Читать книгу "Пианистка"

Эрика соскальзывает в теплое гнездо, в ручеек стыда, словно в ванну, в которую окунаешься осторожно, потому что вода довольно грязная. Мимо, пузырясь, проплывают грязные шапки пены стыда, мертвые крысы неудачи, клочки бумаги, деревянные чурки уродства, старый матрац, заляпанный пятнами спермы. Вода прибывает и прибывает. Она поднимается все выше. Пуская пузыри, женщина поднимается вдоль мужчины вверх, до бетонного венца его беспощадной головы. Голова произносит монотонные фразы, и речь в них идет только о вони, источником которой ученик называет свою учительницу музыки.

Эрика ощущает дистанцию между обжитым миром и миром пустоты. Ученик утверждает, что она, Эрика, воняет. Он готов присягнуть в этом. Эрика готова идти навстречу своей смерти. Ученик готов покинуть помещение, в котором он обнаружил собственную несостоятельность. Эрика ищет боли, которая приведет ее к смерти. Клеммер застегивает ширинку и направляется к выходу. Эрике хочется, чтобы он сдавил ей глотку, хочется угасающим зрением, глазами, выскакивающими из орбит, видеть, как он это делает. Его образ сохранится в ее глазах вплоть до распада ее тела. Он больше не повторяет, что она воняет, она для него в этом мире больше не существует. Он хочет уйти. Эрика хочет почувствовать, как на нее обрушивается смертельный удар его руки, и стыд ложится на ее тело, словно огромная подушка.

Они уже идут по коридору. Идут рядом друг с другом. На расстоянии один от другого. Клеммер тихим голосом уверяет, как это приятно, что вонь ее древнего тела несколько рассеивается в большом помещении. В каморке вонь была в самом деле непереносимой! Уж ему-то она может поверить. Он сердечно желает ей немедля уехать из города.

Вскоре им навстречу попадается директор, которого ученик Клеммер почтительно приветствует. Эрика обменивается со своим начальником дружеским приветствием. Он не настаивает, чтобы подчиненные сохраняли дистанцию. Директор не ограничивается кивком, он сердечно поздравляет господина Клеммера с предстоящим сольным выступлением на заключительном концерте. Он желает ему удачи. Эрика отвечает, что она еще не решила, позволит ли Клеммеру выступать как солисту. Ее ученик заметно сдал в последнее время, это совершенно очевидно. Она должна подумать, доверить ли соло ученику Клеммеру или кому другому. Она еще точно не знает. Она своевременно оповестит директора. Клеммер стоит рядом и никак не реагирует. Он слушает, что говорит учительница. Директор цокает языком по поводу жутких ошибок, описываемых Эрикой, ошибок, которые постоянно допускает ученик Клеммер. Эрика открыто говорит о неприятных фактах, которые касаются ученика, чтобы он не упрекнул ее в утайке. Он пренебрегает учебой, она тому свидетельница. Ей приходится констатировать, что его усердие и прилежание сходят на нет. Было бы неправильно поощрять его за это! Директор отвечает, что, в конце концов, она лучше знает своего ученика, и прощается с обоими. «Желаю исправиться», – советует он ученику Клеммеру. Директор отправляется в свой директорский кабинет.

Клеммер вновь повторяет Эрике Кохут, что она жутко воняет и должна немедленно уехать из города. Он мог бы порассказать о ней и другое, но ему не хочется рта марать. Достаточно того, что она воняет, не хватало еще, чтобы он тоже стал вонять! Он пойдет и прополощет рот, ее вонь он чувствует даже во рту. Отвратительную вонь учительницы он чувствует даже в желудке. Ей даже не представить, сколь тошнотворны выделения ее тела, и даже хорошо, что она себе представить не может, как адски она воняет.

Они расходятся в противоположных направлениях. Расходятся, не сойдясь в общем тоне, не найдя никакой единой тональности, кроме той, которая связана с тошнотворной вонью, исходящей от Эрики Кохут.

Эрика принимается за дело с пылом и осмотрительностью. Она хотела перепрыгнуть через собственную тень, и у нее это не вышло. Многое причиняет ей боль. Мало что в ней оказалось востребованным. Она совершенно запуталась. В одной из телепередач она увидела, как можно забаррикадировать дверь, не прибегая к помощи шкафа. Это был детективный фильм. Нужно подпереть ручку двери спинкой стула. Впрочем, не стоит особо утруждаться, потому что мать с недавних пор спит сладко и мирно, и сладенькое спиртное циркулирует в ней, полностью растворяя полипы мести.

Эрика достает ящичек с тайными сокровищами и перебирает свои богатые запасы. Здесь громоздятся богатства, о которых Вальтер К. вообще ничего не узнал, потому что он преждевременно разрушил их отношения своей непристойной руганью. А ведь для женщины все только начиналось! Она наконец-то была готова, и тут он полностью спрятался в свою скорлупу. Эрика отбирает бельевые прищепки и, несколько помедлив, портновские булавки, целую пригоршню портновских булавок, хранящихся в пластмассовой коробочке.

Заливаясь горючими слезами, Эрика прикладывает к собственному телу целый выводок алчущих крови пиявок, сделанных из разноцветных пластмассовых прищепок. Прикладывает к тем местам, до которых может дотянуться и на которых потом появятся синяки. Эрика с плачем ущемляет свою плоть. Она выводит плоскость своего тела из состояния равновесия. Она сбивает с такта свою кожу. Она нашпиговывает себя домашними и кухонными принадлежностями. Она потерянно смотрит на себя в поисках еще одного свободного местечка. Как только в регистре ее тела проблескивает свободное место, она мгновенно защемляет его алчными зажимами бельевых прищепок. В туго натянутую между прищепками кожу она с силой колет иголками. Женщина теряет всякий контроль над своими поступками, которые могут иметь серьезные последствия, и вновь принимается громко рыдать. Она совершенно одна. Она колет себя иголками, на конце которых – разноцветные пластмассовые шарики, на каждой иголке шарик определенного цвета. Большинство иголок почти сразу выходит из ее тела. Колоть себя под ногтями Эрика не решается, боясь сильной боли. Скоро на лугу ее кожи расцветают разбросанные тут и там маленькие кровавые точки. Женщину сотрясают рыдания, она снова наедине с собой. Через какое-то время Эрика умолкает и подходит к зеркалу. Ее отражение вгрызается в мозг, свидетельствуя о нанесенных ей травмах и оскорблениях. Отражение разноцветное. В принципе, это довольно забавное отражение, если бы повод не был столь печальным. Эрика совершенно одна. Мать снова спит под воздействием большой дозы ликера. Как только Эрика при помощи зеркала отыскивает еще не затронутый пятачок тела, она снова хватается за прищепки и иглы, не переставая плакать. Она лихорадочно хватается за инструменты и вонзает их в тело. Слезы текут по ее лицу, и она снова совершенно одна.

Спустя продолжительное время Эрика собственноручно освобождает себя от иголок и прищепок и, насухо протерев их, раскладывает по коробочкам. Боль отступает, высыхают слезы.

Эрика Кохут отправляется к матери, чтобы покончить со своим одиночеством.

Снова наступает вечер, улицы на выезде из города заполняются безрассудно мчащимися домой автомобилями, и Вальтер Клеммер выпускает из себя наружу бурную, активную деятельность, словно клейкую паутину, чтобы не бездельничать без всякой пользы. Он не предпринимает ничего особенно выдающегося, но непрерывно находится в движении. Он не слишком напрягается, однако время проходит, бешено вращаясь вокруг его тяги к движению. Он совершает сложную с точки зрения маршрутов городского транспорта поездку, длительное путешествие сначала на трамвае линии «J», затем на метро. Конечная точка путешествия ему известна, оно закончится в Городском парке, однако цель его движения и путь к цели ему еще предстоит отыскать. Он отправляется на прогулку, дожидаясь наступления позднего вечера. Он убивает время. У него есть воля, в этом он уверен. Он намерен совершить беспримерное посягательство на беззащитных зверюшек, которые, как говорят, водятся в парке. В Городском парке завели фламинго и прочую экзотическую живность, которая еще никогда не видела своей настоящей родины, и сегодня Клеммера так и подмывает напасть на эту живность и разорвать на части. Вальтер Клеммер любит животных, однако если ты переполнен доверху, то из тебя однажды все выплеснется наружу, и достается при этом совершенно невинному существу. Женщина глубоко оскорбила его, и он ее за это унизил. Хотя они и в расчете, однако ему требуется жертва на заклание. Предстоит умереть какому-нибудь животному. На эту мысль Клеммера наталкивают газеты, в которых сообщается о некоторых отвратительных привычках этих ничего не подозревающих экзотических существ и детально рассказывается о ряде нападений на них, даже со смертельным исходом.

Эскалатор выносит молодого человека наверх. Парк уже залит тишиной и неподвижностью, а гостиница напротив сияет огнями и окружена шумом. Господин Клеммер не спугивает ни одной парочки, потому что он пришел сюда не для того, чтобы тайком подглядывать, а для того, чтобы скрыть от посторонних глаз свой жестокий поступок. Не нашедшие выхода желания быстро оборачиваются в нем злобой, и причиной всему – женщина. Клеммер прочесывает парк, но не обнаруживает ни одной птицы. Он идет по газонам и не щадит экзотические цветы и кустарники, двигаясь напролом. Он нарочно топчет аккуратные цветочные клумбы. Его каблуки давят вестников весны. Нагруженный тяжестью любви, он предстал перед этой отвратительной женщиной, но она не принесла ему облегчения, и вот теперь ему приходится жить под этим грузом. Груз не так уж тяжел, однако его воздействие опустошительно для жизни тела. Позывы тела не смогли пробить себе дорогу, чтобы вырваться наружу из оболочки. Разборчивая женщина всего только и смогла, что извлечь из его головы одну-две музыкальные удачи. Она взяла у него самое лучшее, чтобы, подвергнув проверке, выбросить! Носком ботинка Вальтер К. давит «анютины глазки», ведь он пережил самое жестокое разочарование на полпути своих любовных ухаживаний. Разве он виноват, что у него ничего не получилось? Если Эрика и дальше пойдет этой дорожкой, с ней случится такое, что ей и в кошмарном сие не снилось. Огромные шипы кустарника царапают Клеммера, пружинящие ветви бьют его по лицу, когда он идет напролом: за кустами он почуял воду. Он словно подстреленная дичь, которую охотник вопреки всем охотничьим правилам бросил подранком. Этот неумелый охотник не попал в сердце. И Клеммер теперь представляет потенциальную опасность для всякого встречного-поперечного!

Он, ядовитый любовный карлик, крадется по ночной зоне отдыха, в которой принято отдыхать в дневное время, крадется, чтобы отыграться на невинных животных. Он озирается в поисках камня, но ничего не находит. Он поднимает с земли короткий сук, упавший с дерева, однако палка оказывается трухлявой и слишком легкой. Женщина потребовала от него, предлагавшего ей любовь, нечто ужасное, и ему приходится поползать на четвереньках, чтобы найти более надежное оружие, чем трухлявый сучок. Он не смог стать повелителем этой женщины, и ему приходится гнуть спину и неустанно подбирать с земли ветки. Фламинго будут потешаться над этим гнилым сучком. Это не палка, это сухая веточка. Клеммер, не имеющий опыта, но жаждущий новых приключений, не представляет себе, где ночуют птицы, чтобы укрыться от своих мучителей. Может быть, у каждой из них есть собственный домик! Клеммер ни в какую не хочет отставать от хулиганов, которые уже поубивали много птиц. Он еще сильнее чует близость воды, своей родной стихии. Именно там, как пишут газеты, и находится добыча розового цвета. Ветер шумит вокруг, и шорохи не прекращаются. Светлые дорожки змеятся по парку. Если уж Клеммер зашел так далеко, то он мог бы удовлетвориться и лебедем, птицей, которой легче отыскать замену. Поймав себя на этой мысли, Клеммер понимает, сколь сильно нуждается в клапане, чтобы выпустить из себя клокочущую злобу. Если птицы находятся на пруду, он приманит их. Если они находятся на берегу, ему не придется лезть в воду.

Вместо птичьих криков до него доносится непрерывное урчание автомобилей. Кто так поздно разъезжает? Город и здесь преследует своим шумом всех, кто жаждет отдыха и отправляется в городские зеленые зоны, в легкие Вены. Клеммер, пребывающий в серой зоне своей безудержной злобы, ищет кого-нибудь, кто бы наконец не перечил ему. Он ищет кого-нибудь, кто его не понимает. Птица хотя и может упорхнуть, но она не будет ему перечить. Клеммер торит свои дорожки в ночной траве. Он ощущает внутреннее родство с теми одиночками, которые, как и он, кружат в ночи. Он ощущает свое превосходство по отношению к другим полуночникам, которые болтаются здесь и держат за руку женщин, потому что гнев его сильнее, чем огонь их любви. Молодой человек бежит сюда, ускользая от близости женщин. Из какой-то точки кругами расходится стрекотание, совсем не мелодичное, такое, какое может быть произведено только птичьим клювом или начинающим музыкантом. Вот и птица! Скоро в газетах напишут об акте вандализма, и с газетой в руках, еще пахнущей типографской краской, он предстанет перед несостоявшейся возлюбленной, потому что он оборвал чью-то жизнь. Ведь и жизнь возлюбленной можно жестоко разрушить. Можно оборвать нити ее жизни. Госпожа Кохут постоянно смеялась над его чувствами, а его любовь долгие месяцы изливалась на нее, вовсе того не стоящую! Его страсть выплескивалась из рога изобилия его сердца, а она посмела заткнуть этот рог и не дать пролиться сладкому дождю. И теперь он с ней посчитается, она сама в этом виновата, совершив страшное деяние.

Все то время, которое Клеммер расточительно тратит на поиски некой птицы, эта женщина, сегодня отправившаяся спать очень рано, пребывает в смутном полусне. Она бессознательно пробирается сквозь сон, а Клеммер крадется по ночным лужайкам города. Клеммер ищет и никак не может найти. Он отправляется в сторону другого звука, однако снова не находит его источник. Он не отваживается зайти слишком далеко, чтобы не угодить в свою очередь под чью-нибудь дубинку и не подогнуть ослабшие колени. Трамваи, еще недавно со звоном проезжавшие вдоль внешней стороны парка и позволявшие ориентироваться, теперь идут, сменив свое название, под землей, откуда их не слышно. Клеммер не в состоянии понять, куда он движется. Возможно, что путь заведет его в дремучую глушь, где царит принцип: поедать или быть съеденным. В этом случае Клеммер, вместо того чтобы добыть себе пищу, сам станет добычей! Клеммер ищет фламинго, а кто-то другой, возможно, уже отправился на поиски баклана с толстым кошельком. Клеммер с громком топотом несется сквозь кусты и выбирается на открытый луг. Он ожидает самого невинного замечания, которым одарит его такой же праздный гуляка, как он, и заранее потешается над этим. Он знает: путник не думает ни о чем более, кроме как о еде и о семье, а также о состоянии природного и животного мира вокруг него, ведь вследствие загрязнения окружающей среды невосполнимые запасы постоянно уменьшаются. Пешеход объяснит, почему природа вымирает, и Клеммер позаботится о том, чтобы малая часть этой природы оказалась на переднем крае, подав хороший пример. Клеммер адресует свою угрозу в темноту. Одной рукой он придерживает бумажник, в другой сжимает дубинку. Он может так посочувствовать праздному гуляке, что тому мало не покажется.

Клеммер прочесал весь парк, но птицу так и не нашел. Неожиданно для него, уже почти потерявшего надежду, он все же кое-что обнаруживает – сплетенную в объятиях пару, пребывающую в стадии далеко зашедшей страсти. Точно определить, насколько далеко, невозможно. Клеммер едва не наступает на женщину и мужчину, слившихся в единое существо, внешние очертания которого постоянно меняются. Одной ногой он наступает на сброшенную одежду, другой едва не спотыкается о беснующуюся плоть, которая в потребительской лихорадке вовсю пользуется телом ближнего. Над ними шумит крона мощного дерева, которое, находясь под защитой закона об охране природы, тщательно скрывало учащенное дыхание пары почти до самого конца. Клеммер в своих жадных поисках птицы не обращал внимания, куда его несут ноги. Его злоба обрушивается на плоть, которая расцвела пышным цветом на обочине дороги, бесстыдно сминая все другие цветы, поскольку беснуется она как раз на клумбе Городского парка. Теперь эти цветы остается только выбросить. У Клеммера в наличии только легкая дубинка, чтобы принять активное участие в схватке тел. Сейчас и выяснится, бить ему или быть избитым. Здесь некто третий с ухмылкой на лице вмешивается в любовное единоборство. Клеммер громко выкрикивает непристойное слово. Крик его несется из глубины души. Ему придает смелость то, что парочка не дает ему отпора. Он размахивает палкой. Они торопливо натягивают одежду, приводя себя в порядок прямо у него на глазах. Соучастники молча и словно ватные возятся со своими вещами. Кое-что они второпях надевают наизнанку. Начинается мелкий дождь. Парочке удается наконец обрести первоначальный вид. Клеммер враждебным голосом объясняет, каковы могут быть последствия подобного поведения. Дубинкой он ритмично постукивает по правому бедру. Он чувствует, как в нем растет и растет сила, потому что они не осмеливаются возражать. Клеммер чувствует животный страх парочки, и он много отчетливее, чем страх настоящего животного. Они чуют его право, право укротителя. Они ждут этого. Но почему их так притягивает ночной парк, ведь вокруг простирается открытое пространство? Парочка уже чувствует себя по-домашнему в обществе Клеммера, не отвечая на его торопливые и злобные выкрики. Клеммер называет их грязными свиньями! Идеи, которые во множестве посещают его при прослушивании музыки, перед лицом жизни и страсти кажутся плоскими и тривиальными. Что касается музыки, он знает, о чем он говорит, здесь же он видит то, о чем всегда уклоняется говорить: неприкрытую банальность телесного. Перед ним вовсе не романтический сад любви, и все же это городской сад. Любовная парочка затаилась в расплывшейся тени дерева. Наверняка они покорно примут все, что их ожидает, будь это заявление в полицию или торопливые удары. Капли дождя обрушиваются на землю все сильнее. Удары на них пока не обрушиваются. Парочка озирается в поисках убежища. Последует ли удар? Нападающий медлит. Парочка незаметно отступает, пятясь спиной в сторону укрытия. Они хотят одного: выпрямиться во весь рост и бежать, бежать! Он и она совсем еще юные. Клеммер только что наблюдал, как эти несовершеннолетние барахтались словно свиньи. Ему хочется обрушить дубинку на их податливые тела, но он по-прежнему постукивает своим оружием по бедру. Эта ночь не осталась для него без добычи. Стоя здесь и внушая страх, Клеммер обретает то, что может захватить с собой и принести спящей сейчас Эрике. И в дополнение – глоток свежего воздуха с широких просторов, который ей срочно необходим. Клеммер движется то в одном, то в другом направлении, словно дверь на только что смазанных петлях. Двигаясь туда, он грозит доставить любовникам боль, двигаясь сюда, он может открыть им дорогу к бегству. Дети отступили назад, ощутив спиной некое непреодолимое препятствие. Чтобы убежать, им придется броситься в разные стороны. Неожиданно ситуация подсказывает Клеммеру, что он занят привычными мускульными упражнениями. Встав в стойку, он репетирует одно-два гребных движения, только на суше, без воды. Эта живая картина имеет определенное содержание, и оно лежит на поверхности. Противников двое. Дело привычное, да к тому же они трусливы и отказываются от борьбы. Воспользуется ли Клеммер этим случаем или упустит его? Он хозяин положения. Он может проявить понимание, а может выступить как орудие наказания за нарушенную тишину парка и за испорченную юность. Он может заявить на них в полицию. Ему нужно побыстрее на что-то решиться, ведь совершенно пустой парк все более наталкивает их на мысль о бегстве. Если Клеммер закричит: «Держи вора!» – это не даст результата, он находится достаточно далеко от них, и сила его гнева слабеет и слабеет, так что парочке легко улизнуть. Молодая парочка замечает явные несоответствия и неуверенность в том, что говорит этот мужчина, замечает нерешительность Клеммера, которую он впопыхах обнаружил, сам того не сознавая, однако для детей это был сигнал! Он незаметно отошел от позиции силы. Они обращают перемену в свою пользу. Они хватают удачу за хвост. Поскольку Клеммер не на привычной водной глади, он задается вопросом: что делать? Он и она огибают дерево и со всех ног бросаются прочь. Обильное присутствие Клеммера буквально отшвыривает их в сторону. Их подошвы глухо стучат по луговому дерну. В некоторых местах просвечивает земляная подкладка луга. Второпях они оставили что-то вроде куртки или короткого пальто. Пальто детское. Клеммер не предпринимает никаких усилий, чтобы их преследовать. Он лишь с удовольствием топчет ногами лежащую на земле куртку. Он не обшаривает карманов в поисках кошелька. Или в поисках документов. Или в поисках дорогих вещей. Он несколько раз топчет ногами куртку, стараясь приспособиться половчее, как слон, который из-за веревок может передвигаться лишь на очень малом пространстве, но эту возможность умело использует. Он затаптывает куртку в почву. Его поступок никакой почвы под собой не имеет. Злоба вспыхивает в нем все сильнее, весь газон превращается вдруг в его закоренелого врага. Вальтер Клеммер упрямо и с внутренним беспокойством топчется в свойственном ему ритме по мягкой и уютно-покойной подушке. Он не дает подушке покоя. Клеммер полностью втоптал вязаную куртку в землю, и постепенно на него накатывает усталость.

Выйдя из парка, Вальтер Клеммер некоторое время бродит по улицам, не задаваясь вопросом, куда он идет. Им овладевает безразличие к выбранному направлению, безразличие, соединенное с силой и легкостью ног, в то время как весь город уже спит. Его внутренности раздувает шар, заполненный насилием. Шар нигде не наталкивается на стенки тела. Клеммеру его хождения кажутся бесцельными, однако он идет в определенном направлении, в направлении к определенной женщине, которая ему знакома. Многое предстает перед Клеммером во всей враждебности, однако он не реагирует на других противников, он слишком высоко ценит свою цель: совершенно особую женщину, наделенную талантом. Он колеблется в выборе между двумя или тремя женщинами и все же выбирает одну. Ради борьбы с кем бы то ни было он не пожертвует этой женщиной. Поэтому сейчас он решительно уклоняется от любых насильственных действий. Насилие не испугает его, когда она будет стоять перед ним лицом к лицу. Он сбегает вниз по эскалатору и оказывается в полупустом подземном переходе. Он покупает почти растекшееся мягкое мороженое. Человек в форменном колпаке безразлично и угрюмо подает ему мороженое, не подозревая, насколько он своим невниманием может спровоцировать Вальтера, готового обрушиться на него с кулаками. В конце концов никто на него не набрасывается. На нем то ли морской, то ли поварской колпак, лицо без возраста олицетворяет саму усталость. Клеммер в два приема отправляет мороженое в воронку рта. Прохожих почти нет, никто не приходит и не уходит. Несколько человек сидят за стеклом в закусочной, расположенной в подземном переходе. Мороженое было тепловатое. Клеммер, внешне спокойный, настроен решительно. Его сердцевина медленно твердеет, легкое напряжение перерастает в агрессию. Он целиком устремлен к конечной точке своего путешествия, куда он, если все пойдет по плану, скоро прибудет. Ощетинившись, но не задевая прохожих, Клеммер меряет шагами улицы, двигаясь в сторону выбранной им женщины. Кое-кто наверняка ждет его. И вот он, нескромный в своих желаниях, бескомпромиссный в своих притязаниях, возвращается к ней. Ему есть что сообщить ей, что будет для нее совершенно новым, ему есть что высказать. Ему есть чем ее порадовать. Клеммер словно бумеранг покинул эту женщину только для того, чтобы вернуться к ней нагруженным новыми целями и представлениями. Клеммер заглядывает прямо в око урагана, бушующего у него внутри, туда, где, как говорят, должно царить полное безветрие. Он размышляет, не зайти ли ему ненадолго в кафе. «Я хочу хоть недолго побыть среди настоящих людей», – думает Вальтер Клеммер, – вполне достойное стремление для того, кто в первую очередь хочет быть человеком и кому постоянно в этом препятствовали. В кафе он не заходит. Там грязные тряпки оставляют липкие следы на алюминиевой стойке, на которой за стеклом покоятся торты и пирожные, покрытые разноцветной глазурью и вспучившиеся взбитыми сливками. Обильные пятна, оставленные жирными пачкунами на прилавках сосисочных киосков. Еще не веет утренней прохладой, которую сразу чует раненый зверь. Темп его шагов увеличивается. На стоянке такси только одна машина, ее шофер принимает по радиотелефону вызов.

Вот Клеммер и дошагал до дома, где живет Эрика. Он испытывает прилив радости оттого, что добрался. Кто бы мог подумать. В клеммеровском домишке поселилась злоба. Мужчине не пристало заявлять о своем появлении, швыряя в окно камешки, как это делают подростки. Он, ученик Клеммер, повзрослел, повзрослел за одну ночь. Он и сам не подозревал, как быстро зреет плод. Он не станет предпринимать ничего, чтобы его впустили. Он смотрит на темные окна вверху и беззвучно пытается определить, которое окно ее. Он смотрит на одно из темных окон вверху, не зная, чье оно. Он догадывается, что окно принадлежит отчасти Эрике, а отчасти ее матери. Он полагает, что за окном – супружеская спальня. Спальня для Эрики и матери, для супружеской пары. Клеммер разрезает заботливо натянутую ленту, соединявшую его с Эрикой, и привязывает эту ленту к чему-то новому, к тому, в чем Эрика играет лишь второстепенную роль, роль средства в достижении цели. В будущем он станет уравновешивать труд и развлечения. Скоро он закончит учебу, и у него снова будет больше времени для водного хобби. Он больше не желает никакого чрезмерного внимания со стороны этой женщины. Он не желает ничего незавершенного. Возможно, он приблизится к этой женщине, а возможно, и нет. По правому виску течет струйка пота, выступившего из-за быстрого бега. Он тяжело дышит. Он пробежал несколько километров при довольно теплой погоде. Клеммер проделывает дыхательные упражнения, известные каждому спортсмену. Клеммер замечает, что гонит от себя мысли, чтобы не думать о немыслимом. Все в его голове проносится быстро и без следа. Меняются впечатления. Цель ясна, средства определены.

Клеммер прячется в нишу подворотни и расстегивает молнию на джинсах. Он вжимается в материнское лоно подворотни, думает об Эрике и онанирует. Он спрятан от посторонних глаз. Его внимание рассеянно, однако он отчетливо сконцентрировался на стержне, который отвердел у него там, внизу. Возникает приятное ощущение собственной плоти. В нем пульсирует ритм юности. Он выполняет работу сам по себе. Для собственного полного удовольствия. Запрокинув голову, Клеммер всматривается в сторону темного окна наверху, толком даже не зная, то это окно или нет. Он неумолим и равнодушен. Усердно обрабатывая себя, он не захвачен никаким чувством. Окно простирается над его головой, словно неосвещенный пейзаж. Место, где он утверждает свою мужественность, расположено этажом ниже. Клеммер ожесточенно движет рукой вперед и назад, у него нет намерения когда-нибудь остановиться. Он обрабатывает пашню своего тела без желания и радости. Он не хочет ничего восстановить и ничего разрушить. Он не хочет подниматься к этой женщине; вот если бы вдруг открылась дверь парадной, он пошел бы к ней прямо наверх. Ничто бы его не остановило! Клеммер предается своему занятию столь осмотрительно, что любой, кто бы его увидел, без всяких подозрений открыл бы ему дверь. Он мог бы вечно стоять здесь и продолжать свое дело, он мог бы сейчас же попытаться проникнуть в дом. От него зависит, что он сделает. Так и не приняв решения ждать здесь припозднившегося жильца, который бы открыл ему дверь парадного, Клеммер все же ждет припозднившегося жильца, который открыл бы ему эту дверь. Даже если ждать придется до утра. Даже если придется ждать, когда утром кто-то первым выйдет из дома. Клеммер дергает свой раздувшийся член и ждет, когда откроется дверь.

Вальтер Клеммер стоит в своем укрытии и размышляет, как далеко он сможет зайти. Два страстных влечения дали себя почувствовать – голод и жажда, оба сразу. Пока он занят страстным влечением к женщине, продолжая онанировать. Он познаёт на своем теле, а она познает на своем, что значит играть с ним в бесцельные игры. Подсовывать ему упаковку без содержимого. Ее мягкая телесная оболочка примет его в себя! Он вытащит ее из теплой постели, где она лежит рядом с матерью. Никто не идет. Никто не распахивает перед ним ворота. В этом изменчивом мире, в котором настала ночь, Клеммеру известны лишь постоянные составляющие его чувства, и он идет звонить по телефону. Если не принимать во внимание достаточно деликатного обнажения тела, можно считать, что он вел себя у дверей спокойно и дисциплинированно, ожидая припозднившегося жильца. Внешне он спокоен и миролюбив. Чувства разрывают его на части. Жильцы, возвращающиеся домой, не должны заметить его волнения. У них не должно возникнуть подозрений. Он охвачен чувствами. Он взволнован самим собой. Женщина вот-вот сойдет с гордого коня искусства и вступит в поток жизни. Она станет частью торга И стыда. «Искусство – не троянский конь», – беззвучно обращается Клеммер к женщине там, наверху, к женщине, которая ищет смысл только в искусстве. Телефонная будка находится неподалеку. Он сразу набирает номер. Клеммер испытывает презрение к вандалу, вырвавшему телефонные книги из крепежных петель, ведь может так случиться, что не удастся спасти чью-то жизнь, потому что нельзя будет найти нужный номер.

Эрика Кохут спит беспокойным сном праведника рядом со своей матерью, которая обращается с дочерью неправедно, но спит спокойно. Эрика не заслужила сна, ведь ради нее кое-кто беспокойно рыскает вокруг. Во сне, проявляя известное честолюбие, присущее женскому полу, она надеется на хороший исход событий и на грядущее наслаждение. Ей снится, что мужчина намерен взять ее штурмом. «Прошу тебя, будь послушна». Сегодня она добровольно отказалась от телевизора. При этом именно сегодня она смогла бы увидеть ее любимый мотив – улицы заграничных городов, на которых она видит саму себя, окунувшуюся в свою уверенность. Она желает, чтобы и на ее долю выпало то повышенное внимание и симпатия, которые достаются телевизионным героям. Как правило, в этих передачах показывают бесконечные американские пейзажи, ведь это – страна без конца и без края. «Возможно, я даже отправлюсь с этим мужчиной в небольшое путешествие, – удрученно думает Эрика, – но что станет тем временем с моей матерью?» Не каждому удается покинуть сцену в нужный момент. Ее тело непроизвольно реагирует, выделяя влагу, воля не всегда в состоянии управлять им. Мать спит, одаренная даром неведения. Раздается звонок телефона. Кто может звонить так поздно? Эрика испуганно вскакивает и мгновенно понимает, кто может звонить в этот поздний час. Ей это подсказывает внутренний голос, с которым она сроднилась. Этот голос совсем не по праву носит имя любви. Женщина радуется своей любовной победе и надеется получить кубок. Она поставит его на почетное место рядом с цветочными вазами в новой, принадлежащей ей квартире. Через темную комнату и переднюю она пробирается к телефону. Телефон оглушительно звонит. Ради любви она отступит от своих условий, радуясь заранее, что может теперь от них отказаться. Взаимность в любви, в конце концов, – это исключение, ведь чаще всего любит лишь один, а другой занят тем, чтобы убежать от любви так далеко, куда унесут ноги. Любовь – это дело двоих, и один из них только что позвонил другому, которым владеют те же чувства: разве это не прекрасно? Это очень кстати. Все складывается удачно.