Текст книги "Последний альбом"
![](/books_files/covers/thumbs_240/posledniy-albom-177786.jpg)
Автор книги: Элизабет Хэнд
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Глава 4
Эштон
Деревенский паб назывался «Королек». Он и по сей день там. Пожалуй, фанаты группы немало там бабок спустили за прошедшие годы. Том выдавал нам деньги на питание, но большей частью они уходили на бухло. Джон вечно пробовал всякие особые диеты: жуткий суп мисо и коричневый рис. Тошнило глядеть, как он в этом месиве ковырялся. Остальные пробавлялись яичницей с беконом, изредка размахиваясь на тушеного ягненка. Почти по сценарию фильма «Уитнэйл и я», только без дядюшки Монти. Растворитель для краски я, правда, не потреблял. Пока что, во всяком случае.
Отоваривались у одного местного фермера. Звали его Сайлас Томас, старая развалина, точно сошедшая со страниц романа Томаса Харди. Он все время стращал нас опасностями вечерних блужданий по холмам и окрестным чащам, где так легко заблудиться. Особенно доставал Джулиана, потому как остальные прогулками не увлекались. Видимо, Том ему приплачивал, в смысле Сайласу, поскольку пару раз в неделю старик привозил нам еду: молоко, яйца, бекон, ржаной хлеб, который, скорее всего, сам и пек. Вряд ли у него была жена. Если и была, я ее не видал.
Но иногда, сами понимаете, душа просит чего-нибудь новенького. Другой пищи, других лиц. Мы с Лес первыми отважились заглянуть в «Королек». Она тогда держалась паинькой, много не пила и очень мне нравилась. Да и не такая костлявая была, это уже потом рак ее обглодал.
Да, в те дни она разила наповал. Шикарные светлые волосы, огромные голубые глаза. Одевалась тоже круто: длинные юбки и платья, сапоги на шнуровке, развевающиеся шали, всякие сверкающие побрякушки… Элита хиппи, не чета нынешней шушере в черных фуфайках и с затычками плееров в ушах.
Пожалуй, Тому надо было получше продумать план. Четверо пацанов и одна девчонка, Лес, – уравненьице с неизвестными. Я, например, взбесился, когда сообразил, что за репетиции устраивают Лес и Джулиан в спальне наверху. Аж в глазах потемнело от ревности. Но только на пару недель. Как только появилась та девица, великая любовь между Лес и Джулианом приказала долго жить.
Впервые мы с Лес отправились в «Королек» в пятницу вечером. С благородными намерениями поиграть в пабе и срубить малость бабла. Мы к тому времени сидели на мели, потому как успели спустить оставленные Томом деньги. Не будь старины Сайласа, вообще голодали бы. Изначально предполагалось, что Том будет заезжать в конце каждой недели и пополнять запасы, но пока он не появился ни разу. К тому же вся суть ссылки состояла в отсутствии любых визитеров, даже продюсера.
Да нам и не нужен был никто. Теперь даже не верится, скажите? Вот представьте: полная отрезанность от мира, ни мобильников, ни Интернета. Даже проводным телефоном не попользуешься, только в экстренных случаях: звонки дико дорогие.
Бензин тоже «кусался». Перед отъездом мы залили полный бак, но теперь он наполовину опустел, и мы опасались гонять фургон без особой надобности. Это ведро с гайками держалось на честном слове, и я жутко боялся, что оно вот-вот сдохнет и нам придет конец: мы навеки увязнем в гребаной гемпширской глуши. Насколько я знаю, «моррис» Джулиана за все время пребывания в Уайлдинг-холле тоже не двинулся с места.
Вашему-то поколению небось даже представить такое страшно, но для нас там был просто рай.
Однако и в раю на яичнице и дешевой бормотухе долго не протянешь. Короче, однажды я раскочегарил фургон и вместе с Лес ломанулся в город. Надо сказать, городом это назвалось лишь потому, что через него проходило шоссе. А так – деревня деревней: паб и полдюжины домишек, между которыми шастали куры.
Зато «Королек» оказался достойным заведением с постоянной клиентурой. Лес с ходу так очаровала бармена, что он угостил нас «пастушьим завтраком»: огромные ломти свежего белого хлеба, ветчина, чеддер, соленые огурчики. И отличный эль, который варили в миле от его заведения. Мы выпили по кружечке и немножко поболтали с барменом, и скоро он уже готов был тащить Лес прямиком в койку. Звали его Редж, славный малый. Не так давно умер. Удивился, когда Лес попросила разрешения спеть вечером в заведении.
– Так ты, значит, соловей, а не павлин? – Он перегнулся через стойку и подцепил край ее шарфа, расписанного павлиньими перьями. У нее и серьги были из павлиньих перьев.
– Павлин орет дурным голосом. А наша птичка поет как ангел, – заявил я и обнял Аес за талию.
Она отпихнула меня и повернулась к бармену, подтвердив:
– Да, так и есть. В Лондоне я выступаю только за большие деньги. Но для тебя, Редж, – лично для тебя – сделаю исключение. – И она завершила сделку, смачно чмокнув его в щеку.
Гитар у нас с собой не было, да и не стал бы я таскать свою басуху туда-сюда, так что мы просто… пели. Точно как в подвале клуба Trois Freres во время ночных концертов, когда каждому дозволялось встать и исполнить три песни. Если, конечно, он мог держаться на ногах. Но Лесли в те дни пила как лошадь, да и я тоже. Выпивка, наоборот, поддерживала нас на ногах.
Мы спели «Облачного принца» и «Неспокойную могилу»[7]7
Известная английская народная песня, датируемая 1400 годом.
[Закрыть]. Я запомнил, потому что Уилл в первый же день в Уайлдинг-холле заставил нас выучить «Могилу». Знаете ее?
Уста как глина холодны, дыханье —
смертный лед.
Тот, кто коснется губ моих, и дня не
проживет.
Добудь мне воду из песка, из камня кровь
найди
И принеси мне молока из девственной груди.
Публике понравилось. Редж орал всем и каждому, что мы тут по счастливой оказии аж из самого Лондона, а Лесли – вторая Дасти Спрингфилд. Ну и прочую фигню в том же духе.
Народ был в восторге и от песни, и от исполнительницы. Кое-кто впервые видел живую американку, к тому же такую крутую: павлиний прикид, кожаные сапоги, копна соломенных волос. Ну и видок у нее был! Да еще и пьяна в дрова, понятное дело, – улыбалась направо и налево, когда мы наконец допели. Посетители орали, требовали продолжения, но она смеялась и обещала в другой раз вернуться вместе с друзьями.
– Не надо друзей! – заорал какой-то верзила. – Нам и тебя хватит, одной на всех!
В тот вечер мы отхватили семь фунтов. По нынешним ценам – чуть ли не сотня, то есть почти сто пятьдесят баксов. Хватило на сигареты, шоколадное печенье и сласти, бананы, виски и несколько бутылей вина. Неплохо за три песенки.
Уилл
В тот раз они пели там «Неспокойную могилу». Эштон рассказал; меня с ними не было. Песню я раскопал в Сесил-Шарп-Хаусе в Лондоне. Древняя баллада, очень мрачная. Спросил Эштона, почему он выбрал именно ее. Обычно он склонен к джигам, всяким плясовым-хороводным. Он объяснил, что хотел послушать, как Лесли подаст ее аудитории.
Я бы такую песню не выбрал. Тем более для первого выступления здесь, в деревне. Она как предвестник опасности, как предостережение. Знаете, как в детских считалочках или старинных стишках иной раз зашифровывают для памяти кулинарные рецепты, или исторические события, или последовательность улиц? «Неспокойная могила» как раз такой случай. Знак беды.
Нет, я вовсе не собираюсь обвинять Эштона в том, что произошло. Но я и правда считаю, что этой балладой он накликал несчастье.
Жаль, что меня тогда с ними не было. Я ведь единственный в группе как следует разбираюсь в фолке. У Эштона и Джона рок-н-ролльная закалка. Они легко подбирают мелодии, сильны в инструментовке, но до Уайлдинг-холла старую музыку вообще толком не изучали. Просто подхватывали любой мотивчик, который попадется, и пытались прибрать его к рукам.
Джулиан – совсем иное дело. Он лучше всех, даже лучше меня самого понимал, о чем эти песни и какой в них смысл. Но тогда я еще был не в курсе.
А Лес – какой спрос с американки. Конечно, сейчас она не хуже меня разбирается, что к чему в фолке, но тогда она лишь подхватила общую струю. В те времена выбор был невелик: если не рок-н-ролл, то фолк. Боб Дилан, Джоан Баэз, Джуди Коллинз – все они строили риффы на английских народных песнях. У Лесли и голос как раз подходит. Куда душевнее, чем у той же Грейс С лик. И не такой менторский, как у Джоан Баэз, которая будто лекцию читает с кафедры.
Тембр у Лес просто волшебный. Она тогда только начинала сочинять собственный материал и пела все, что ей ни дашь. Вряд ли она что-нибудь поняла насчет тех фотографий в пабе, а вот Эштон мог бы мне и рассказать о них. Он знал, насколько меня тогда увлекал фольклор, традиции… А может, он потому и не упомянул снимки. А то и вовсе не заметил их, уж очень он тогда нажрался.
Я в паб заявился попозже, через пару дней. Захотелось ноги размять, да и вырваться на воздух иногда не помешает. А то в Уайлдинг-холле иной раз возникало ощущение, что мы болтаемся в скороварке под давлением. Лес с Джулианом упражнялись на его кровати, не особо стесняясь. В основном, правда, было слышно Лесли, он-то вел себя тихо. Кровь у Джулиана не особенно бурлила, во всяком случае до появления той девушки.
Короче, Джулиан с Лес переживали самый пик романа, пусть страсть кипела в основном с одной стороны, и я затосковал по своей подружке Нэнси. Про Джонно не скажу – кто его знает, что у него было в голове. Он до самой осени скрывал от нас, что он голубой. А тогда, я точно помню, плел небылицы о какой-то девице в Челси.
Но я по Нэнси жутко скучал. Без конца жалел себя, бедного, часами наигрывал у себя в комнате всякую тоскливую тягомотину.
В тот день я решил пожалеть себя как следует и потопал в паб. Пешком туда чуть не час; пока добрался, в горле пересохло. Взял пинту доброго эля, сел в сторонке. В зале толклась кучка стариканов, но ко мне не приставали – и слава богу.
Употребил первую пинту, потом вторую и к третьей созрел отлить. А когда возвращался из сортира, заметил на стенке фотографии. Старинные черно-белые снимки в дешевых рамках. В любом английском кабаке висит такая фигня: местная команда по регби, или чей-нибудь брательник рядом с вратарем «Манчестер юнайтед», или прадедушка хозяина заведения.
Но там тематика оказалась иная. Я сперва подумал, снимки жутко древние, начала девятисотых годов, а то и раньше. Именно из-за сюжетов. Я тогда постоянно ошивался в Сесил-Шарп-Хаусе, ковырялся в архивах и старых книгах, так что сразу их узнал. То есть не сами фотографии, а общий дух.
Группа пацанов беспризорного вида: мешковатые сюртуки, будто с чужого плеча; высокие ботинки или мягкие кожаные сапожки; на головах цилиндры или рабочие фуражки, украшенные плющом и хвойными ветками. Зима; земля присыпана снежком. На одном снимке ребята стучат в дверь коттеджика. На другом стоят рядком с палками в руках, вроде прогулочной трости, и таращатся в камеру с тем нелепо мрачным видом, какой всегда бывает на старинных снимках. Как будто им строго-настрого приказали ни за что не улыбаться. На последней фотографии все выстроились полукругом на макушке холмика.
Скажете: ну и что, ничего особенного?
Возможно, если бы не одна деталь. На каждом снимке один из пацанов держал некую штуку наподобие самодельной клетки, тоже украшенную зеленью. Не то чтобы настоящая птичья клетка, а просто два обруча из ободранных ивовых прутьев, помещенных один в другой и перевитых плющом и падубом. Внутри к крестовине, где прутья пересекаются наверху, что-то подвешено. На снимке возле двери вообще почти ничего не разобрать, но на двух других клетка вырисовывалась достаточно четко.
На том фото, где они выстроились на холме, клетка пустая и стоит у ног самого мелкого пацана. На втором, на фоне перелеска, тот же мальчуган держит конструкцию из ивовых прутьев перед собой, словно фонарь. Тут ее было видно поближе, и я разглядел, что там внутри: дохлая птица, подвешенная за одну лапку. Не тетерев, куропатка или фазан, которых стреляют на охоте, а крохотная, с воробья, которой даже на один прикус не хватит.
Но они и не собирались ее есть. Я сразу сообразил, поскольку насмотрелся таких картинок в Сесил-Шарп-Хаусе. Смысл был в том, чтобы убить птичку, а потом шастать от двери к двери по деревне и демонстрировать ее трупик, распевая колядки:
Королек летит, хвостом вертит.
Выбегайте со двора, собираться в лес пора!
А зачем нам в лес ходить?
Птаху ведьмину убить.
Старинная колядка, ее поют на второй день после Рождества – День подарков, или День святого Стефана. Здешняя традиция, у вас в Штатах такого нет.
В те времена, когда сделаны эти снимки, мужское население деревень вооружалось палками, вспугивало из кустов корольков и сбивало их, не давая упорхнуть.
Ну да, согласен, смахивает на варварство. Да как есть варварство. Но когда-то именно в этот день разрешалось бить корольков. Если тронешь птаху в другое время года – жди всяких бед. Кажется, кое-где даже законы такие были.
Песен на сию тему предостаточно. «Битый королек» или «Радость видеть короля». Рождественские колядки, но стишки вообще-то дико древние. Убиваешь королька и таскаешься с ним по всей деревне. Он символизирует старый год, который приносят в жертву, чтобы из его праха смог подняться новый год.
Вот про что эти песни. Хотя некоторые считают, что королек олицетворяет злую колдунью. Современная публика всей этой ерунды уже и не помнит, но на английских рождественских открытках королек по сей день желанный гость. Плетеный человек из той же оперы. Вон и паб так называется – и не зря, верно?
Меня эти снимки жутко заинтриговали. Насколько я в курсе, ритуал забылся везде, кроме острова Мэн, да и там он превратился в постановочную страшилку для туристов, вроде Лошадки Падстоу[8]8
Популярный у туристов фольклорный фестиваль в Падстоу, Корнуолл, где в первомайском шествии участвует танцор в устрашающем костюме лошади.
[Закрыть]. А фотоснимки на стене датировались 1947 годом. Даже если обряд тогда проводился всего один раз, это самый поздний случай охоты на королька, о котором я слыхал.
Сунулся к бармену – не знает. Говорит, приехал из Кентербери, женился на местной и обосновался здесь. Посоветовал обратиться к старожилам. Обратился. Сами понимаете, чем дело кончилось. Они только зыркнули на меня и давай ухмыляться, а кое-кто и набычился. Так что я плюнул, прикончил свою пинту и вернулся домой. Попытался обсудить фотографии с Эштоном и Лес, но они их вообще не заметили – или просто говорить не пожелали. А в следующий раз снимков этих в пабе уже не было. Бармен сказал, что старый хрыч, который их вывесил, забрал картинки обратно.
Говорю же, надо было мне уже тогда крепко задуматься. Увы, не сообразил.
Том
Эштон боялся, как бы я не взъелся на них за самодеятельность в баре. По правде, мне это и в самом деле не понравилось. Группа тогда на общем фоне не выделялась, не то что сейчас – только представьте, если бы при теперешней славе они вдруг заявились в заштатный местный кабак и принялись играть?
Но все-таки их знали, особенно в Лондоне, и вполне мог найтись какой-нибудь подзаборный хиппи из палаточного лагеря в Гемпшире, который по свежему следу заявился бы туда с дружками.
Я не хотел, чтобы их отвлекали. Песни, которые в итоге превратились в альбом «Уайлдинг-холл», – эти песни уже начинали складываться. Я очень боялся, что по округе пойдет слушок, и в поместье нагрянет толпа обкуренных придурков, и тогда вся работа псу под хвост.
И – да, больше всего я волновался за Джулиана: что он попадет в плохую компанию и обдолбается до беспамятства. Он был дико умный, но в социальной и эмоциональной сфере оставался, так сказать, девственником. Общение с посторонними причиняло ему адские муки, для интервьюера он был бы кошмаром. Его робость оборачивалась заносчивостью, особенно неприятной у такого красавчика.
Никогда не замечали, что мы непроизвольно наделяем красивых людей отдельными полномочиями, чуть ли не магической властью? Особенно если они не только красивы, но и талантливы, как Джулиан. Не имею представления, что у него произошло с той девицей, не видел ее ни разу, но вот вам отличный пример неподходящей компании. Не хочу на нее за глаза наговаривать – может, она вообще ни в чем не виновата, вполне допускаю. Но хотелось бы знать, что они отрыли в том дурацком кургане.
Джон
В пабе мы в то лето играли всего несколько разочков. Когда Том прознал, он нам добавил бабок, чтоб дома сидели. Мне нравилось выступать, но все же он был прав. Народ как-то пронюхал, что мы играем в «Корольке». Святым духом, что ль? Мобильников и Интернета тогда не существовало и в помине. Я даже не уверен, что в деревне вообще был телефон. Хоть с голубями письма шли. Может, там так и делали.
Короче, Тома до того заело, что он решил приволочь передвижную студию. Опасался, что какой-нибудь лазутчик запишет нас в пабе.
Я, понятное дело, установку на себе по округе не таскал, обходился барабанчиком да колокольчиками. Как в Средневековье, так мило, даже трогательно – будто мы и правда странствующие барды. Трубадуры.
То есть я-то, пожалуй, меньше всех. Я ведь среди них немножко чужаком был. Приблудный рокер. Я вообще не собирался играть фолк или всякую старину. Мне бы в Мазвелл-Хилл к братьям Дэвис, а не к этим мелким поганым народникам. Джон Бонэм, Долговязый Джон Болдри – вот моя компашка.
Но мы с Эштоном со школы – не разлей вода, а он гитарой баловался едва ли не с пеленок. Хороший басист на вес золота, а Эштон даже не золотой – бриллиантовый! Как Джона Энтвистла звали Быком, так Эштона надо бы прозвать Дубом. Могучий бас, дубовый.
Характер-то у него дерьмо, у Эштона: ладить с ним трудно. Но пташки его обожали, особенно молоденькие, от девиц отбою не было. Так что на отсутствие аудитории ему жаловаться не приходилось. Он сыграл с Уиллом в паре сборных солянок в Лондоне, а потом они решили собрать группу и стали искать барабанщика. Тут я и подвернулся. Эштон в каком-то пабе нашел Арианну, Уилл привел Джулиана. Оба – просто загляденье, такие фотогеничные. Они и на сцене круто смотрелись, и в «Тесте на вшивость»[9]9
«The Old Grey Whistle Test» – культовая музыкальная телепрограмма (1971–1987).
[Закрыть] на Би-би-си лицом в грязь не ударили.
Вот только Арианна не тянула как следует. Тут и к бабке не ходи. Мы делали наш первый альбом у Джека Брюса, и он здорово постарался, чтобы покрыть ее огрехи студийной техникой. Но группе, чтобы выжить, надо постоянно выступать, а у Арианны силенок не хватало. Голосок у нее прелесть, мелодию нутром чует, нет проблем. А вот глубины недостает. Не умеет подать песню, интерпретировать, пропустить через себя. В отличие от Лесли – та любой мотив подомнет под себя.
В фолке без этого никак. Сами подумайте, песням сотни, а то и тысячи лет. Никакой звукозаписи и в помине не было – да что там, народ даже грамоты не знал! Мелодии шли живьем от исполнителя к публике. Чем лучше исполнитель, тем больше слушателей, которые его запомнят – и запомнят песню – хоть на свадьбе, хоть на танцульках, на пьянке в пабе или просто в толпе под навесом, пережидающей ливень.
Настоящая машина времени, вот ей-богу. Песня идет сквозь годы и века, и можно проследить ее путь к Дилану и Джонни Кэшу, Джоанне Ньюсом и Вашти Баньян от неизвестных покойников, которых уже и кости сгнили без остатка. Принято говорить об эстафетном факеле, а мне на ум приходит мужик, которого нашли в леднике в Альпах. Он пролежал под снегом тыщу двести лет, и когда его откопали, на нем была та же одежда: плетеная накидка из травы и медвежий колпак, а в кармане у него лежали кремень, трут и обгоревший уголек. Живая искра, которой можно разжечь костер на стоянке. И сохранить эту искру – вопрос жизни и смерти.
С народной музыкой то же самое. Под народной музыкой я разумею ту, которую по-настоящему любишь, которая цепляет. Греет в холод и светит во тьме. А чем дольше живешь, тем холоднее вокруг и тем гуще тьма. «Распростертое утро», сказал бы я, заставит сердце биться, когда и реанимация не поможет. Смейтесь сколько хотите, но так оно и есть.
Глава 5
Нэнси О’Нил
Я с Уиллом общалась два года. Началось у нас еще до их первого альбома, а завяло, когда около года прошло после «Уайлдинг-холла». Я не их поля ягода: ни с фолком, ни с музыкой вообще не связана. Я ходила в Школу искусств Слейда, там их впервые и услышала. Они выступали в нашей кафешке, безо всякой сцены, публики всего душ тридцать набралось. Но меня они впечатлили. Особенно Уилл. Прямо конфетка: крупный, длинные волнистые рыжие волосы, усы… Бороду-то я его заставила сбрить, когда мы начали встречаться.
Парни из фолк-тусовки обычно носили вельветовые штаны и фланелевые рубахи; думаю, хотели закосить под мужественных трудяг. Те, кто играл рок-н-ролл, рядились по-павлиньи: Карнаби-стрит, «Бабуля на выезде»[10]10
Первый бутик психоделической одежды, открытый в лондонском Челси.
[Закрыть] – в таком духе. Уилл – да и все в группе – выглядели именно так. Когда я в первый раз его увидела в арт-школе, он был в замшевых сапогах гармошкой и пиратской рубахе. Золотой серьги, правда, не было – кажется, серьгу ввел Дэвид Боуи.
В общем, выглядел Уилл эффектно и сразу меня зацепил. В те дни студентке художественной школы полагалось иметь бой-френда-музыканта. Да я и сама смотрелась неплохо. Поначалу ревновала к Арианне, конечно, но она быстро исчезла.
Теперь даже грустно вспоминать. Мы с Арианной могли бы подружиться. Но тогда женское самосознание еще не развернулось в полный рост – во всяком случае, у меня: я оставалась довольно консервативной. Дурацкое перетягивание самца: он мой! – нет, мой! Я не особенно усердствовала, но, к моему стыду, мысли такие копошились. И по поводу Лесли тоже.
Но только сначала. Лесли всегда держалась запросто, как свой парень. Могла перепить кого угодно. И перепивала не раз. Мы с ней отлично поладили. С годами как-то потеряли связь, но не ссорились, ничего такого. Я бы с удовольствием с нею снова повидалась.
У нас с Уиллом сразу все закрутилось. Он не давал мне особых поводов для ревности. У фолк-музыкантов тоже бывают фанатки, но не как у рокеров, когда четырнадцатилетние девчонки пачками вешаются на мужиков.
Конечно, я расстроилась, когда их сослали на лето в Гемпшир. Их босс, Том Харинг, однозначно дал понять, что мне там нечего делать, как и любому другому, кто не входит в группу. Мы с Уиллом болтали каждые выходные, разок он даже приехал в Лондон, всего на одну ночь. Прошел месяц, и я отправилась к нему в гости. Кажется, в конце июня.
Не хочу показаться суеверной, но я сразу почуяла неладное. Смейтесь сколько угодно, но у меня профессиональное чутье, я этим уже три десятка лет весьма неплохо зарабатываю.
Уайлдинг-холл оказался дурным местом. Нет, погодите, слово не то. Категории добра и зла, христианской морали и нравственности тут не подходят. Нужно копать глубже. Меня охватило ощущение неправильности, искривленности, дисбаланса – и опять-таки в доме не было ничего такого, что наводило бы ужас. Ни перевернутой мебели, ни разбитых окон. Обыкновенный беспорядок, какой бывает в берлоге двадцатилетних юнцов. Столько мне самой тогда и было, двадцать, – так что не сочтите меня безумной старухой, которая любого шороха пугается.
Но едва я зашла в тот старый дом, сразу насторожилась. Пожалуй, еще раньше. Из Лондона я добралась до Фарнхэма, потом на попутке. Меня подобрал славный старичок, тамошний фермер, который доставлял им продукты. Пикап у него был не моложе хозяина.
– В Дурную усадьбу едешь, значит? – говорит. – Залазь. Мне как раз туда.
Вез корзину яиц и зелень для обитателей Уайлдинг-холла. Мне с ним очень повезло – вряд ли я сама нашла бы дорогу, а других машин нам на шоссе вообще не встретилось. Милейший старикан, вовсе не злобный брюзга, каким его представил Эштон. Жена у него умерла несколько лет назад; думаю, дедуле было одиноко.
Но ко всему, что касалось Уайлдинг-холла, он относился не то чтобы с подозрением, а настороженно. Не к обитателям, а к самому поместью, дому и окрестностям. Так мне сразу показалось. С Уиллом у него отношения наладились неплохие, Уилл мне потом рассказывал, да я и сама видела, когда старик меня высадил возле дома. Мистер Томас, так его звали. Просто отличный дед.
Велел предупредить ребят, чтобы вели себя в доме поосторожнее. Полагаю, опасался, что они обкурятся до одури, чем они, собственно, и занимались. Я его успокоила, что волноваться не о чем, вокруг таких вещей зря устраивают шумиху, к тому же каннабис вовсе не наркотик, а лечебная трава, как сейчас наконец признали. Видите, я уже тогда опередила свое время.
– Не мое дело, что они курят и глотают, – возразил дед, – а только парнишке, который шляется по лесу, лучше бы поберечься.
– Рыжему? – спросила я, решив, что речь об Уилле. Я как раз начала интересоваться магией земли, и мы с Уиллом много говорили о ее связи со старинными народными мелодиями.
Но дед имел в виду Джулиана:
– Нет, я про длинного паренька, у которого за космами физиономии не видать. Неразговорчивый такой. Я его то и дело после утренней дойки вижу, перед самым рассветом: бродит вокруг и все что-то в камнях да деревьях высматривает.
– Наверняка ничего страшного тут нет, – улыбнулась я, но была заинтригована. Подумала, может, Джон гуляет с каким-нибудь деревенским красавчиком или Эштон завел подружку, а то и просто ребята устроили вылазку в лес, чтобы поорать пьяные песни вокруг костра. Что-нибудь вроде такого.
Но старичок не сдавался:
– Пусть сидит дома и не лезет в лес. И остальные тоже. Там полно ям и старых каменных стен; не ровен час, свалятся и убьются насмерть. Или заблудятся в тумане.
– Ладно, я скажу им, чтобы поглядывали.
– Иные и глядят, да не видят.
Спорить я не стала, мягко сменила тему. Болтая, благополучно доехали. Выбежал Уилл, вышла Лесли с ребятами, и все мне обрадовались. Даже Джулиан – он шутил, смеялся, забрал корзинку у мистера Томаса и поблагодарил его. А тот ему ни слова против не сказал, даже глазом не моргнул и не покосился в его сторону, ничего такого. Постоял немножко вместе со всеми, поболтал, а потом развернул свой рыдван и укатил.
И тут я почуяла это. Прекрасный день, ни ветерка, солнце, жара, алеют розы в разросшихся кустах перед домом – великолепные кроваво-красные розы; их, наверное, годами не обрезали.
Но я ощутила парализующий холод. И совсем не от ветра: все тело будто превратилось в ледяной металл. Не шевельнуть ни рукой, ни губами. Так и застыла, уставившись на дорогу поверх деревьев.
Солнце палит, бабочки порхают над цветами, Уилл с ребятами смеются и копаются в корзине с провизией, разглядывая, чем их фермер побаловал. А мне так холодно, что я даже дернуться не в состоянии. Знаете такое выражение: кровь застыла в жилах?
Тут было даже хуже – вообще хуже всего на свете, что только можно представить. Словно вокруг меня сомкнулась глыба льда. Я не могла дышать. Не могла даже моргнуть. И ничего не слышала – ни разговоров, ни урчания отъезжающего пикапа, ни жужжащих пчел. У меня не хватало сил позвать на помощь Уилла или кого-нибудь другого, а все они продолжали болтать, будто меня там вовсе нету.
Тут я и поняла, каково это – быть мертвым. Нет никакого рая на небесах, яркого призывного света или бесконечного туннеля, нет даже полной темноты: просто мир живет без тебя, и тебе в него путь заказан.
И тогда я завопила так, что все подпрыгнули, а Лесли взвизгнула и побледнела. Уилл бросился ко мне, подхватил, поддержал. Я всхлипывала, задыхалась, пыталась что-то сказать – язык не слушался.
– Нэнси! В чем дело? Что случилось?
Я затрясла головой:
– Не знаю, просто не знаю… – Больше я ничего не сумела сказать.
Уилл оглянулся на ребят, но они продолжали таращиться на меня, пока он не увел меня в дом и не усадил гостиной. Подтянулись остальные, и минут через пять, когда стало ясно, что я пришла в себя, все расслабились и начали шутить. Я тоже смеялась, хотя и не слишком убедительно. Но мне уже стало стыдно за переполох, который я учинила.
Лесли подсела ко мне:
– Что все-таки произошло, Нэнси? Просто истерика?
Я бестолково трясла головой.
– Да… Нет… Не знаю, может быть…
– Держи. – Она вытащила фляжку виски и сунула мне. – Помогает от всех проблем.
Ее обычная реакция на любую нештатную ситуацию. Но тогда мне действительно помогло.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?