Текст книги "Невероятная одиссея человека. История о том, как мы заселили планету"

Но той ночью я не вернулась в деревню. Поселения бушменов всегда располагаются на некотором расстоянии от источников воды. Поскольку бушмены сочли, что разумнее оставить источники воды хищникам, я решила попробовать провести ночь под открытым небом, разместиться метрах в двадцати от водоема со скаткой (два спальных мешка в холщовом мешке), основной провизией и видеокамерой и сделать записи в дневнике. С одной стороны, я была не одна – вооруженный Тео и оператор Роб спали на расстоянии каких-то 20 м от меня. С другой – они находились достаточно далеко, и я чувствовала себя в одиночестве. Сумерки сгущались, хор гекконов исполнял в полутьме квакающе-лающее стаккато. Мы собрали колючие ветки и окружили ими свои постели, чтобы не подпустить гиен. Я не шучу! Когда совсем стемнело, я оцепенела, услышав, как у водоема, всего в нескольких метрах от меня, завыла гиена. Жуткий звук. Мы посветили фонариками, но никого не увидели. Тео и Роб забаррикадировали мой небольшой лагерь и ушли в свое колючее укрытие.

Около часа я просидела на спальном мешке, внимательно прислушиваясь к ночным звукам. Высокая сухая трава шелестела, и я отчетливо слышала, как через нее идут БОЛЬШИЕ животные. Я невольно затаила дыхание. Я понятия не имела, кто это (хотя знала, что в округе есть гиены) и сколько их было. Тех, кто шел мимо меня к воде. Снова раздались леденящие кровь завывания гиен. Тео рассказывал, что это самые бесстрашные животные. Львы, леопарды и слоны часто убегают, если напуганы или потревожены человеком. Гиены – никогда.

Затем в тишине со стороны водоема послышался странный, довольно тихий, но ритмичный звук. Некоторое время я пыталась сообразить, что это. Как будто огромная кошка лакала молоко из большого блюдца. Леопард? Я боялась даже включить фонарик.

В конце концов в момент затишья я собралась с силами, передвинулась, включила маленький налобный фонарик и забралась в «постель». Моя скатка пристроилась под нависшей веткой дерева. Тео сказал, что здесь на меня вряд ли наступит слон. Я слышала шелест сухой травы и в свете фонарика видела крохотную мышь и бледно-желтых палочников. Я взяла фонарь побольше, но не заметила никакого движения за моей колючей изгородью.

Я легла и погасила налобный фонарик. Надо мной пролетела летучая мышь. Она возвращалась снова и снова, пролетая так низко, всего в сантиметрах от моего лица, что я ощущала взмахи ее крыльев. Это был безобидный посетитель. Я знала, кто это и что она питается летающими насекомыми. Но от других загадочных шелестящих звуков у меня появились мурашки и от слез защипало глаза. Лежа на земле, упакованная в спальный мешок, я чувствовала себя невероятно уязвимой. Мои ноги были связаны, я не могла вскочить и убежать. Я лишь надеялась, что Тео знал, что делал, и ветки колючего кустарника защитят меня.

Сквозь ветки дерева я смотрела на южные звезды. К счастью, в конце концов я начала засыпать. Я была утомлена перелетом, мои кости ныли от усталости после охоты. Это был хороший, глубокий сон на свежем воздухе, в окружении первозданной природы.

Внезапно я проснулась. Как в детстве, разбуженная дерущимися на крыше котами. Душераздирающий звук пронзил холод ночи.

Вой, визг, рычание. Это не одно животное. Я оцепенела. От страха у меня сердце ушло в пятки, а инстинкт подсказывал, что нужно затаиться и прислушиваться. Мое дыхание стало прерывистым. Изо всех сил я старалась дышать как можно бесшумнее и одновременно пыталась понять, что происходит. Кто это? Львы? Леопарды? Гиены? Шум продолжался примерно с полминуты, но во вновь воцарившейся тишине еще долго звучал у меня ушах. Я лежала неподвижно, смотрела на звезды и уже сомневалась в разумности всего предприятия. Прошло очень много времени, прежде чем я снова уснула.

Когда я открыла глаза, небо было светло-серым. Быстро приближался рассвет. Сейчас, при свете дня, я чувствовала себя гораздо увереннее. Медленно и как можно тише я выбралась из скатки и встала, чтобы осмотреться. Что-то шелестело, но никаких крупных животных поблизости не было. Запели птицы. Темнота, ужас и холод ночи исчезли. Серое небо постепенно становилось розовым, воздух с каждой минутой нагревался.

Я подошла к Тео и Робу. Мы выпили чуть теплого кофе и направились к воде посмотреть, что же случилось ночью. На тропе виднелись следы по крайней мере одной гиены, очень крупной самки, и более широкие и короткие отпечатки лап самки леопарда и ее детеныша. В самом водоеме осталось много грязных, глубоких следов гиен. Тео объяснил, что это и было причиной ужасного шума: по крайней мере четыре (как он думал) гиены выясняли отношения. К самой воде ночью подходила отважная лошадиная антилопа. Когда мы возвращались к месту моей ночевки, Тео показал на множество отпечатков. Всего в нескольких метрах от того места, где я спала, остались следы африканской дикой кошки и крупного леопарда.

Мы привыкли думать о себе как о доминирующих животных. Вершине иерархии. Вершине пищевой цепи. Ночь, проведенная в Намибии, оказалась пугающим, впечатляющим и унизительным опытом.

Прежде чем покинуть Нома, я поговорила с Арно о лагере, деревне и будущем бушменов. Арно и его жена Эстель организовали лагерь восемь лет назад. Каждый год здесь останавливаются примерно триста туристов. Для них – девять хижин, туалеты и умывальники, еда, приготовленная несколькими бушменами под широким, крытым соломой навесом. Арно установил насос в полупостоянном источнике, чтобы в течение года люди и животные были обеспечены водой. Это значило, что бушменам больше не придется перемещаться в поисках воды и животных, а Нома стала постоянным местом их жительства. В этом не было ничего необычного, среди бушменов осталось очень мало тех, кто ведет действительно кочевой образ жизни. Некоторые критиковали создание деревни Нома за то, что деревня не поможет бушменам сохранить традиционный образ жизни и будет склонять их к оседлости. Однако благодаря туризму у бушменов появились доходы, теперь они могли покупать западную одежду и содержащие кукурузу продукты, добавляя их к своей традиционной пище. Для Арно же было важно, чтобы у людей оставалась автономность и возможность выбора. Туризм позволил поддержать традиционный образ жизни и даже способствовал ему, но Арно не уверен, что это надолго.

Следы гиены около водоема

– Как вы думаете, сколько еще бушмены будут охотиться? – спросила я.

– Может, лет пятнадцать, – ответил он. – Во всей деревне осталось только одиннадцать охотников. Дети ходят в школу и хотят другой жизни.

Бушмены с их образом жизни выживали в течение сотен лет после вторжения земледельцев. В большинстве мест, где собиратели тесно контактируют с производителями продуктов питания, охотники теряют независимость и оказываются на самом дне социума.

В конце 1990-х годов археологи из Кейптаунского университета производили раскопки на стоянке Cho/ana в Северной Намибии. Часть группы составляли бушмены. Были обнаружены четыре археологических слоя: первый (самый верхний) относился к недавнему историческому периоду и содержал материалы, свидетельствующие о присутствии бушменов, чернокожих африканцев и европейцев. Археологи нашли такие предметы, как бутылочное стекло, пластмассовые бусы и пули, а также природные материалы – скорлупу страусового яйца и орехи. Но, поскольку в этом слое находились и каменные орудия, было высказано предположение, что до самого последнего времени (даже при том, что Лорна Маршалл и другие выявили, что в коллективной памяти бушменов не осталось подобных воспоминаний) бушмены изготавливали каменные орудия. Второй слой содержал местные природные материалы, а также глиняную посуду народа мбукушу, пришедшего в этот регион примерно 300 л. н. Найденная в третьем слое глиняная посуда, похожая на посуду из местечка Дивую, означала, что примерно 1500 л. н. бушмены контактировали с людьми, жившими на холмах Цодило на территории современной Ботсваны и занимавшимися земледелием. В четвертом слое, датированном между 3 и 4 тыс. л. н., содержались природные материалы и каменные орудия. Но так как никакой глиняной посуды здесь не было, археологи предположили, что этот слой предшествовал контакту с земледельцами. На основе найденных доказательств и общения со старейшинами бушменов археологи сделали вывод о том, что в течение многих тысячелетий Ju/’hoansi оставались независимыми охотниками-собирателями и сохраняли свой образ жизни, одновременно вводя в свою культуру некоторые экзотические материалы и расширяя контакты с внешним миром [3]. Но сейчас это традиционное сообщество может оказаться под угрозой гибели.

В 1950-х гг. этнограф Лорна Маршалл несколько лет прожила с бушменами. В своей книге «!Kung из Най-Най» (The!Kung of Nyae Nyae), изданной в 1976 г. [2], она пишет:

Лично я хочу, чтобы! Kung оставались теми, кем они всегда были, удаленными от цивилизации, рассчитывающими на собственные силы, независимыми, с чувством собственного достоинства; но это самообман. Наше современное общество не позволяет людям жить в уединении. Кроме того, многие из! Kung сами хотят изменений, хотят владеть землей и коровами, как народы банту.

Нельзя сказать, что бушмены были невежественны. Даже не имея телевизоров, они знали о существовании другого, большего мира. Я согласна с Арно – во многих отношениях грустно, что их образ жизни уходит в прошлое, но бушмены не музейные экспонаты, это живые люди, которые должны иметь право на собственный выбор. Мне посчастливилось побывать в Номе и узнать об их жизни и традициях. Покидая Намибию, я задумалась – если я когда-нибудь вернусь, будут ли бушмены все еще здесь.

Африканские гены: Кейптаун, Южная Африка

Во время первой остановки в Африке я познакомилась с укладом жизни современных охотников-собирателей и поняла всю уязвимость их существования в условиях современной цивилизации. Я узнала о глубоких корнях происхождения бушменов, о «щелкающем» языке, об адаптации человека к длительному бегу и получила удовольствие от импровизированного «интенсивного курса» по изготовлению бус. В поисках других генетических доказательств африканского происхождения человека я полетела из Номы в Виндхук, а затем в Кейптаун.

С профессором Кейптаунского университета Раджем Рамесаром я встретилась в солнечный весенний день в Кампс-Бей. Моя цель – узнать о результатах масштабного исследования мтДНК.

В 2007 г. 326 жителей Кейптауна добровольно предоставили Образовательному институту по исследованию африканского генома образцы своей мтДНК, выделенной из слюны и содержащей генетические «отпечатки пальцев». Кейптаун – город-космополит, классический вариант смешения различных культур, а значит, и генов. За прошедшие века он стал домом и для африканцев, и для народов с других континентов.

Результаты исследования подтвердили это разнообразие. У каждого участника исследования спрашивали, к какой этнической группе он себя относит. У 8 % из тех, кто считал себя или белым, или цветным, происхождение по материнской линии прослеживалось до Западной Африки. Это соответствует волнам миграции бантуговорящих племен из региона Нигера в Южную Африку, начавшимся примерно 3 тыс. л. н. и принесшим с собой занятие сельским хозяйством [1]. Среди «истинно» белых 3 % оказались носителями маркеров мтДНК черных африканцев, а у 10 % чернокожих африканцев материнская родословная прослеживалась не в Африку, а в Европу. У 20 % чернокожих жителей Африки были выявлены маркеры, отсылавшие к некоторым самым ранним африканцам, то есть очень древним ответвлениям на генеалогическом древе.

В день нашей встречи с Раджем были приглашены 10 добровольцев, чтобы отследить их родословную по материнской линии в Африке, Европе и Азии. Сначала Радж объяснил, что генетические маркеры, используемые для определения происхождения, на самом деле представляют собой едва уловимые различия в ДНК. «При настолько явных внешних отличиях мы практически идентичны на генетическом уровне, – сказал Радж. – Но именно эту незначительную разницу мы и используем для восстановления картины перемещений людей с одной части света на другую».

Затем он показал добровольцам результаты тестов мтДНК.

Несколько человек из тех, кто считал себя африканцем до мозга костей, с удивлением узнали, что по материнской линии принадлежат к азиатским и европейским ветвям генеалогического древа. Конечно, мтДНК рассказывает только о незначительной, материнской части родословной. Но тем не менее это очень много говорит о способности хотя бы частично проследить происхождение настолько далеко в прошлое.

Хотя мтДНК прослеживает только одну линию на протяжении веков и тысячелетий, но на уровне многочисленных предков, к которым мы все постепенно сходимся, спускаясь по нашему родословному древу, исследование преподнесло участникам некоторые сюрпризы. Результаты наглядно, графически, показывают, каковы субъективная и реальная этническая принадлежность. В то время как сходства и различия между популяциями поистине впечатляют, с точки зрения биологии понятие «раса» лишено всякого смысла, поскольку представляет собой пеструю смесь физических, культурных, религиозных особенностей и принадлежности определенному месту рождения. В конце концов, несмотря на ощущение своего происхождения из конкретного места, гены показывают, что наше происхождение намного более разнообразно и интересно.

Банально и предсказуемо я считала, что моя мтДНК имеет классическое европейское происхождение, а я была лишь ветвью «самой себя». Смирившись с отсутствием экзотических генов по материнской линии, я была несказанно удивлена полученным откровением. Всего за несколько минут кто-то взял клетки из моего рта, покопался в моем митохондриальном геноме и вытащил на свет божий сведения о моем происхождении. Я знаю свою родословную только до прабабушки и прадедушки, возможно, лет на двести назад. Но сейчас я получила частицу информации от одного из очень древних предков по женской линии. Оказалось, что моя родословная по материнской линии относится ко второй волне современных людей, мигрировавших в Европу примерно 26 тыс. л. н. [2].

Казалось бы, можно свести все элементы родословной к ряду мест и временных периодов. Но древо мтДНК ясно показывает, что, если углубиться достаточно далеко в прошлое, все линии сойдутся в Африке. В 1987 г. в журнале Nature была опубликована статья трех ученых-генетиков из Калифорнийского университета. Ребекка Кэнн, Марк Стоункинг и Алан Уилсон сообщили об исследовании образцов мтДНК, полученных у 147 человек, и показали, что у всех них происхождение по материнской линии прослеживалось до одной женщины, жившей в Африке примерно 200 тыс. л. н. [3]. К настоящему времени исследованы тысячи образцов мтДНК, и древо стало более ветвистым, но исходная точка осталась прежней. Если бы вы проследили свое происхождение по материнской линии достаточно далеко (мать вашей матери, ее мать… и т. д.), то в результате тоже добрались бы до одной женщины – общего предка всех людей, живущих сейчас на планете. Поэтому неудивительно, что генетики назвали ее митохондриальной или африканской Евой.

Но как узнали, что она именно из Африки? Прежде всего, самая высокая плотность ответвлений, то есть различных типов мтДНК, находится в Африке. Это чрезвычайно убедительные доказательства того, что все мы, все человечество – выходцы из Африки. Об этом говорит не только мтДНК: Y-хромосома и гены на других хромосомах также свидетельствуют о большем генетическом разнообразии среди коренных африканцев по сравнению с азиатами или европейцами [4]. Все это указывает на то, что именно Африка является родиной Homo sapiens. Люди жили в Африке дольше, чем где бы то ни было, поэтому за это время именно там, а не на другом континенте успели накопиться мутации и образовались различные родословные ветви. В 2008 г. в журнале Nature были опубликованы результаты самого подробного до настоящего времени исследования наследственной изменчивости человека. Часть исследования включала изучение более полумиллиона участков ядерного генома, содержащего, как известно, различные варианты сочетаний строительных блоков ДНК – нуклеотидных оснований. Было проведено сравнение между двадцать девятью популяциями со всего мира. В результате анализа различий было получено древо, ветви которого тянулись из Восточной Африки [5].

Для большинства палеоантропологов генетическая деталь головоломки не стала неожиданностью. Скорее она подтвердила предположения, сделанные на основании ископаемых остатков, поскольку самые древние останки современного человека найдены в Африке. Однако всегда могут возникнуть споры относительно достоверности линий, восстановленных на основании окаменелых останков, так как последние часто фрагментарны, а их происхождение противоречиво. История, которую мы рассказываем, основываясь на палеонтологических и археологических доказательствах, соткана из крупиц информации. Вероятность того, что материальные свидетельства – человеческие останки или предметы культуры – сохранятся на протяжении тысячелетий и будут затем обнаружены, ничтожна. Множество объектов периода палеолита изготовлены из органических, биоразлагаемых материалов, поэтому у них мало шансов уцелеть. Очень часто единственное, что нам остается, – куски обработанного камня и отщепы. Большинство скелетов не подвергаются фоссилизации; раздавленные, растоптанные или раскрошенные, они не оставляют никаких следов. Чтобы тело сохранилось, оно должно погрузиться в илистые или глинистые отложения быстро, раньше, чем его разорвут падальщики. Кроме того, химические и физические свойства осадочных пород должны способствовать сохранению костей. Во многих случаях вода, просочившаяся в почву, вымывает из костей минеральные вещества, а бактерии разрушают белки, пока не остается фактически ничего. При удачном стечении обстоятельств форма кости сохраняется, но изменяется ее ткань. В результате постоянных обменных процессов с окружающими осадочными породами костная ткань превращается в камень, то есть подвергается фоссилизации.

Даже если что-то сохранилось на протяжении длительного времени, нет никакой гарантии, что это обнаружат. Некоторые окаменелости и археологические материалы погребены под слоями осадочных пород или находятся в труднодоступных местах. Большинство древних окаменелостей или археологических стоянок были обнаружены случайно. Часто это происходит в процессе производственной деятельности, например при добыче полезных ископаемых, горных работах или строительстве дорог. В других случаях погребенные на глубине окаменелости открываются вследствие естественной эрозии. Но даже выявленные свидетельства могут оставаться непризнанными.

Хотя археологи и палеонтологи и стараются обращать внимание на места, где по их предположениям есть вероятность обнаружить археологические материалы, иногда важные открытия происходят совершенно случайно.

Поразительно, что, несмотря на все счастливые случайности и сомнения, сопровождающие поиски, окаменелые останки, найденные в Африке, приводят к истокам нашего вида.

Самые ранние останки нашего вида: Омо, Эфиопия

В течение нескольких десятилетий за честь быть местом, где нашли самые древние окаменелые останки современных по своей анатомии людей, соперничали стоянки Херто и Омо-Кибиш в Эфиопии.

В 1967 г. группа под руководством Ричарда Лики, проводившая раскопки у деревни Кибиш на берегу реки Омо, обнаружила останки современных людей – два черепа и один частично сохранившийся скелет. Датирование методом урановых серий определило возраст раковин моллюска в осадочных породах, что позволило предположительно оценить возраст останков – около 130 тыс. лет. Тридцать лет спустя, тоже в Эфиопии, в Афарской котловине, у деревни Херто региона Средний Аваш, были обнаружены черепа одного подростка и двух взрослых людей. Во многих отношениях черепа выглядели современно, но были довольно массивными. В статье, опубликованной в журнале Nature, авторы описали черепа как «находящиеся на грани современного анатомического строения, но еще не полностью современные». Методом аргон-аргонового датирования был определен возраст останков из Херто – 160 тыс. лет [1].

Но в 2005 г. были опубликованы новые данные о более древнем возрасте скелетов Омо. Группа геологов и антропологов во главе с Иэном Макдугаллом из Австралийского национального университета повторно посетила стоянку, где они были найдены. Места обнаружения останков определяли по описаниям и фотографиям. Подтверждением места, где нашли Омо I, стало обнаружение недостающих окаменелых фрагментов черепа, точно совпавших с оригинальной находкой [2].

Хотя оба набора останков были найдены на противоположных берегах реки Омо, они располагались в одном стратиграфическом слое, лежащем точно между слоями вулканического туфа. Это было очень кстати, поскольку туф поддается датированию с помощью изотопов аргона.

Оказалось, что глубокий слой сформировался немного позже, после 196 тыс. л. н., а более поверхностный датировался самое большее 104 тыс. л. н. Слой, в котором были найдены останки, располагался точно поверх более глубокого слоя туфа. Поэтому Макдугалл и его коллеги утверждали, что возраст останков практически совпадает с возрастом глубокого слоя и составляет примерно 195 тыс. лет. Новые данные сделали Омо самыми древними в мире останками анатомически современного человека.

Сейчас останки находятся в музее Аддис-Абебы, но я хотела увидеть место, где их обнаружили. В некотором роде это было паломничеством, ведь я собиралась посетить дом наших предков. Подростком я очень любила книги Ричарда Лики и не могла поверить, что получила шанс посетить места, о которых когда-то узнала из книг. Названия казались мне легендарными и даже мифическими: Великая рифтовая долина, река Омо, озеро Туркана. Но это реально существующие места. Однако я направлялась в одну из самых отдаленных частей Африки, и найти точное место обнаружения останков было нелегко.

В понедельник утром на маленьком легком самолете «сессна-караван», пилотируемом Соломоном Джизоу, я вылетела из Аддис-Абебы к лагерю Муруле (и самой близкой к стоянке Омо взлетно-посадочной полосе). Когда мы взлетали, было облачно, но вскоре прояснилось. Мы летели на юго-запад над зеленой сельской местностью, полями неправильной формы и круглыми, крытыми соломой строениями небольших сельских общин. С высоты соломенные постройки напоминали скопления коричневых грибов. Было видно, что в сельском хозяйстве преобладают мелкие фермы, и Соломон откровенно говорил о неэффективности производства продовольствия в Эфиопии. «У нас так много хорошей земли. Этого более чем достаточно, чтобы прокормить всех, – сказал он. – Но всем этим неправильно управляют». И точно, земля внизу была зеленой и плодородной. По сравнению с ужасными картинами голодных 1980-х Эфиопия выглядела совершенно по-другому. Но инфраструктура по-прежнему была плохо развита, дорог не хватало. Несомненно, было чрезвычайно трудно добраться до населения сельских районов, страдавшего от недостатка продовольствия.

Когда самолет пролетал над горами, Соломон сказал, что мы находимся в стране кофе. Поэтому, когда мы приземлились в Джимме для дозаправки, я «дозаправилась» местным кофе. Кафе в аэропорту представляло собой деревянную лачугу с железной рифленой крышей. Внутри группа мужчин играла на самодельной доске в шашки крышечками от бутылок. Высоко держа жестяной чайник, подошла красивая спокойная женщина и налила в мою китайскую чашку крепкий сладкий кофе.

Потом мы снова поднялись в воздух. Вторая часть полета проходила над покрытыми лесом холмами и долинами. Вдруг Соломон показал вниз, на узкую яркую ленту: «Вот она, Омо».

Извиваясь и петляя по широкой лесистой долине, река стремилась на юг. Когда мы взлетели над горным хребтом, она скрылась. Соломон передал мне управление самолетом, и я следовала его указаниям. «Держите прямо вниз на эту долину, а Омо сделает петлю и встретит нас по ту сторону гор», – сказал он, показав на видневшийся вдали край горного хребта. Я вела самолет примерно полчаса, снизившись с 1,5 км до 450 м. Потом, когда снова показалась река, управление взял Соломон, и мы приблизились к месту назначения. Самолет перелетел горы, и теперь под нами была широкая пойма, которой Омо выписывала большие коричневые кольца. Рядом с рекой часто росли деревья, дальше от берегов были разбросаны низкорослые кусты. Место было еще более зеленым, чем я ожидала, а пойма реки просто огромной. Я поразилась, как же Ричард Лики нашел те останки.

Когда мы снизились, на холме над широкой дугой Омо показались строения. Это была Колчо, самая близкая к лагерю Муруле деревня, в которой я собиралась остановиться. Мы покружили и приземлились на пыльную взлетно-посадочную полосу. Меня встречал Энку Мулугета на «лендкрузере». После разгрузки самолета Соломон полетел в Аддис-Абебу; в пятницу он вернется за мной. А я осталась в самой глуши.

Лагерь Муруле расположился прямо на берегу Омо, которая здесь была широкой и грязно-коричневой. После недавних ливней в горах река стала полноводной и стремительной. Небольшие строения окружали высокие деревья. Почти сразу я услышала какое-то движение вверху, и меня окатило дождем из листьев и мелких веточек. Я подняла голову – через раздвоенную ветку на меня пристально смотрела черно-белая обезьяна колобус. Наши взгляды встретились, и она с удивительной ловкостью бросилась через деревья. Вслед за ней устремились другие колобусы.

Я ожидала увидеть совсем простой лагерь, и была приятно удивлена своим небольшим жилищем. На окнах с москитными сетками висели занавески, снаружи их закрывали жалюзи из рафии. В большой комнате – двуспальная кровать, незатейливый деревянный стул и подоконник, достаточно широкий для моей сумки. В углу висела единственная лампочка, но с обеих сторон кровати стояли горшки с песком, свечами и спичками. (Электричество здесь случайная роскошь, оно вырабатывается генератором в течение всего нескольких часов после заката.) У меня была даже квадратная и бетонная ванная комната с унитазом, раковиной и душем, вмонтированным в потолок. Вода для душа не нагревалась и не очищалась и поступала прямо из Омо, но все оказалось гораздо шикарнее, чем я ожидала обнаружить в таком удаленном месте посреди Великой рифтовой долины, несмотря даже на то, что мне пришлось делить ночлег с несколькими гекконами и странным пауком, предпочитавшим скрываться в рулонах туалетной бумаги (при встрече и я, и паук пугались до смерти).

Черно-белая обезьяна колобус в лагере Муруле

Я закрепила противомоскитную сетку. Уже смеркалось, и начинали кусаться москиты. Приближалась ночь, я сидела на деревянном стуле с пакетом еды и бутылкой местного пива St. George и смотрела на Омо. Здесь я была очень осторожна в отношении еды и воды и ничего не пила и не ела, кроме как из пакетов или бутылок. Мы были слишком далеко от цивилизации, и я не хотела рисковать и упускать единственный шанс посетить место, где были найдены окаменелые останки Омо. Около десяти я легла спать. Завтрашний день должен быть начаться рано, и я знала, что он будет трудным.

Несмотря на духоту и шумную дикую жизнь, я спала хорошо. Пару раз просыпалась, услышав какую-то возню снаружи и напоминавшие лай звуки, издаваемые колобусами. К 5:30 утра я уже была на ногах, разбуженная птичьим хором. Я упаковала в рюкзак самое необходимое: аптечку, несколько злаковых батончиков, камеру, ингаляторы Ventolin, ноутбук, GPS и карту, а также несколько коробок цветных карандашей и игрушечные машинки. Наполнила питьевую систему Camelback и взяла еще двухлитровую бутылку воды. Затем мы с Энку отправились на «лендкрузере» к Омо, где должны были пересесть в лодку.

После тряской езды по пыльной грунтовой дороге мы остановились на берегу реки напротив деревни Кангатен. Мы помахали лодочнику, находившемуся на другом берегу, и он пригнал нам лодку. Лодка была маленькой, со скромным подвесным мотором, но ее капитан знал, как обойти стремительное течение, поддавшись ему на широком повороте и последовав сначала вверх по течению, а потом вернувшись к нам и приблизившись к берегу. Я забралась в лодку, и мы направились в Кангатен. Я вспомнила, что видела крокодилов, когда мы пролетали над Омо, и спросила лодочника, есть ли они здесь. Он улыбнулся и кивнул. Но я никого не заметила, хотя дважды мое внимание привлекло странное дрейфующее бревно.

На другом берегу нас встречала, похоже, бо́льшая часть деревни. Вокруг толпилось просто множество детей. Я сделала несколько фотографий. Ребятишки, окружив меня, восторженно завизжали, когда я показала, что получилось. Они смеялись, узнавая друг друга на небольшом экране камеры. Прежде чем мы с Энку сели в ожидавший нас полноприводный автомобиль, я раздала разноцветные восковые мелки и игрушечные машинки. Некоторые дети выглядели вполне здоровыми, но у других от недоедания были раздутые животы и тонкие как палочки ноги. На их телах и лицах были заметны признаки кожной инфекции и стригущего лишая. Здесь дети были не такие крепкие, как в деревне бушменов. Мне казалось, что я должна была привезти еду и медикаменты, а не мелки и игрушки. Я почти испытывала чувство вины, что теперь была преподавателем, а не врачом. В такие моменты мне приходится напоминать себе, что обучение и исследование тоже немаловажны. И я знаю, что проблемы Эфиопии не могут решить только сотрудники гуманитарной миссии. Я раздала свои зерновые батончики и села в машину.

Энку познакомил меня с Соя, моим переводчиком в деревне Кибиш. Я знала, что люди из этой деревни участвовали в раскопках на стоянке Омо, а позже помогали Иэну Макдугаллу и его группе. Хотя у меня были карта и координаты, опубликованные Макдугаллом, я понимала, что, пытаясь найти стоянку самостоятельно, без помощи местных жителей, я бы просто заблудилась. Конечно, я этого не хотела. Другой проблемой была безопасность. Племена мурси, буми, хамер, каро, сурма и туркана, живущие около реки Омо, постоянно враждовали, и многие мужчины носили оружие.

После езды по пыльным дорогам через кустарник и остановки для разговора с группой вооруженных мужчин, по-видимому местной полицией, мы добрались до деревни Кибиш. Хижины окружала изгородь из густого колючего кустарника. Найти в ней узкий проход было нелегко, но зато изгородь должна была прекрасно защищать от гиен и представителей других племен. Шедший впереди Соя отвел меня к вождю Эджему. Большинство жителей деревни одевались более или менее традиционно. Женщины носили юбки до колен наподобие передника и множество бус на обнаженной груди. У многих грудь, шея, лицо и заплетенные волосы были расписаны красной охрой. Маленькие дети бегали голышом. У тех, кто постарше, были разрисованы лица, а одеждой служила ткань, свободно повязанная вокруг талии. На одном мальчике была красная выгоревшая футболка с изображением Дэвида Бекхэма. Некоторые мужчины одевались традиционно – короткие юбки и бусы. Вождь Эджем носил яркие баскетбольные шорты, пластиковую ковбойскую шляпу леопардовой расцветки и красно-желтое ожерелье. Такая экзотическая одежда выделяла и подчеркивала его положение в деревне.