —
на клавишах, потом на грифе,
на рифах… на плечах и даже…
Стекло бывает затененным,
а признаются – прямо в лоб.
По стеклам – звуки:
                льется
                     небо.
 
 
И
хлещет на площади
лунная музыка,
в лужах купаются
ландыши, лютики,
лилии… плещется
свет и безбрежное
в полостях тел,
вновь одетых, сияющих…
Ночью не спят —
ночью ласками молятся:
на алтарях —
облака и крапива.
Ноченькой-ночью.
А днем?
 
 
Это случается!
 
 
Вот ты до одури хочешь пломбир,
дышишь сиренью – и что с этим делать?
Детский инстинкт – испытать невозможное
и убежать от отчаянья в юность:
днем набирается номер, и длятся
гудки в проводах, но не вымолить голос,
а люди, не думая, думают «шкоды!»
и шлепают штампиком ветхое «грех».
 

III

Теряя Другого, ты выходишь из себя на поиски.

А навстречу тебе идет твое «Я». Идет, идет, вихляет узкими бедрами… Ты не привыкла к безмолвию, но монолог – это то же молчание. И вот возникает связь, избавить тебя от которой уже не получится. Когда возник дуализм «Я» и «Я» (бывшее «Ты»), такие события неизбежны. Они порождают потребность в чем-то ином. В третьем – по отношению к тебе и «Я» в состоянии тет-а-тет.

 
Зачем мне ум,
когда я без
тебя?
Но кто ты?
 

IV

Из девичьего блокнота:

«Больше я тебя не желаю.

Ты нажимаешь на циферки, произносишь в трубу монолог и – ах! – выдаешь свое имя. Ты уверен, что дамочка натурально писает от восторга.

Ты – несостоятельный тип! Единственный орган, который делает человека мужчиной, – это, представь себе, головной мозг. Интеллект – моя эрогенная зона.

О, нападение – лучшая оборона! Вы оскалились: „Это фригидность!“ Тьфу! Неужели кто-то из вас воображает, что явись он мне… да хоть… Да хоть с нефтевышкой в кармане – я мигом метнусь в тубзик переменить бельишко!

Хотя, пожалуй, бывает, вы возбуждаете во мне чувство – когда затыкаете уши, чтобы не слышать крик в своем темном подъезде.

Это чувство – гадливость».

V

А кульминации, как того требует драматургия, нет.

Жизнь – это жизнь. Живя, мы поднимаемся до высоты нуля.

Те же, кто не думает о смерти, неполноценны.

Да, «жизнелюбы», это про вас. Эффективные.

Позитивные. Подкачанные везде.

Будьте любезны, купите мне по цене хороших презиков способность «не замечать плохое».

VI

Это необъяснимо, когда тебе нравятся мачо с лингвистическими наклонностями. Но почему-то мы никогда не любим тех, кто нам нравится. Мы любим тех, кто нас возмущает, и стараемся поглотить их, упуская из вида, что этим делаем частью себя. А значит, и сами становимся тем, что нас возмущает.

Нет, я не против: да пусть они курят! Даже если Минздрав предупреждает.

Жаль, у меня нет времени, чтобы замутить вакханалию. Чтобы забрызгать ваши ослепительно белые скатерти гелевыми чернилами и мартини! Я ведь эстет, и мне трудно найти соучастников.

Так что отложим вакханалию до лучших времен, когда с лица Земли исчезнут, как мамонты, крепкие репами пошляки. А так как этого никогда не случится, да здравствует культ наслаждения! Да здравствует аскетизм!

И все-таки он красив…

VII

 
Кто выдумал одно мгновенье?!
Секунду – с ветки лепесток,
ворвавшийся в окно под утро?!
Занозу – в сердце, жало – в плоть!
мгновенье… Мы в нем непреложны!
В нем Данте встретил Беатриче.
«Весну» увидел Боттичелли.
Но потерял любовь Ван Гог.
 
 
Твоя улыбка – стих Верлена,
а злость – Токката ре минор.
Ты – мной измученный, несмелый…
Мгновенье!
Этот мир устроен,
чтоб мускул на твоем запястье
напрягся на моих глазах,
и вспухла голубая жилка,
и вскачь помчался к черту пульс,
чтоб онемел язык и небо
качнулось, поплыла земля…
Одно случайное движенье,
которое он повторяет
автоматически, свободно —
в карманы брюк вправляет руки.
 
 
А эти женщины мечтали
оставить долгий привкус лета,
след от помады, запах пудры,
духов, какао, сигарет —
поцеловать твое запястье?!
Я отступаю. Слышишь хруст?
И – вот оно! Мой птенчик – сердце.
Весь Млечный путь летит – к нему!
Мгновение —
и, стиснув зубы,
я не касаюсь
твоей щеки
и ухожу.
 

VIII

По кровотоку – молекулы адреналина. Поздняя осень заглядывает в зрачки, расширенные от ужаса. Предательски стучат каблуки, но так хочется: пусть никто не услышит! Их знание украдет у меня торжество – ощущение тайны, а это – вкус недоступного счастья, в поволоке табачного дыма, с тонким запахом облепихи… Он всегда выдает тебя, когда ты работаешь в ночь. Я никогда не говорила об этом. А знаешь ли ты, что я уношу его в обыденность заспанной кухни?

Поцелуй – росинка на бархате ночи. О прибрежные камни ударяются воды, а роща слушает плеск, набегающий на стены многоэтажек. Твой голос. Почему он спокойный? От этого больно.

Но все равно!

Небо врывается в нас, от кислорода голова идет кругом. Где же все это происходит? На острие терпкого запаха старой замши? Равновесие потеряно навсегда.

За сомкнутыми веками неистово пляшут искры. Кружатся, кружатся, кружатся – и так даже страшно. И вот я кричу:

– Не надо!

Над головой все колышется. Все качается и куда-то плывет. Гул деревьев, наше дыхание. Что обжигает? Строптивое растение подо мной? Твои руки?

Поцелуй, прикосновенье пальцев – замкнутое движение: лоб – скула – подбородок – жесткие губы. Горячая пульсация на висках, холодных веках, мое сокровенное – под подбородком, немного левее – мягкая впадина.

Тело не лжет, не умеет.

Еще! Чтоб с ужасом и блаженством я увидела в отражении зеркала следы на губах. Темные, почти до крови.

Еще! Пусть на волю вырвется крик: я люблю тебя! Люблю, когда смотришь в сторону, куришь взатяг, и говоришь с чужими, и думаешь не обо мне.

Еще! До боли – до беспамятства.

Пожалуй, на долгую память.

 
Бывают дни, но только ночи
порой пылают ярче дня:
сквозь вертикали – солнце, солнце,
углями обрисован свет.
И вход открыт – не увернешься,
так вовлекает, как слиянье
до ужаса с губами губ.
Такое солнце не погаснет,
оно в зените блещет, плещет.
Мол, город был, у речки – роща,
и те, назначенные к речи,
переходящей время вброд,
но тень им выбрала дорогу…
Куда ж дорожка завела?!
На пекле горячи надежды,
а сладкое казалось дрянью —
пломбир расплавился, «Фили».
Сирень благоухала небом,
глубоким, темно-голубым.
 

Апрель 2000–2016 гг., Москва – Пушкино

Ария Дидоны

No trouble, no trouble in thy breast!

 
– Мне это все равно,
клянусь,
без оговорок,
что на смерть – я,
а ты —
остался невредим.
Свет щедро сеет свет,
а морок – только морок,
но, вопреки тебе,
любимый, ты любим.
Их сорок сороков,
а может, триста сорок —
тех снов, в которых мы,
как было, говорим.
 

* * *

Представьте себе полотно мировой истории. Одна катастрофа значит больше многих побед. Для каждого и для всей земли. Вот и смерть Дидоны – обогатила людей, не так ли?

Эней же – ведом. Эней – игрушка в руках Высших Сил. В Карфаген его – занесло, не по своей воле он вышел на берег.

Могла ли Дидона не влюбиться в Энея? Или хотя бы не так – не смертельно? Мог ли Эней не поддаться царице? А увезти ее – мог?

Смог бы поплыть против ветра? Изменить – мир, а не историю?

* * *

 
Так было или – мне казалось?
Что голос твой полынью пах?
И мед, и горечь, эка малость,
в еще непонятых словах…
 
 
Матрас мы положили на пол.
Общага вслушивалась: «Джаз»!
И мерно кран водою капал,
уже оплакивая нас.
 

* * *

Крупное полотно: женщина, в облаке ниспадающих до колен рыжеватых волос. Не выступающая из глубины пространства, а как будто возникающая из темноты, переходящей в мандариновый свет. В то же время она трагична. В глазах ее стоят слезы… В общем, она не похожа ни на одну из «Обнаженных», известных миру. Возникший в моей фантазии образ мог бы стать удачей большого художника. Он знает: чувственность не обнажается. Ее лучший наряд – тайна, когда ночью горят свечи, отбрасывая блики на гладкую женскую кожу.

Так что же мне хотел сказать живописец, которого никогда не было?

Несбывшееся – мечте. Сбывшееся – памяти. Сродняет – чувство, что порознь мы навсегда – калеки.

* * *

 
Бездонна, темнота… А тот, кого люблю я,
со смертью завершит объятий липкий тур?
Нет! Ландышами будут наши поцелуи,
порхавшие, звучавшие, он помнит, в ночь былую —
без имени, без памяти, без правил, без купюр,
всходить из года в год, чтоб их срывал Амур.
 

* * *

 
Лежа на двуспальной кровати и уставившись в потолок:
 
 
– Вся жизнь – воспоминание о том, что будет в конце.
 
 
Бывают мысли: как выстрел в упор.
 

* * *

 
Все ярче пламя новенькой свечи,
не знающей обид, не видевшей – печали,
и точно в радужку – прицельные лучи:
как облака несли, кружили нас, качали,
меня с тобой, я с ней не стану обсуждать…
Разумней всех ученых искра золотая.
Бег времени никто не в силах обуздать,
оно своих детей по атому глотает,
и пламя говорит спокойно, не грубя,
что надо выбирать, кто любит, не губя.
 

* * *

Отчего умирает Дидона? Нет ничего проще, чем убить себя, когда невозможно избавиться от своей ненужности. Дидона в этом не уникальна. Но есть в ее истории и то, что не вмещается в фабулу с вероломством в финале. Эней не охладел к Дидоне. Он оставляет ее, чтобы вернуться в море: мы всегда выбираем себя, а не из нескольких вариантов.

Сила Энея – в потере, оставшейся длиться в нем на высоте ноты «соль». Нужно представить ее как мелодию, эту историю. Вот она почти достигает доминантного звука, застывает в усилии, но не переливается через край. Мы не слышим разрешение в доминанту. Также многозначен Орфей, будто нарочно обернувшийся и взглянувший на Эвридику. Чтобы томиться – вечно? Но с Орфеем все ясно. А с Энеем – не все. Орфей будет истончаться и петь. А Эней, он уплыл от Дидоны. И остался с ней навсегда. Так история изобрела то, что в человеке сильнее судьбы: его душевную тайну. Над ней человек не властен, куда бы не уносил его парус или экспресс.

* * *

 
Пустое место – мать сердечных драм.
Уходишь ты, а я судьбе покорна,
но заполняет свет пространство по утрам,
чтоб созерцала смерть с пакетиком поп-корна,
не понимая нас: о, сколько их, таких,
ушедших без следа, уже непоправимо…
Отсутствие посеяно и порождает стих:
ты здесь, со мной, ты мой – мне шепчут херувимы.
 

* * *

 
Образ на кинопленке оттеняют раскаты бешеных волн.
Бледность. Красное платье. Черные волосы. Дивное меццо.
 
 
Меццо и море.
 
 
Постоянное непостоянство.
Белковый бульон. Из боли рванула на взлет
планетарная жизнь.
 
 
Единство всех чувствующих. И всех хладнокровных
чудовищ.
Тухлая рыба, душок.
Море – морщится:
 
 
– А могла ли Дидона сочинять для Энея стихи?
Что говорит нам об этом Вергилий?
 
 
Пусть она пишет.
 

* * *

 
Я прибавляю шаг, почти бегу, а там,
тяжеловат, огнями оттенен,
по генам близкий пашням и страстям,
уходит в море черный небосклон.
 
 
За годы наших каверзных невстреч
твой образ стал во мне неровен, тих,
и я хочу его таким сберечь:
пятно любое, незаметный штрих…
 

* * *

 
Игристое вино апреля.
А ты забыл меня, забыл! —
когда свои святые трели
выводят птицы что есть сил.
 
 
И все ж достаточно для счастья
купить у бабки первоцвет —
мимозой на вопрос отчасти
ниспосылается ответ…
 
 
Остывший чай, стихи Мачадо,
и рыхлая, как спелый плод,
прохладный запах авокадо
Луна в окно на кухне льет.
 
 
Цветок – великая подмога.
Не позвоню! Бросает в дрожь…
Луч на сетчатке – понемногу
растает мрак, и ты придешь.
 

* * *

Боль парадоксальным образом способна преумножить счастье: если его не делить, как пирог, на всех. На всех его все равно не хватает. Так и задумано. И потом, сытый еще равнодушней сильного. Но есть и те, кто знают, что должно быть и, главное, может быть по-другому. Надо просто идти. Делать. Жить. Отсюда – забота о живом, не знающая границ.

* * *

 
«Когда ты ее убьешь —
когда ты уйдешь совсем,
еще не созреет рожь
под небом июльским тем…
Потом под конец среды
мой силуэт в окне
заметив, как можешь ты,
улыбайся, убийца, мне!».
 

* * *

Я дописываю страницу. Муж читает ее, стоя у меня за спиной. Он говорит: любовь не единственный смысл жизни. Чтобы уколоть меня – женщину, которая отвлекается от его персоны? Или чтобы спасти Дидону?

Спустя час он прочитает на экране смартфона: «Иногда кажется, что ужас делает человека сильнее. Но в точке боли человека – уже нет. Только энергия. Напряжение. А потом стих – проходящий, как ток, сквозь пространство».

* * *

 
Так кто меня простит?
                Осудит, покарает?
Да, сердца твоего
             подслушивая стук,
Я думаю, что даже
             три Господних рая
Мне не заменят этот
              потаенный звук!…
Как мертвая вода
            из ритуальной чаши,
Давно погасший свет
              по комнате разлит,
И оживает в нем
             тот вечер, глупый, страшный,
И безутешный смех
               звучит, звучит, звучит…
 

* * *

Женщина! Для тебя пульсирует моя мысль: я зажигаю маяк. Ты понимаешь, что значат эти слова: обольщать без лжи и быть свободной без равнодушия?

* * *

 
Взгляд синих глаз бывает тем ясней,
чем глубже век бессонных чернота…
Забудь. И все-таки! Молись о ней —
которой ты признался, что не та.
Ее тоска – прочнее, чем гранит —
тебя звала… Но ты ушел, и что ж?
Ступеней камень летопись хранит,
которой и при свете не прочтешь.
 

* * *

Жить в скрещенье лучей. Делать что хочешь. На самой вершине. Там, где можно с утра и до самой ночи сочинять и петь арии. Там, где сквозь голову плывут, плывут, плывут, плывут… облака. Знают ли там, что значит костенеть и скукоживаться?

Понимание – укрепляет.

Слепота сердца – гибель.

Страдание – зачем?

Да, да, нам здесь ничего не обещано…

* * *

 
Поникло тело, мозг изнемогал,
квартира в душный полдень задыхалась —
я поняла, вполне, ты не солгал,
но ничего по сути не менялось.
 
 
В дворовой, чуть охрипшей, пустоте
листва акаций тускло зеленела,
и вдруг – струна, на должной высоте,
живым, желанным голосом запела.
 
 
Триоль, каденция… «Прости меня!»
Слегка с тоской, немного – с нетерпеньем…
Как будто знак в самом зените дня:
жить после нас для нас – штрафная пеня.
 

* * *

О чем думается, когда отрываешь взгляд от книги и смотришь сверху на море листвы под балконом?

Все, что было со мной, не пройдет.

Восток тем временем перетекает на запад…

* * *

 
Конец апреля.
Безымянный гений
рисует в красках
карусель весны:
бум гормональный,
натуралы, геи
и что возможно счастье
в целом без вины…
 
 
Церквушка, ветерок,
блестят на солнце крыши —
подайте смысл и хлеб
процессии людской!
И проникает с пением,
ни для кого не лишний,
в надземное пространство
неземной покой.
 

* * *

Дидона смотрит – по временам не в даль, где еще, может быть, виднеется убегающий от нее парус. Она смотрит так, как будто взглядом проницает толщу воды. Она смотрит вглубь. Следы предателя всегда ведут нас к границе веры в себя.

* * *

 
Молили ландыши: дыши! —
и гибли в кружке из фаянса.
Застыло время, будто в трансе,
а равнодушное пространство
благоухало маслом ши…
 
 
Простить весне непостоянство?!
Подумай, мошка, не спеши!
 

* * *

Думаю, стоит подправить известную мысль. Личность измеряется не только страданием, которое она способна вынести. Но и тем, которое она склонна воображать.

* * *

 
Штиль полный, в памяти былое ожило.
И вдруг вода у ног кому-то прошептала:
«И я хочу, пусть будет каждому светло!»,
черешней и вином волна благоухала.
Фальшиво пел курзал ламбаду за спиной,
позолотили фары линию залива,
Представшая в тот миг отчаянно земной,
жизнь ширилась и шла, легко, неторопливо.
 

* * *

Иногда все, что остается, – лечь в землю.

      Но Дидоне дано еще и предвидеть. Наступит

минута – оазис высохнет в жизни того, на чьей стороне

были боги.

       И это – к лучшему.

* * *

 
– Вся метафизика осенних тусклых дней
с распада запахом и светом, как в начале
весны, лишь в том, чтобы кричать на самом дне
отчаянья, куда и я, слабак, отчалил.
В озябший парк войти – что, что же, как там-там,
колотится в груди? – прошедшее малюя,
все искупить – прильнуть к заплаканным стволам…
А ветер, идиот, выводит:
– Аллилуйя!
 

В кульминации

Sous le pont Mirabeau coule la Seine[1]1
  Под мостом Мирабо тихо Сена течет… (Пер. М. Кудинова)


[Закрыть].

Apollinaire.

Встреча

 
В старом северном городе над Невой
в рамках стылых оград – в миражах на Неве
где близок верлибр с исколотой звездами
си-невой
подмешан к утренней
розовой
си-неве
 
 
где тяжелая цвета ртути проходит вода
под арки мостов
и время течет без конца под мосты
и мосты – сквозь пальцы его…
но взошла звезда
и ангелы нас хранят
не покидая свои посты
 
 
Там где Спас – на крови и не выживает Жизель
картинно падает от не —
выносимых чувств
вьется в свете прожектора сине-сине-окая гжель
и ручьем утекает… И пусть, и пусть…
 
 
Там долго брели они только б увидеть Дворцовый мост
и были рады грязным белым столикам в ряд
и подставить лицо под ветер – дул шершавый норд-ост
и воде на гранит ползущей внизу их дуэт был рад
 
 
там
обмануты кем-то
(не скрещением судеб, стыковкой – полов)
(на другом берегу громоздился эпический Эрмитаж)
они взяли шашлык – и онемел плейбой
когда выдала дама
про живопись
про эпатаж
 
 
там
под пологом неба под тяжестью атмосфер
воздух над миром беззвучно плывет и столько уже
проплыл!
каждый ищет приют у реки
почти Агасфер
 
 
жить иначе в наш век
не хватает живущим
сил
 

С книгой

 
Говорю себе: тлен —
этот плен
разобщений
прелюдий-измен
в клетке грудной гудит —
ничего не прошу взамен —
 
 
логоса голос со дна прочитанной тьмы томов
в Питере ночь будоражит
как свет гениальных умов
туман застилает с рекламой щи-ты
слышу мотор за окном… не ты…
две буквы две цифры страница пятьдесят три:
Верлен… Элюар… четвертый Поль – Валери…
явился в блеске Сатурна – вспыхнул синий неон
мигнула склянка – виски – стакан как стакан огранен
 
 
тебя не отравит с привкусом алко– слюна
я вижу свеченье сквозь стену – я здесь не одна
 
 
прикрывшись улыбкой и виртуозно надув матрас
смакую свое:
           обнуленье —
                      разбег —
                                катарсис —
как в первый раз!
 
 
бьют фонтаны моих остро-сюжетных снов
сквозь шлюзы пробилась трава-мурава
о да тормозов
«больные розы» не знают
их стебли —
цвет незабвенных глаз
 
 
– Пробьем
в запредельное
узкий
лаз!
 
 
– Прямо сейчас!
 
 
инкогнито
белый джаз
Вселенная наиграла
в тот вечер
посредством нас
 

В чужой квартире

 
мужчины кажутся
а женщины бытуют
дрожат поджилки
с двух концов дивана
они крадутся чтоб соединиться
не здесь – не там – нигде —
в беззвучье ванной
 

На одной подушке

 
– Амедео надрался
бледный брюнет Модильяни
с офигительной наглостью
хам
похож на осу
заводясь с полоборота —
как все южане, певучие italiani
он торгует своим мастерством
говорит
       «Я – художник
                   еврей
                        сто су…»
вот посмотри леди Бретт с удлиненным лицом
манерная крыса
похожа на ту что цедит смакуя абсент
натопчет же в памяти Биче или ученая Беатриса…
…скажи мне об этом скажи!
                    но исправь свой мужской акцент
и пойми он читал на память из Данте – Вийона —
в сердце читал – из Бодлера
кровавые сгустки – смертельны… А он-то… не надо ла-ла!
я люблю его больше
чем тебя – поцелуи – балетки – театры – эклеры
и только такая любовь —
спасает!
и не однажды
           убив спасла
 
 
поэт на земле о нет не крылатый
утраты переживает психуя
(ничком, с трудом)
на то он и есть «проклятый» (а не проклятый)
и тяга «домой»
увлекает его – куда? – в дурдом!
 
 
откуда я все это знаю? sory! работала гейшей… я… из Марселя
да не было горя у Моди… метаний… мета-физических мук
меня звали Эльвирой… отец?.. я знала отца еле-еле
а мать была та еще… жрица…
и меня поглотила карьера в сфере услуг
 
 
однажды случилось мне с ним исполнить тропический танец
на горизонте клокочут – ты видишь? – силуэты наших фигур
под ливнем нагие не чувствуя холода точно какой спартанец
чтобы мир изменил хотя бы одну из своих – косых и кривых —
структур
 
 
мы бились мы гибли со смехом и плачем и криком
а жизнь уже заструилась на холст
и вот воссияла Парижу красавица Кика
убитая немцами
что было с ним?
он не остался холост
 
 
и гулял под холодным дождем в характерной
для него одного манере
еще пару лет – и слава шагнула б к нему на порог
о нем бла-бла-бла завели когда он того…
(но вернется
и мы отожжём еще в новой эре)
а полотнам его неведом предел и срок
 
 
страсти на них не имеют пропорций
глазомеру
        душа
            не подвластна:
 
 
жизнь —
 
 
женственна
 
 
как жимолость
 
 
как жасмин…
 
 
а дальше – «Ротонда»
по дюжине порций
в ней квасил бедный художник
отделяя от хлебца
настырный тмин