Читать книгу "Пианистка"

Мать и дитя плотно сдвигают головы, словно они – единое существо, и чужая материя лежит перед ними, чтобы быть рассмотренной под лупой, лежит, надежно отделенная от своего первоначального пристанища, не касаясь их обеих, не угрожая им, однако пропитанная преступлениями других. Ей никуда не деться, как зачастую никуда не деться ученикам от административной власти со стороны их учительницы музыки, которая достает их повсюду, если только они не погружаются в бурлящие воды музыкальных занятий.

Клеммер летит впереди Эрики, широко вымахивая ногами. Он целенаправленно несется в одном направлении, никуда не сворачивая. Эрика избегает всех и вся, однако стоит кому-нибудь попытаться избегать ее, она немедленно последует за ним как за своим Спасителем, последует по пятам, словно притягиваемая огромным магнитом.

Эрика Кохут спешит по улицам за Вальтером Клеммером. Клеммер охвачен яростью из-за того, что ему не довелось свершить, и раздражением по поводу того, что для него нежелательно. Он не подозревает, что любовь собственной персоной следует за ним и даже несется в том же темпе, что и он. Эрика питает недоверие к молодым девушкам, фигуры и наряды которых она меряет взглядом и пытается выставить в смешном свете. Как она поиздевается над этими созданиями вместе с матерью, как только окажется у себя дома! Они совершенно невинно возникают на пути невинного Клеммера и при этом могут ведь проникнуть в него, как пение сирен, и он слепо за ними последует. Она внимательно следит за каждым его взглядом, который вдруг задерживается на какой-нибудь из женщин, и начисто стирает с них его след. Молодой человек, играющий на рояле, может предъявлять самые высокие претензии, которым ни одна из них не соответствует. Он не должен домогаться ни одной из них, хотя его станут домогаться многие.

Кружными и кривыми дорожками эта пара несется через район Йозефштадт. Один – чтобы наконец-то остыть, другая – чтобы раскалиться от ревности.

Эрика плотно запахивает вокруг себя свою плоть, непроницаемое одеяние, которое не выносит чужих прикосновений. Она остается заключенной в себе. И все-таки ее влечет вслед за учеником. Хвост кометы следует за ядром. Сегодня ей не приходит в голову заняться расширением своего гардероба. Однако она подумывает о том, чтобы на следующее занятие явиться в каком-нибудь из платьев, хранящихся в ее театральных запасниках, она шикарно разоденется, ведь скоро наступит весна.

Мать уже потеряла всякое терпение и перестала ждать, да и сосиски, которые она варит, тоже ждать не любят. Жаркое бы сейчас давно стало жестким и несъедобным. Когда Эрика наконец-то заявится, мать, используя маленькую кухонную хитрость, из чувства оскорбленной гордости сделает так, чтобы сосиски лопнули и в них попало побольше воды, тогда они будут уж совсем невкусными. В качестве предупреждения этого вполне достаточно. Эрика об этом пока не подозревает.

Она бежит вслед за Клеммером, а Клеммер убегает от нее. Так одно лепится к другому. Всегда в нужном месте. Нога Эрики ступает там, где только что ступала нога Клеммера. Конечно же, Эрике не совсем удается наказать своим невниманием магазины, мимо которых она проносится. Боковым зрением она оценивает витрины бутиков. Она находится в местности, которую с точки зрения нарядов еще не исследовала, хотя Эрика всегда пребывает в поиске новых роскошных одеяний. Ей надо бы срочно купить новое концертное платье, но здесь подобных вещей не бывает. Его лучше покупать в центре города. Веселенькие гирлянды и конфетти украшают первые весенние модели и последние зимние распродажи. И еще что-то блестящее, что за элегантный вечерний наряд можно принять в лучшем случае в полной темноте. Два изящно декорированных бокала для шампанского, заполненные искусственной жидкостью, вокруг которых с изысканной небрежностью обвивается боа из перьев. Несколько пар итальянских босоножек на высоком каблуке, дополнительно осыпанных блестками. Перед витриной пожилая дама, погруженная в созерцание. Нога ее вряд ли втиснется даже в войлочные шлепанцы сорок первого размера, настолько она распухла из-за многочисленных и неинтересных дел, с которыми всю жизнь ей приходилось справляться стоя. Эрика бросает взгляд на шифоновое платье демонически красного цвета, с рюшами по вырезу и на рукавах. Владея информацией, ты владеешь миром. Вот это платье ей нравится, а то – не очень, ведь она вовсе еще не такая старая.

Эрика Кохут следует за Вальтером Клеммером, который, так и не обернувшись ни разу, входит в парадную дома, где живет вполне состоятельный люд. Он направляется в квартиру своих родителей на втором этаже, семья уже ждет его. Эрика Кохут не входит вместе с ним.

Сама она живет не очень далеко отсюда, в том же районе. Из школьной анкеты она знает, что Клеммер живет поблизости, это для нее символ родства душ. Ведь может так быть, что один из них действительно предназначен для другого, а другой должен осознать это, пройдя через стычки и размолвки.

Сосискам недолго осталось ждать. Эрика уже на пути к ним. Теперь ей известно, что Вальтер Клеммер нигде не задержался, а безотлагательно отправился домой, и на сегодня она может оставить свой наблюдательный пост. Однако с ней что-то произошло, она несет результат этого события к себе в дом и запирает его в ящик, чтобы мать не нашла.

В венском Пратере на аттракционах развлекается маленький народец, а на лужайках его парковой части – народец похотливый. На аттракционах Пратера родители, до краев набившие брюхо жареной свининой, клецками, пивом и вином, усаживают своих столь же наполненных до краев отпрысков в корзины или верхом на разноцветных лакированных лошадок из пластмассы, на слонов и злых драконов, в автомобильчики, и ребенок, усаженный на карусель, исторгает наружу то, что в него недавно с таким трудом впихнули. За это его награждают оплеухой, ведь еда в трактире стоила денег и позволить это себе можно не каждый день. Пища, проглоченная родителями, остается в их животах, ведь у них здоровые желудки, а руки их быстры, словно молния, когда они обрушиваются на собственное потомство. Потомству таким образом придается ускорение. Если родители выпили слишком много, может случиться так, что они не выдержат стремительного путешествия по американским горкам. Чтобы испытать себя на храбрость и порадоваться тому, какие они ловкие, представители самого юного поколения устремляются к аттракционам, в которых использованы достижения микроэлектроники предпоследнего поколения. Эти аттракционы названы гордыми космическими именами, они плавно и со свистом взмывают в воздух и там крутятся во все стороны, следуя точно заданной программе, и тогда уже трудно разобрать, где верх, а где низ. Чтобы сесть в такую кабину, надо набраться смелости, эти аттракционы предназначены для подростков, которые уже приобрели в этом мире определенную закалку, однако еще не знают, что такое ответственность и страх, как не ведают этого и их тела. Они легко переносят ситуацию, когда верх вдруг оборачивается низом, и наоборот. Космический аттракцион представляет собой лифт, состоящий из двух огромных разноцветных металлических капсул, в которые помещаются люди. А в это время на земле бравые стрелки в честь своих невест вовсю палят по пластмассовым куклам, и невесты гордо уносят добычу домой. И спустя многие годы женщина, уже разочаровавшаяся в своем чувстве, может вспомнить, сколь много она значила когда-то для своего милого дружка. На зеленых просторах и лужайках Пратера, местами сильно заросших кустарником, дело обстоит уже намного сложнее. В одной части парка завсегдатаи пускают друг другу пыль в глаза: красивые и большие, сердито фыркающие и быстрые автомобили привозят сюда публику, одетую для верховой езды и пересаживающуюся из автомобильных кресел на спины лошадей. Порой кое-кто экономит на самом существенном, на лошади, и покупает себе только соответствующую одежду, чтобы горделиво расхаживать в ней. Здесь подрывают свой бюджет секретарши, ведь и в будние дни шеф от них требует, чтобы они одевались элегантно. Бухгалтеры лезут из кожи вон, чтобы по субботам во второй половине дня лошадка постаралась для них изо всех сил. Они с готовностью соглашаются на сверхурочную работу. Менеджеры по персоналу и руководители предприятий относятся ко всему этому уже спокойнее: они могут себе это позволить, но могут без этого и обойтись. Каждому и так ведь ясно, что они из себя представляют, и они уже поглядывают в сторону площадки для гольфа.

Конечно, есть более красивые места для верховых прогулок, однако нигде на тебя не глазеет с восхищением такое количество наивных семейств с невинными детками и собачками на поводке. Детишки восклицают: «Ого, какая лошадушка!» Они бы сами на ней с удовольствием прокатились, но им достаются лишь затрещины, если они начинают канючить слишком громко. Нам это не по карману. В порядке компенсации мальчонку или девчушку усаживают на пластмассовую лошадку-качалку на карусели, где они продолжают оглушительно реветь. Ребенок может извлечь из этого урок, уразумев, что у большинства вещей, которые ему недоступны, есть дешевые копии. Увы, ребенок мечтает только о том, что ему недоступно, и ненавидит своих родителей.

Есть и другие части парка, например, Фройденау и Криау, где над лошадьми измываются профессионально, и тем, кто ездит рысцой, туда нечего соваться, да и тем, кто скачет галопом, приходится поторапливаться. Земля усыпана пустыми жестянками из-под напитков, билетами тотализатора и прочим мусором, который природа не в состоянии переварить. Ей удается справиться в лучшем случае с мягкой бумагой, из которой делают разовые носовые платки; бумага была когда-то натуральным продуктом, однако пройдет много времени, прежде чем она снова таковым станет. На плотно утрамбованной земле разбросаны бумажные тарелки, словно посевной материал, непригодный в пищу. Тщательно откормленные четвероногие гоночные устройства, наделенные прекрасной мускулатурой, накрытые попонами и ведомые под уздцы, совершают круговую пробежку. У них нет других забот, кроме одной – какую тактику применить для победы в третьем заезде, и даже это им подскажет их жокей или наездник, подскажет своевременно, прежде чем они проиграют.

Когда гаснет свет дня и вступает в свои права ночь, коротаемая с рукодельем под лампой или с кастетом и ножом в кармане, на сцене появляются люди, которых не ведут по жизни под уздцы, и чаще всего это женщины, иногда, правда, и очень молодые мужчины, ведь, когда они станут старше, для клиентов они будут представлять еще меньший интерес, чем пожилые женщины. Женщины для гомосексуалистов, что естественно, не представляют интереса ни на какой стадии. Итак, Пратер распахивает ворота, ведущие на панель.

Это место известно в Вене всем, даже маленьким детям, которых строго-настрого предупреждают, чтобы они в темное время держались как можно дальше отсюда. Мальчики налево, девочки направо. Стоят здесь и пожилые женщины, их, оказавшихся на обочине жизни и профессии, немало. Частенько их растерзанные останки выбрасывают на улицу из мчащегося автомобиля. Полиция ведет следствие, но почти всегда безрезультатно, ведь преступник появился из тихого и устроенного мира и снова вернулся в него. Или это сделал сутенер, у которого всегда есть алиби. Именно здесь изобрели и впервые опробовали передвижной матрац. Кто не имеет для этих занятий своей квартиры или комнаты, автомобиля, номера в гостинице или угла в притоне, должен иметь по меньшей мере передвижную подстилку, которая согревает и на которой можно более или менее устроиться, когда похоть опрокидывает человека на землю. Здесь венские нравы расцветают самым пышным цветом во всех своих неограниченных дурных качествах, здесь мимо несется со всех ног шустрый югослав или торопливый слесарь из Фюнфхауса{ Фюнфхаус – один из рабочих районов Вены.}, желающий сэкономить деньги, а за ним гонится изрыгающая непристойные проклятия профессионалка, которую надули при расчете. Слесарь из Фюнфхауса страстно мечтает о том, как поскорее построить для себя и для своей невесты новую времянку, за стенками которой он может прятать все свинства своей частной жизни. Там можно укрыть от глаз наблюдателя и надежно хранить книги, стереоустановку с пластинками, телевизор, радиоприемник, коллекцию бабочек, аквариум, всякие вещи и предметы, связанные с увлечениями, и массу всякой всячины, массу всякой всячины. Гость разглядит только деревянные укрытия, подделанные морилкой под палисандр, а беспорядок за их стенками он не увидит. Еще он сможет увидеть – и пусть себе видит – маленький домашний бар с разноцветными ликерами и соответственно подобранными, грозно сверкающими, бесконечно протираемыми бокалами. По крайней мере, в первые годы супружества их еще протирают тщательно. А потом их разобьют детишки, или жена нарочно не уследит за ними, потому что муж всегда приходит очень поздно и пьянствует где-то вне дома. Зеркальный бар постепенно покрывается пылью. Югославы и турки относятся к женщине с презрением в силу своей природы, а слесари презирают женщину только тогда, когда она нечистоплотна или когда дает за деньги. Деньги эти лучше потратить где-нибудь в ином месте, там, где удовольствие можно растянуть. Он не собирается платить за удовольствие, такое же непродолжительное, как если разок побрызгать, ведь в конце концов он уверен, что доставляет женщине удовольствие, которого она не получала с другими мужчинами. При жизни он с усердием и терпением копит в себе сперму. Когда он умрет, он ведь не сможет больше отдавать женщинам, к их глубокому огорчению, свои соки и силы. Частенько слесарю не удается его трюк, в этих кругах его уже знают и беспощадно преследуют. Однако в момент особо затруднительного финансового положения, ведь ссуду надо выплачивать, он идет на риск, связанный с возможными побоями, а то и с чем похуже. Его страстное желание менять время от времени одну женскую вагину на другую не всегда согласуется с его финансовыми намерениями и возможностями.

И он выискивает для себя женщину, которая выглядит так, что никому и в голову не придет защищать ее. Наверняка она ему еще и спасибо скажет, ведь слесарь представляет собой гору мускулов. В царстве чувственности он выискал для себя типичную одиночку, уже довольно пожилую мамашу. Югославу или турку идти на такой риск слишком часто не приходится, ведь местные женщины вообще их не слишком часто к себе подпускают. В любом случае, не ближе, чем на расстояние брошенного камня. Женщина, взявшая такого клиента, редко может позволить себе требовать с него плату, ведь труд ее почти ничего не стоит. К примеру, какой-нибудь турок, который тоже почти ничего не стоит своему работодателю, как можно заключить по его конверту с жалованьем, испытывает отвращение от своей половой партнерши. Он отказывается натянуть на себя резинку, ведь грязная свинья – это женщина, а вовсе не он. И все же, несмотря на все это, и его, и слесаря тянет к неприятному, но неизбежному факту, который зовется женщиной. Женщина им не нравится, они никогда по доброй воле не появятся с ней на людях, но уж если она имеется в наличии, чем с ней еще заниматься, скажите на милость?

Слесарь из Фюнфхауса бережно обращается со своей невестой по меньшей мере целую неделю подряд раз в месяц. Она у него чистоплотная и старательная. Он говорит своим друзьям, что ему не приходится ее стесняться, а ведь это уже очень немало! Ему не стыдно показаться в любой дискотеке, и по характеру она скромная, не требует от него слишком многого. Получает она еще меньше, но совершенно этого не замечает. Она много моложе, чем он. Она из семьи неблагополучной и поэтому тем сильнее ценит благополучие. Ему есть что ей предложить. О частной жизни турецкого рабочего говорить не приходится, ведь, собственно, турок как бы и не существует здесь. Он работает. А после работы он должен где-нибудь разместиться, где он хоть как-то защищен от непогоды, но вот где – никому не известно. Скорее всего, в трамвае, не покупая билета. Для окружающего его нетурецкого мира он представляет собой что-то вроде картонной фигурки, по которой стреляют в тире. Когда настает время работы, его с помощью электромоторчика вытягивают наружу, в него стреляют, попадают, а иногда и нет, и в другом конце тира его снова убирают из поля зрения, и он, не видимый никому, – никто не знает, что с ним происходит, впрочем, может быть, с ним не происходит ничего, – снова перемещается в исходное положение за горным массивом из папье-маше и вновь появляется на сцене, украшенной искусственным крестом на верхушке горы, искусственным эдельвейсом и искусственным тимьяном, и там его уже дожидается пополнивший боеприпасы венский типаж, подогретый супругой, разодетой по случаю воскресенья, бульварной «Кроненцайтунг» и сынком-подростком, который выжидает момент, чтобы толкнуть папулю под локоть во время стрельбы и порадоваться его промаху. За меткий выстрел выдается приз – маленькая пластмассовая кукла. Есть в запасе павлиньи перья и позолоченные розы, однако все, что имеется в тире, рассчитано на даму, которая дожидается стрелка-победителя, являя собой его самый главный приз. И ей известно, что он старается ради нее, а когда промажет, злится тоже из-за нее. В обоих случаях расхлебывать кашу приходится ей. Вполне может возникнуть убийственная ссора, если мужчина не сдержится из-за своего промаха. Женщина только делает хуже, если в этой ситуации бросается его утешать. Ей приходится расплачиваться тем, что он бросается на нее с особенно грубыми утехами, подавая главное блюдо без малейшего подогрева. Он опьяняется своим возбуждением, а если она вдруг воспротивится и не захочет встать или лечь вразножку, то ее отлупят до изнеможения. Завывая сиреной, прибывают полицейские, выскакивают из патрульного автомобиля и спрашивают женщину, почему она так кричит. Она не должна нарушать сон соседей, если сама спать не может. А еще ей дают адрес женской психологической помощи.

Эрика свободно ведет свой кораблик по охотничьим угодьям, простирающимся почти на всю парковую часть Пратера. С недавних пор она освоила и эту местность. Она расширила зону своих действий, и повадки местной дичи ей хорошо известны. Для этой охоты требуется мужество. На ней прочные башмаки, в которых в случае необходимости, чтобы остаться незамеченной, можно встать в кусты, ступить в собачье дерьмо или наступить на пластиковую бутылку фаллической формы с опивками ядовито раскрашенного детского лимонада внутри (по телевизору его рекламируют разные зверюшки, и каждая воспевает соответствующий сорт и вкус), на скомканную грязную бумагу, использованную в очевидных целях, на бумажные тарелки с остатками горчицы, на разбитые бутылки или на наполненные содержимым резиновые изделия, еще сохраняющие форму члена. Она осторожно и нервно вынюхивает добычу. Она втягивает в себя воздух и снова выпускает его.

Однако здесь, на станции «Пратерштерн», на которой она сходит, опасности пока нет. Хотя здесь с толпой безобидных пассажиров и праздных гуляк уже смешиваются мужчины, отягощенные течкой, однако элегантно одетая дама вполне может позволить себе нанести сюда ни к чему не обязывающий визит, пусть эта местность и не самая изысканная. Стоящие поодиночке тут и там иностранцы либо торгуют газетами, либо тайком предлагают всякие вещи, упакованные в большие пластиковые пакеты с ручками, предлагают товар неназойливо и скромно, оглашая площадь зазывными криками, предлагают спортивные мужские рубашки с простроченными карманами – прямо с фабрики, модные дамские платья кричащей расцветки – прямо с фабрики, детские игрушки с небольшим браком – прямо с фабрики, килограммовые мешки с некондиционными вафлями и вафельной крошкой – прямо с фабрики, мелкие детали к электроприборам и к электронной технике – прямо с фабрики или с места последнего ограбления, а также блоки сигарет неизвестного происхождения. Эрика одета вполне скромно, но все равно выглядит так, будто ее большая сумочка на длинном ремешке специально заказана или по крайней мере специально принесена сюда, чтобы незаметно для окружающих спрятать в нее новехонький кассетный магнитофон неизвестного происхождения и сомнительного технического состояния, упакованный в новую, с иголочки, прозрачную пленку. На самом деле в сумке наряду с многими необходимыми мелочами лежит хороший бинокль ночного видения. Эрика выглядит как вполне состоятельная клиентка, на ней настоящие кожаные ботинки с аккуратным накатом, пальто ее не бросается в глаза, но и не представляется чем-то безликим, оно с достоинством и солидно облекает ее фигуру, неназойливо красуясь этикеткой английской фирмы, известной во всем мире. Такую одежду можно проносить всю жизнь, если только она не надоест и не станет раздражать. Мать настойчиво посоветовала Эрике купить именно это пальто, ведь мать старается по возможности избегать каких-либо перемен в жизни. Пальто остается на Эрике, а Эрика остается у своей матери. Фройляйн Кохут отмахивается от увязавшегося за ней назойливого югослава, который пытается всучить ей дефектную кофеварку и лелеет надежду, что ему позволено будет проводить Эрику. Он только свой товар упакует. Эрика, отвернув лицо, перешагивает через что-то невидимое и идет в сторону парка и лужаек Пратера, где так легко затеряться одному. Она вовсе не стремится потерять себя, скорее надеется кое-что приобрести. А если вдруг, предположим, она бы потерялась, то ее мать, благосостояние которой Эрика умножает с момента своего рождения, сразу бы отправилась заявить о своих претензиях. Она бы подняла на поиски всю страну, всю прессу, все радио и телевидение. Что-то призывно затягивает Эрику в эту местность, причем не в первый раз. Она здесь уже часто бывала. Она знает дорогу. Толпа гуляющих постепенно редеет. Она расплывается по краям, отдельные индивиды расползаются по сторонам подобно муравьям, каждый из которых выполняет в своем государстве определенное задание. Спустя час насекомое гордо демонстрирует принесенную добычу – кусочек плода или падали.

Только что на остановках толпилось, образуя группы и островки, много народу, намереваясь отправиться куда-то вместе, и вот, поскольку, как хорошо рассчитала Эрика, быстро стемнело, погасли и огни человеческого присутствия. Большинство людей сбиваются вокруг ламп искусственного освещения. Здесь, в стороне от света, постоянно находятся лишь те, кто обязан тут быть по службе. Или те, кто намерен заниматься тут своим хобби, трахаться с кем-то, а то и ограбить или даже убить того, с кем только что трахался. Есть и такие, что просто пришли посмотреть. Небольшая группка намеренно оголяет себя у станции игрушечной железной дороги.

Еще один запоздалый ребенок, не по сезону нагруженный зимним спортивным инвентарем, спотыкаясь, спешит в сторону последнего огонька на остановке транспорта, подгоняемый звучащими в голове голосами родителей, которые предостерегают его от того, чтобы ходить одному по ночному Пратеру. И голоса эти рассказывают о случаях, когда – и это еще повезло – новые лыжи, купленные на весенней распродаже, лыжи, которые пригодятся только в следующем сезоне, насильно переходили в руки другого владельца. Ребенок слишком долго боролся дома за лыжи, чтобы сейчас кому-нибудь их уступить. Спотыкаясь и с трудом переводя дыхание, он прошмыгивает мимо фройляйн Кохут. Он недоумевает по поводу одинокой дамы, которая предстает живым противоречием всему тому, о чем говорили родители.

Башмаки несут Эрику в темные, широко раскинувшиеся луга, прорезанные кустарником, рощицами и ложбинами. Луга простираются вокруг, и каждый имеет свое название. Ее цель – Иезуитский луг. Шагать до него еще очень далеко, и Эрика Кохут равномерно меряет путь туристскими башмаками. Она проходит мимо зоны аттракционов. Вдалеке вспыхивают и быстро пропадают огни. Раздаются щелчки выстрелов, слышны громкие победные возгласы. Молодежь машет ракетками в игровых залах, громко вскрикивая, или молча возится с тренажерами, которые, в свою очередь, громко скрипят, звенят и бряцают, высекая искры. Эту возню Эрика решительно оставляет у себя за спиной, не дав ей близко подступиться. Лучи света на мгновение цепляются своими пальцами за Эрику, не находят, за что бы ухватиться, скользят по волосам, укрытым шелковым платком, соскальзывают вниз, прочерчивая неприятную и влажную цветную полоску по ткани пальто, и падают за ее спиной на землю, умирая в грязи. Звуки выстрелов и хлопки взрывов долетают до нее, но и они минуют Эрику, не понаделав в ней дырок. Ее они больше отталкивают, чем притягивают. Колесо обозрения представляет собой огромный круг, состоящий из рассыпанных по нему отдельных огоньков. Колесо возвышается над всеми и вся. У него есть конкуренты в виде ярко освещенных американских гор, по которым, резко сигналя, несутся вагончики, набитые храбрецами, судорожно цепляющимися за поручни и громко кричащими от страха перед всесилием техники. Делая вид, что очень боятся, они хватаются и за своих спутников. Это все не для Эрики. Ее вовсе не устраивает, чтобы за нее хватались. Установленное на вершине горок привидение, подсвеченное изнутри, мешковато приветствует катающихся, но никто не обращает на пугало никакого внимания, разве что четырнадцатилетние девчонки со своими первыми дружками, по-кошачьи заигрывающие со страхами этого мира, прежде чем сами станут частью этих страхов.

Эрика идет мимо невысоких домов на одну-две семьи, мимо последнего арьергарда отзвучавшего дня. Здесь живут люди, до которых целый день доносится далекий шум, не прекращающийся и ночью. Она идет мимо водителей тяжелых грузовиков из стран Восточного блока, заправляющихся последним глотком большого мира. Босоножки для жены, оставшейся дома, торчат из пластикового пакета, и сейчас их еще раз вынимают и оценивают, соответствуют ли они западному уровню. Собачий лай, кадры любовной истории, мелькающие на телеэкране. Перед кинотеатром, где демонстрируют порнофильмы, зазывала громко кричит, что здесь показывают то, чего еще нигде не показывали, только заходите! С наступлением темноты весь мир словно бы большей своей частью состоит из одних мужчин. Соответствующая им доля женственности терпеливо ждет за пределами последнего светового пятна, чтобы немного заработать на том, что останется от мужчины после порнофильма. В кино мужчина идет один, после кино ему нужна женщина, которая вечно манит его. Он не может со всем справляться в одиночку. К сожалению, платить ему приходится дважды, сначала за кино, а потом за женщину.

Эрика шагает дальше. Пустынные луга раскрывают ей навстречу свой темный зев. Она отправляется очень далеко, по ту сторону лежащего перед ней пейзажа, в чужие края. Впереди Дунай, нефтеналивная пристань Лобау, потом пристань Фройденау. Альбернский зерновой порт. Джунгли заливных лугов в окрестностях Альбернского порта. Потом район Голубой протоки и кладбища Безымянных. В другой стороне – Торговая набережная. Сенная протока и Пратерленде. Сюда прибывают и отсюда отчаливают корабли. А там, за Дунаем, огромное пространство заливных лугов, за сохранение которых борется молодежь из «зеленых»: песчаные берега, пастбища, ольховые деревья, кустарник. Волны, лижущие берег. Так далеко Эрике забредать не придется, для нее это был бы слишком долгий путь. Пешком его одолеет лишь хорошо оснащенный турист, делающий привал и вовремя подкрепляющийся. Эрика идет теперь по мягкой луговой почве, устремляясь вперед. Она идет и идет. Маленькие замерзшие островки, скатерки из снега, трава, еще не оттаявшая после зимы. Пучки желтого и коричневого цвета. Эрика передвигает ноги равномерно, как метроном. Если одна нога ступает в кучку, оставленную собакой, то другая об этом сразу узнает и стремится не шагнуть в след, надолго сохраняющий вонь. Подошву отчищают об траву. Постепенно все огни остаются далеко позади. Тьма распахивает свои ворота: входи смело! Фройляйн Кохут известно из опыта, что в этой местности без труда можно наблюдать за проститутками, занятыми исполнением профессиональных обязанностей. У Эрики в кармане есть про запас даже провиант в виде булочки с колбасой. Это ее любимая еда, хоть мать и говорит, что так питаться вредно для здоровья. Маленький карманный фонарик на всякий случай; маленький, не больше фаланги пальца, газовый пистолет на всякий крайний случай; упаковка молока на случай, если захочется пить после колбасы; много носовых платков на разные непредсказуемые случаи; немного денег, так, чтобы хватило на такси, и никаких документов, даже на самый крайний случай. И полевой бинокль. Остался в наследство от отца, который, еще будучи в здравом уме, рассматривал по ночам с его помощью горы и птиц. Мать уверена, что ребенок отправился на домашний камерный концерт, и торжественно объявляет, что она отпускает дочь одну, давая ей жить личной жизнью, и нечего постоянно упрекать мать в том, что она не выпускает Эрику из когтей. Не раньше чем через час мать позвонит приятельнице Эрики в первый раз, и та преподнесет ей заранее сочиненную отговорку. Приятельница уверена, что у Эрики любовный роман, и гордится, что ее в это посвятили. Земля вся черная, небо лишь ненамного светлее почвы, светлее всего лишь настолько, что можно угадать, где небо, а где земля. На горизонте смутные силуэты деревьев. Эрика очень осторожна. Она движется тихо и невесомо. Она становится мягкой и лишенной тяжести. Она почти невидима. Она почти растворилась в воздухе. Она вся превратилась в зрение и в слух. Бинокль является продолжением ее глаз. Она избегает общих всем дорог, по которым обычно ходят другие гуляющие. Она ищет места, где другие гуляющие развлекаются – всегда на пару. Она ведь не совершила ничего такого, чтобы бояться людей. С помощью бинокля она выслеживает парочки, от которых бы другие люди отшатнулись. Почвы под ногами уже совсем не видно, теперь она идет на ощупь. Она вся превратилась в слух, как этому ее научила профессия музыкантши. Разок-другой у нее подкашиваются ноги, она спотыкается и едва не падает, однако продолжает движение в намеченном направлении. Она идет, идет и идет. Грязь набивается в протекторы спортивных башмаков и делает подошву гладкой, но она продолжает идти по лугу вперед.

Наконец-то дошла. На лугу прямо перед Эрикой вздымаются к небу, подобно пламени большого костра, стоны и крики парочки, занимающейся любовью. Наконец-то родное и близкое место для созерцательницы. Парочка так близко, что Эрике даже не требуется полевой бинокль. Не нужен специальный прибор ночного видения. Словно родительский дом перед усталым путником, предстает перед Эрикой парочка, трахающаяся на прекраснейшем лугу, приковывая к себе все ее зрение. Мужчина, издающий радостные крики на чужом языке, ввинчивается в женщину. Голос женщины не откликается звоном, а подает недовольные и негромкие указания и команды, которые мужчина, вероятно, не понимает, потому что продолжает громко ликовать на турецком или на каком-то другом языке, вовсе не подлаживаясь под ее выкрики. Женщина, как собака, готовая к прыжку, рычит на клиента, чтобы тот наконец заткнулся. Однако турок звенит и поет громче весеннего ветра. Он издает тягучие, раскатистые крики, которые служат Эрике хорошим ориентиром, чтобы подобраться еще ближе, хотя до них и так рукой подать. Тот же самый кустарник, который дает любовной парочке краткий приют, хорошо укрывает и Эрику. Турок или похожий на турка иностранец явно рад тому, чем он занимается. Женщина, и это слышно, тоже рада. Однако у нее все происходит более медленно. Женщина указывает мужчине, куда и как входить. Невозможно определить, слушается ли он ее. Он намерен следовать своим внутренним приказам, и здесь не избежать того, что время от времени его желания противоречат желаниям партнерши. Все происходит у Эрики на глазах. Женщина говорит: «Но!», а мужчина говорит: «Тпру!» Женщина начинает понемногу злиться из-за того, что мужчина не пропускает даму вперед, как это принято. Она говорит – медленней, а он начинает быстрее, и наоборот. Вполне возможно, что она – не профессиональная проститутка, а обычная пьяная женщина, которую затащили в кусты. Пожалуй, она в конце концов ничего не получит за свои труды. Эрика садится на корточки. Она устраивается поудобней. Даже если бы она пришла сюда в туфлях-гвоздиках, эти двое все равно бы ничего не услышали. Сначала громко кричит он, потом – она, а потом – оба вместе. Эрике в поисках добычи не часто так везет. Женщина говорит мужчине, чтобы он чуток обождал. Эрике не видно, выполняет ли мужчина просьбу. Он произносит на своем языке относительно мирно звучащую фразу. Женщина бранится, говоря, что никто этой чуши не поймет. «Ты ждать, понятно? Ждать! Нет, ждать!» – слышит Эрика. Он входит в женщину с такой скоростью, словно должен за рекордно короткий срок прибить подметки к паре башмаков или обработать сваркой кузов автомобиля. Женщину при каждом толчке сотрясает до основания. Она злобно и громко кричит, громче, чем это соответствует поводу: «Помедленней! Не так сильно, пожалуйста». Она уже просит. Результат по-прежнему равен нулю. Турок обладает невероятной энергией и развивает сумасшедшую скорость. Он переключает свою внутреннюю передачу на самую высокую скорость, чтобы в определенный отрезок времени, а может, и в рамках определенной денежной суммы выполнить как можно больше толчков. Женщина отчаялась когда-либо добиться своего и громко ругается: когда же он кончит, или он собирается елозить по ней до послезавтра? Мужчина по-турецки издает трубные возгласы, идущие из самого нутра. Его распирает в обе стороны. Слова и чувства у него сливаются. Он говорит по-немецки: «Женщина! Женщина!» Женщина делает еще одну попытку, последнюю: «Помедленней!» Эрика в своем укрытии прикидывает, что вряд ли это – проститутка из Пратера, та бы пришпоривала мужчину, а не тормозила его. Ведь она должна обслужить по возможности большее количество клиентов за возможно меньшее время, в противоположность мужчине, который чувствует иначе, ведь он хотел бы получить от нее как можно больше. Возможно, он когда-нибудь вообще больше не сможет, и тогда ему не останется ничего, кроме воспоминаний.