Текст книги "Ведьмины тропы"

6. Прялка

Михаил Федорович, первый государь из славного рода Романовых, обретал мудрость в соправлении с отцом своим Филаретом, восстанавливал землю после иноземных орд, да только счастья семейного еще не обрел. В Первопрестольной уж не первый год мусолили историю с неудачной женитьбой царя.

Шутка ли – двадцать пять лет, пора бы сыновей по лавкам рассаживать. Наследников ждет вся земля российская… А государь в холостяках ходит. Не по своей воле.

Мария Хлопова, дочка коломенского дворянина из древнего, не больно знатного рода, полюбилась Михаилу во дни медовые, детские. На смотринах царев перст указал на нее: «Сие невеста моя».

Мария славилась любовью к сластям, пастилкам да коврижкам. Видно, переела, захворала невеста царская. Приносили ей снадобья целебные, а девка все пуще кручинилась. Марфа Ивановна, матушка государева, объявила, что у Марии нутро гнилое, не принесет она здоровых царевичей.

Сослали Хлопову в земли сибирские, в Тобольск. Там дева чуть Богу душу не отдала, простудивши грудь. Царь не изжил память о своей невесте, вернул в Нижний Новгород, устыдившись решения своего.

Теперь говорили, что отправили послов в далекую Данию, сосватать Михаилу Федоровичу племянницу короля. А Мария… О ней все забыли.

Бабка прокашлялась и ободряюще подмигнула ей. Мол, ты не Мария Хлопова, у тебя все выйдет ладно.

– И сласти мы от тебя прячем. Доброго мужа тебе батюшка отыскал. – Речь свою бабка закончила теми же словами, что и сотни раз до того. Она умело вытягивала пряжу из кудели, веретено в ее руках казалось живой зверушкой. Перпетуя разглядывала расписную прялку, бездельница.

Бабка много жила на свете – сколько, и сама не знала. И была нянькой еще у матушки. Дальняя родственница, вдова, она посвятила себя другим, нельзя было не испытывать к ней горячей признательности… Перпетуя не помнила матери, и старая нянька заменила ее. Но только речь заходила о свадьбе да женихе, в горле бурлило иное.

Ежели батюшка прослышал бы, какие истории бабка сказывает Перпетуе, приказал бы выпороть да отправить на скотный двор. Он берег дочку от сглаза, порчи и дурных разговоров. Готовил ее к замужеству с богатым да влиятельным, ждал дочерней покорности.

А Перпетуя… Боялась мужчин, громких, вонючих. Она хотела бы остаться в батюшкином доме и века вечные прожить здесь, в любимой горнице, с бабкой, собирать крыжовник, молиться и наблюдать за желтогрудыми птахами, что облепляли рябину каждую зиму.

– Скоро прялку твою разломят[30]30
  Имеется в виду свадебный обычай: муж разбивал старую прялку жены и взамен дарил ей новую, как символ новой семьи, новой жизни.


[Закрыть], – захохотала бабка, и Перпетуя ощутила гнилостный запах из пустого рта.

* * *

Нютка не жаловалась.

Она плясала, схватив за лапы ошалелую кошку, дразнила Игнашку Неждана, учила его новым словам: «скоморох», «гусли», «свирель», щекотала, забыв о былой ревности. Просила у Еремеевны коричных коврижек, а потом принималась стряпать сама.

Вместе с Феодорушкой вечерами склонялась над цветными лоскутами, скручивала жгуты, перевязывала, плела косы, завязывала тесьму и кружева. Тряпичницы выходили задорными, яркими, живыми, похожими на Нютку. Младшая сестрица хлопала в ладоши от радости – тихонько, чтобы никому не мешать, и в горнице появлялись все новые девицы, барыни и даже пара мужиков в льняных портах.

Аксинья словно обрела новую дочь, что казалась совершенством, но… Мать боролась с чернокрылой тревогой.

Сваты уехали с наилучшими пожеланиями и поклонами, ничего внятного Лукерье не сказали. Они отговаривались молодостью жениха – шестнадцать лет, зеленый совсем; трудностями, утомительной дорогой. Да только ждали иного: оглашения помолвки, клятв и рядной записи.

– Не твоя судьба, – повторяла Аксинья дочке, гладила косы темного шелка и ловила всполохи в синих очах.

Чаще отпускала дочь в гости. От Лизаветы та возвращалась румяная, улыбчивая и, кажется, забывала о неудачном сватовстве. Они с матерью перебирали приданое, шили, мастерили, смеялись… Даже Лукерья присоединялась к их разговорам и нескончаемой работе, и в эти часы не звучали обвинения. Аксинья стелила мягко, Лукерья прятала колкие слова – ради радости синеглазой обе готовы были забыть о взаимной вражде.

* * *

Новые товары из Индеи, нападение на караван, шах Персии, что внезапно заболел и чуть не лишился престола, а потом ослепил сына, – Агапка Ибрагимов мог говорить часами.

Нютка перебирала щепки, пропитанные благовониями, Аксинья разглядывала большие розовые жемчужины – их привозили издалека. Они приятно холодили ладонь, переливались, прохладные, словно колодезная водица, а потом впитывали ее тепло и казались живыми. Скоро жемчужины украсят дочкин праздничный венец, он должен быть готов к гуляниям, скоро Масленица.

Перс грузно встал с обитого ярким сукном стула. Аксинья с тревогой наблюдала: каждое движение приносило ему боль. Постарел, погрузнел торговец – годы немилосердны.

– Хороша Сусанна. – Он наклонился к Аксинье, подмигнул. – Найдется еще жених, много заплатит за невесту.

Аксинья благодарно улыбнулась и не стала говорить о том, что на Руси за девку приданое дают, а не деньги требуют. У всякого народа свои пироги.

По Соли Камской – а то и, гляди шире, по всей пермской стороне – растекался слух, что дочка Степана Строганова отвергнута сватами, не убоявшимися свирепого родителя. Материнское сердце сжималось от обиды и боли, от гнева на паршивцев – того, что посмел порезать ее дитя, и того, что не оценил ее красоты и нрава. От страха: ужели судьба, суровая к потомкам Василия Ворона, готовила испытания для Сусанны.

– Пошлю слугу с новым снадобьем, – сказала на прощание Аксинья.

– Аллах помогает своим детям, – поклонился перс. – Но без твоих мазей, госпожа, не мочь.

За последние годы меж ними возникли особые отношения. Агапка привозил ей средства, что сложно добыть на базаре, продавал диковины, смешил и рассказывал о родных местах. Аксинья готовила снадобья для его больных ног и ценила иноземца. Могла бы назвать его другом, но строгий Степан напоминал: знай меру, ведьма, дружбу води только с бабами.

* * *

– Убью, сволочь!

Аксинья и Нютка вышли из лавки. Довольные, они прижимали к себе свертки, улыбались после приятного разговора с персом…

– Ай! – вскрикнула Нютка, когда прямо к ее ногам упали двое парней.

Они остервенело лупили друг друга кулаками, кричали, уворачивались, сплевывали кровавые сопли. Вокруг собралась толпа, любопытные подбадривали драчунов, отскакивали, смеялись.

– Разнимите их, – попросила Аксинья казаков, а те, словно только и ждали этих слов, живо подскочили к парням.

С трудом угомонили ловкие руки, брыкастые ноги и строптивые головы. Черноволосый, с кудрями и пригожим лицом, сопротивлялся до последнего, вертелся в руках казака, словно уж на сковороде, повторял: «У, достану тебя, вражина».

– А все ж мать у тебя меченая, – ответил второй, с волосами светлыми, словно лен. Корчил рожи, да только и ему изрядно досталось.

Аксинья приглядывалась к черноволосому: то ли сердце екнуло, узнавая, то ли померещилось ей. Что-то в повороте головы, в голосе, в кудрях…

– Сыночек, да что же ты! А ежели бы убили? – Из толпы выскочила мать, оттеснила казака, прижала к груди темную голову, не думая о красных реках, что текли по лицу сынка.

Одутловатая, полная, в однорядке[31]31
  Однорядка – распашная длинная женская одежда из сукна или иных шерстяных тканей без подкладки.


[Закрыть] из выцветшего сукна, в старомодной кике и старых сапожках, она знавала лучшие времена.

Аксинья замерла.

– Пожалуюсь на тебя, паскудник! – Разъяренная мать грозила кулаком белоголовому, а тот не стал ждать расправы и скрылся в толпе.

Люд расходился, забава закончилась. Нютка уже дергала за рукав, шептала настырно: «Пора домой», точно без нее не вспомнить.

– Спасибо вам, добрые люди. – Баба поклонилась казакам, а те показали на Аксинью, мол, ее благодари.

Наконец мать отпустила сына. Тот долго и громко сплевывал кровь, вытирал ее рукавом и шмыгал, словно мальчонка, сопел, боясь, что кто-то заподозрит его в трусости. Молодой еще, лет пятнадцати – пух под носом только пробивается, глаза наивные…

– Ну, здравствуй, давно не виделись, – кивнула баба Аксинье. И сквозь сжатые зубы продолжила: – Спасла сынка моего, за то спасибо.

* * *

– Хрустит. Ежели сломан, долго болеть будет. – Знахарка осторожно касалась синяков, что щедро разлились по лицу, накладывала мазь из чеснока и ободряюще поглаживала его по руке.

– А, на мне все быстро заживает, – храбрился парнишка. Растягивал рот в улыбке и тут же морщился: досталось ему знатно.

Он робел, разглядывал богатое убранство, ковры и поставцы с посудой, но держался так, словно ему все нипочем. Одутловатая мать сидела в углу, встревоженная наседка, изредка кудахтала. Нютка завела речь про сундуки с приданым и высокие каблуки, та нехотя поддакивала, а сама не сводила настороженного взгляда с Аксиньи. Точно та собиралась укусить ее сынка.

Раны промыты, кровушка вороновская остановлена, разговоры иссякли…

– Пора нам. – Баба вновь поклонилась и тяжело встала с лавки, оправила сарафан, облепивший широкие бедра.

Полное лицо ее безобразило красно-коричневое пятно, грузность и невзгоды состарили раньше времени. Ежели Аксинья не спросит, не оставит на трапезу, не забудет про обиды, так и уйдут родичи – и вновь на долгие годы.

– Софья, вечером поедете, – сказала властно, словно барыня. А они возражать не стали.

Служанка накрыла хороший стол: рыбная похлебка, каша двух видов, пироги с осетриной, мазуня[32]32
  Мазуня – старинное русское кушанье, растертая редька с патокой и пряностями.


[Закрыть]. Васька ел так, что трещало за ушами. Аксинья испугалась, как бы ему не стало худо. Она знала, что такое го– лод…

После Нютка уже болтала с двоюродным братцем, игриво звенела сережками. Они испросили разрешения и вышли во двор, а следом потянулась вся детвора – приемыш Игнашка, спокойная Феодорушка и Онисим, никогда не упускавший возможности порезвиться.

За окном звенел смех, кричали: «Догони, ай, догони», «Прячьтесь, гуси-лебеди», а в горнице тенетами висела тишина.

Многое пролегало меж ними, Аксиньей Ветер и Софьей Вороновой, вдовой Федора.

Босоногая дорога до старицы Феодосии и надежда на чудо. Дружба, что казалась крепче льняного полотна. Софья вышла замуж за Федора, Аксиньиного братца, и счастье поселилось в их избе. А еще народился кудрявый карапуз Васька.

Беды часто уносят дружбу и родственную приязнь. В черные дни люди ищут всяк свою корысть. Софья убежала из вороновского дома, где пахло лишениями, обрела защиту у мельника Порфирия Малого. С той поры нечасто навещала она родичей, а последние годы и вовсе забыла дорогу.

– Вижу, не бедствуешь, – наконец раскрыла рот Софья. – Хоромы, стол богатый… Слыхала, откуда все.

Аксинья кивнула и отгрызла нить. На венец ровными лучами ложились жемчужины, пора нанизывать бисер… Она вдела нить в иголку и лишь потом поглядела на невестку. Постарела, даже зависти в глазах нет – лишь бесконечная усталость.

– Как Порфирий поживает? – спросила, чтобы не плодить молчание.

– Уж год умер. На мне Васька и две дочки. А брат его отобрал мельницу. Всю жизнь завидовал Порфише, и вот теперь…

Софья глядела на икону Божьей Матери – рассказывала ей, а не знахарке, грешнице, проклятой Аксинье, которую Небеса отчего-то баловали. Жилось бабе и правда несладко: мужнин брат забрал мельницу, дом, сундуки с добром, даже прялку да веретенца. Знал, вдова и недоросль не смогут дать отпор. Софья жаловалась старосте, просила подмоги у мира[33]33
  Мир – на Руси деревенский сход.


[Закрыть], в Соль Камскую приехала, чтобы отдать последние копейки дьяку и писать грамотку Максиму Яковлевичу Строганову.

Дочки болели, Васька дрался с обидчиками своими и материными. Развалюха, куда поселил их родич, протекала, корова околела от бескормицы…

Софья не рыдала, не просила о милости, не валилась на колени, не взывала к заступнице. Иная бы на ее месте давно порог дома обивала, повторяла: «Золовушка милая, помоги», и надеялась на разрешение всех несчастий. Шутка ли – родственница так близко к Степану Строганову, грех не воспользоваться.

За то Аксинья поневоле испытывала уважение: и сама бы так поступила. Она не проронила ни слова, слушая Софью, только кивала, нанизывала бисер на тонкую нить, укладывала ее замысловатым узором, представляла милую дочь в новом венце.

– Пора нам, – прохрипела Софья. Видно, все ж слезы вылились на божий свет.

Васька на прощание долго обнимал тетку, дурашливо, небольно дергал за косы Нюту, пел «воробушки мои» довольным детишкам.

Аксинья расцеловала племянника на прощание, подарила новые сапоги и отрез сукна. Софья зыркнула на нее, но слова против не сказала. Нужда и гордецов приучает выю склонять.

После встречи с братцем грустинка в Нюткиных синих глазах ушла.

– Матушка, знаешь, что Васька мне сказал? – не выдержала она.

– Что-то доброе, – улыбнулась мать.

– Ежели парень не слепец, так разглядит меня и рад будет женой назвать. И это, – она коснулась отметины на щеке, – вовсе не портит.

Аксинья уже сказала Третьяку, что надобно сделать, а слова дочкины лишь заверили ее: все правильно. Обиды старые лелеять – диавола кормить.

7. Овраг

Отчего-то этой зимой Аксинья не могла обрести покой.

Болезнь младшей дочки, отъезд Степана, бесконечная тревога, немощь старого Потехи, родичи, вынырнувшие из бурной реки прошлого, сваты, что отвергли Сусанну… Она только успевала утихомирить сердце, и вновь судьба посылала что-то, требовавшее ее вмешательства, раздумий, снадобий, слез и ночного вздоха: «Доколе, Господи!» На смену холодам вдруг пришло тепло, возмущенно таял серый снег, обращался в лед, и посреди странной хмури Аксинье было еще маетней.

Сейчас она сидела с Феодорушкой, яркие лоскуты в руках обращались в рубашку и юбку, льняная кудель вспучивалась полной грудью, а ленты отвлекали от тягостных дум. Дочка плела косицы из светлой пряжи – какая девка без них, пусть и тряпичная. Иногда просила мать поглядеть, все ли ладно, и вновь погружалась в работу.

– Люди Максима Яковлевича остановились на ночлег, – сообщила Еремеевна таким голосом, что Аксинья прервала работу и поглядела на служанку. – Дуня унесла хлеба, кваса. Окорок целый – оголодали в дороге, бедолаги.

Аксинья удержала вопрос, знала, что Еремеевна скажет о том, что тревожит ее. За эти годы они стали словно родные – об одном думали, одними словами говорили.

– С ними тот… – Старуха негодующе затрясла щеками. – Тот, что Нютку порезал. И глядит предерзко, да-а-а…

Аксинья уложила младшую дочь в постель. Ручонки той крепко сжимали новую мотанку, что еще хранила тепло материных рук.

– Богородица, отведи беду от головы Сусанны, – словно позабывши все молитвы, шептала то, что томило, о чем боялась и думать, а вот оно – пришло.

Илюха, сын Семена Петуха, несуразный мальчонка, ночевал под крышей строгановских хором, обшаривал наглыми глазами стены. А утром он встретит ненаглядную синеглазку, и мать будет ходить за дочкой след в след.

* * *

Не было несуразного мальчонки с узкими плечами и непомерно крупным кадыком. Не было.

Пред Аксиньей стоял ловкий парень – не в отца пошел – с лицом, загоревшим до красноты, с мускулами, что бугрились под рубахой. За пояс заткнута сабля, развязный вид, какие-то шутки и слишком громкий смех. Мал еще, не знает, что мужчины выказывают смелость по-иному.

– Здесь, значит? – Она глядела на склонившуюся русую макушку.

Научили внешнему почтению, ишь, как быстро согнул шею…

Не уснула ненависть в Аксинье, не замерзла, не утекла в глинистую землю Соли Камской, подобно вешним водам.

– Матушка, матушка! – Феодорушка бежала через двор, оскальзываясь, так, словно гнались за ней гуси. – Матушка, Нюта меня выгнала, выгнала…

Аксинья подхватила на руки темноокое счастье в длинной рубахе, поцеловала разгоряченный лоб, прошептала что-то успокаивающее. Ежели ее мирное дитя так бежало, значит, старшая сестрица и правда что-то неподобающе сотворила. Она и забыла про окаянного, что стоял рядом, вся обратившись к Феодорушке.

Кто-то прочистил горло, да громко, и Аксинья встретилась глазами с сыном Семена. Услыхал про Нютку и встрепенулся весь, точно кобель перед… Она не закончила мысль свою, облившись потом. Лишь тот, у кого есть дочь на выданье, поймет ее страх.

– Здоровья тебе, – вновь склонился Илюха.

Аксинья оглянулась, пытаясь уразуметь, кого он приветствует. И лишь потом поняла: ее трехлетнюю дочку, что испуганно спряталась на материной груди.

Надо было опускать кнут на его спину! Опускать, опускать, пока не издохнет.

* * *

Глаза постоянно следили за ней: круглые глаза Еремеевны, счастливые Дунины, ищущие Манины, злые материны. Отчего ее считают такой дурой?

Нютка злилась все больше и нарочно ходила мимо казачьих клетей, а взор ее застилало что-то багряное. Она занимала себя как могла. Сидела у изголовья бедного Потехи, старик слабел и терял остатки разума. Бегала наперегонки с детворой. Напрашивалась в гости к Лизавете…

Да мало толку.

Не раз и не два видела Нютка издалека казачка в красных портах, плечистого, незнакомого. Он таскал тюки, рассказывал шутки и громко смеялся, бился на саблях с товарищами, понарошку, да все ж с таким напором и криком, что шибче билось сердце. Нютка, казалось, даже могла узнать его клинок по звуку. Она трогала свою иссеченную щеку, вновь и вновь проводила по бугорку, словно так могла его сгладить, уничтожить – как и память свою.

– Нюта, ты не седишься?

Младшая сестрица забралась на лавку, кряхтя, точно медвежонок. Ее ножки в красных башмачках потешно торчали в воздухе. Подол задрался, и Нютка оправила его, словно это Феодорушка должна была скрывать ноги от мужского взора.

– А-а-а?

– Да я и не собиралась, – фыркнула Нюта. – Ты чего ж, кроха, удумала?

– Седишься, – упрямо повторила сестрица, словно решила действительно рассердить старшую.

Когда-то Нютка отчаянно ревновала, обнаружив, что у родителей появилось новое дитя. Сморщенное, оно вопило и отвлекало матушку от дел. И от Нютки. Зачем новая дочка нужна? Столько хлопот и возни вокруг существа, что не умеет ни говорить, ни петь, ни плясать.

Но Феодорушка росла, изумляла всех разумностью суждений. На глазах из воробышка обращалась в существо со своим характером, нравом, и Нютка оказалась увлечена этим крохотным, но настойчивым существом. Она находила порой, что сестрица похожа на нее: и нос тот же, и губы – зеркальце не обманет. Пальцы на руках да ногах – словно из одного теста леплены. Упрямица такая же, не переспорить, еще похлеще старшей. И тут же мать хвалила ее за трудолюбие и разумность, будто укором старшей попрыгунье, Нютка вспыхивала и открещивалась от родства.

– Не на тебя озлилась, на другого. Ты просто рядом крутилась – оттого и получила, – просто объяснила она Феодорушке.

– А зачем лилась? – Сестрица лихо переиначивала слова, часто выходило потешно.

– Оттого что скучаю, – неожиданно сказала Нютка. И тут же поняла, что мучительно, страшно скучала по Илюхе, по всем еловским парням и девчонкам, по своему детству, что ушло безвозвратно.

Феодорушка тоненько вздохнула и прижалась к ней, словно поняла то, в чем старшая сестрица сама не могла разобраться. Нюта, размягченная, успокоенная маловразумительным разговором, даже согласилась на неслыханное. Она распустила Феодорушкину косицу, светлую, словно пшеничная солома, разделила ее на четырнадцать прядей, оплела каждую лентами, прицепила свой накосник, бархатный, шитый золотом, с жемчужными кистями. И скоро сестрицыну головешку украшал невестин убор – словно ей скоро идти под венец.

* * *

Ежели решил поймать ручеек – утечет он из-под ног. Стрижа попробуй излови да посади в клетку – измаешься. А Нютка быстрее ручья, проворней стрижа серокрылого.

Завтра на рассвете казачки должны были покинуть солекамские хоромы, а Нютка так и не перемолвилась ни единым словом с Илюхой. Стерегли служанки, сторожили, каждый шаг охраняли. И даже псы цепные, казалось, напоминали лаем громким: мать не велела глядеть на изувера.

Выручила младшая сестрица, Бог ее храни.

– Овраг… там ддет… – повторяла Феодорушка бессвязно, крохотная помощница. Не скоро, по ниточке вытянула из нее, додумала: молодой дядька, назвался Илюхой, просил передать тайное послание старшей сестрице: «Буду ждать ее сегодня на дне оврага после обедни».

А дальше все оказалось просто.

Упросить матушку, чтобы отпустила к Лизавете, выскользнуть через черную дверь тайком от Мани и казачков, посланных охранять хозяйскую дочку, прочапать в крепких башмаках по льду, устелившему Соль Камскую, – и, не доходя аршинов пять до родного дома, нырнуть в овраг.

– Дурная затея, – ворчала она себе под нос, спускаясь по скользкому склону. Башмаки разъезжались, всякий шаг приходилось делать осторожно. Она боялась упасть, изгадить новую телогрею, алую, расшитую серебром.

– А ежели не придет? Вдруг пошутил надо мною.

Руки судорожно хватали холодные ветки, ноги силились удержаться на ледяной корке, что покрыла глинистые комья. Смутно пахло сыростью и корой ивы, деревья видели не первый сон и, казалось, предупреждали Нютку, качая ветками.

Уж не рада была своему хитроумию. Надобно слушать матушку, вести себя смирно и ждать счастья.

Нога поползла по льду, предательница, и Нютка повалилась на спину, взвизгнула: «Ой, мамочки!», успев в последний миг вытянуть руки, предотвратить падение. Камешки вонзились в ладони, оцарапав их до крови, и подол изляпало грязное крошево.

Ох уж этот Илюха!

Нютка остановилась на пологом местечке, где лед обратился в хрусткое белое месиво и позволял стоять спокойно.

– Погоди, ты решила в ручье искупаться? – хмыкнул кто-то из зарослей ракиты, и Нютка почувствовала, как екнуло что-то внутри. Илюха вышел вразвалочку, не спеша, точно ждал давно и наблюдал за ее муками.

– Ишь, место выбрал! – ответила она с наигранным раздражением. – Того и гляди нос расквасишь.

– А так лучше? – Он безо всяких усилий подхватил ее на руки, и Нютка взвизгнула, представив, как покатятся они по склону оврага, а пуще оттого, что ни разу ее никто так не поднимал, не прижимал к себе, не окутывал жаром, от которого нега растекалась, словно растопленный мед по прянику.

– Поставь, поставь! – требовала она.

Парень сжалился и отпустил, а башмаки оставили рыжие следы на его новых портах.

Илюха не сказал ни слова, скинул с себя кафтан и постелил его на камень побольше, сел сам и позвал движением Нютку. Она хотела возразить, но парень улыбнулся, ей одной улыбнулся, как тогда, на берегу Усолки, и Нютка опустилась рядом.

Говорил он один: про житье в Соль Вычегодской, про сабли и пищали, про то, как ловко научился поджигать порох и стрелять, про остроги, где уже был и где скоро будет, про новых товарищей, про похвалы и свое будущее.

– Правой рукой стану твоему отцу, дай только срок, – хвастал Илюха, поднимал руку, видно, чтобы коснуться ее волос, но не решался, принимался махать ей, точно саблей, и повторял вновь те же глупости.

Нюта могла бы ему сказать, что тот срок давно истек: остался у нее год-другой, а дальше станет она вековушей, никому не нужной изуродованной дочкой Степана Строганова; что мать никогда не разрешит ей стать женой Илюхи Петуха, от одного имени и вида его беленится; что поймает отец, словно рыбу на крючок, жениха получше, он прельстится богатым приданым и наплевать ему будет на Нютку. Много что могла бы ответить…

– Моя ты, Нютка, ишь, какая отметина осталась. – Наконец он решился провести по ее щеке. Пальцы его оказались грубыми и заскорузлыми, царапали нежную кожу.

А когда он продолжил: «Ежели за кого другого пойдешь – прибью, так и знай», Нютка сбросила эту дерзкую руку. Она вскочила с камня, от которого тянуло могильным холодом – зима уже пела свои песни, – и принялась карабкаться наверх.

Ее – прибьет – Илюха.

От возмущения даже дышать не могла. Да как посмел?!

Она остановилась на взгорке и крикнула, не боясь, что услышат в соседних домах, а то и на отцовом дворе:

– Ты сын крестьянский, а мой отец – сам Строганов! Как бы ты ни выслуживался перед отцом, не буду я женой твоей. Прощай, Илюха.

Парень, видно, так и остался сидеть там, в овраге, с угрозами не побежал за ней. Ладошки Нютины болели, ссадины наполнились кровью, и в каждой из них полно было овражного льда.

Нютка зашла во двор. Черныш с лаем подбежал к ней, прося приласкать. Надоеда! Чуть не отбросила псину башмаком, вовремя устыдилась: вечно она так, на кого-то озлится, а гнев вымещает на всех, кто под руку подвернется.

– Чернышенька, – чесала лохматое ухо, стараясь не замечать едкой боли в руках. Пес щурил хитрые глаза, словно все о ней знал: о тайных мечтах и непролазной глупости.

Нютка с опущенной головой пошла к матери, сочиняла небылицы, рассказывая, что решила проверить сторожкость казачков и оттого сбежала через черный ход. А когда матушка увидала ее ладони, то забыла о ругани и долго вымывала грязь из лохмотьев кожи. Имени «Илюха» меж ними так и не прозвучало, но каждая из них не единожды помянула его худым словом.

А Нютка дала себе зарок: забудет о нем, точно никогда и не знала Семенова сына с веснушками на носу.