Текст книги "Сокол Ясный"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sokol-yasnyy-87850.jpg)
Автор книги: Елизавета Дворецкая
Жанр: Любовное фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Сокол Ясный
Елизавета Дворецкая
© Елизавета Дворецкая, 2014
© Елизавета Тимошкина, обложка, 2014
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru
Часть первая,
Кровь деревьев
Глава 1
Земля кривичей, 852 год
Зима подходила к концу – одна из бесконечной цепочки зим, очередной выдох Лада Всемирья. Марена одряхлела, устала, у нее больше не было сил волочить по земле свое старое промерзшее тело. Костлявая, морщинистая, осыпанная длинными, совершенно седыми слипшимися волосами, с провалившимся ртом и погасшими глазами, она уже ничем не напоминала ту стройную красавицу, что прилетела в земной мир на черных лебедях четыре новолуния назад. Теперь она хотела только покоя, мирного сна, который незаметно перейдет в смерть… и новое рождение.
Ее власть над земным миром рушилась – везде таял снег, в воздухе носился запах мокрой земли. Перед умирающей старухой лежала темная дорога вниз – в подземельные владения Велеса, ее супруга и повелителя, во власти которого ей предстояло прожить всю светлую половину года. Но прежде чем смириться, как смирялась она всегда, подчиняясь установленному ходу годового колеса, прежде чем отдаться той силе, что влекла ее вниз, старая Марена невольно устремляла взгляд вверх, выискивая глазами того, кто вскоре должен был проснуться.
Она сама стелила ему зимнюю постель из темной шерсти снеговых облаков. Она сидела возле него, могучего красавца, напевая колыбельную песнь, любовалась его лицом с закрытыми глазами, но даже не смела прикоснуться холодными тонкими пальцами к высокому крепкому лбу, к золотисто-рыжей бороде, огненно-светлым бровям. Его широкая грудь мерно вздымалась, от сонного дыхания колебались зимние тучи, а изредка прорывающийся могучий храп разносился над землей раскатами грома, заставляя род человеческий дивиться отголоскам грозы посреди зимы. И тогда молодая Марена нежно улыбалась, радуясь его несокрушимой жизненной силе. А он даже не знал о том, что она сидит рядом, и не ее видел во сне небесный воин…
Но время шло, неслись над землей метели, сыпал снег, трещали морозы; Марена старела, растрачивая свою силу на очищение мира от всего отжившего. Бессилие клонило ее вниз, будто колос к земле, и она опускалась, напрасно протягивая к Перуну слабеющие руки и больше не в силах до него дотянуться. И вот теперь ей пришла пора уйти, а ему – проснуться. Именно сейчас, когда он наконец откроет свои светлые очи и озарит небосклон первой вспышкой небесного пламени, ей придется уйти во тьму. Не на нее падет его первый взор, еще сонный, но уже полный жизни и предвкушения всех ее радостей. Радостей, которые ей не дано разделить…
Сквозь темные тучи все сильнее пробивалось золотистое сияние; огненный шар, одевающий спящего Перуна, жег глаза Марены, она не могла смотреть, закрывала морщинистое лицо дрожащей ладонью, не то стремясь уберечь себя, не то пытаясь скрыть от Перуна свое старческое безобразие. Черная тропа затягивала ее, и старуха поневоле скользила вниз, будто на салазках с горы – на тех самых, на которых перевозит каждого умершего во владения Кощея. В безнадежном усилии цепляясь за мокрую землю, которую растаявший снег сделал жидкой и не способной послужить опорой, старая Марена оглянулась в последний раз, будто желая выбросить, оставить на земле хоть что-то от себя. У нее был только один способ остаться наверху и дождаться того сладкого мига, когда он проснется…
***
– Ну, девки, пляшите!
Путим, средний сын старого Леженя, вошел, низко нагнувшись под притолокой, из сеней, держа в руке мокрую от снега шапку, и весело оглядел находящихся в избе женщин. Их было много, он не сразу разглядел, где же находятся девки, к которым он обращался, и еще раз повторил: «Пляшите, ну!», будто ждал, что они и впрямь, бросив все дела, немедленно пустятся пляс в тесноте между столом и печью.
Плясать они не стали, но дружно обернулись: и его старшие дочери, Младина с Весноярой, сидевшие у жернова, и младшие – Травушка с Капелицей, перебиравшие горох, и Бебреница, жена Путима, и даже Муравица, старшая Леженева сноха, зашедшая к Путимовичам по каким-то бабьим делам.
– Видел я на реке Вологу, так он сказал, что Леденичи решили осенью женить парней, – продолжал Путим, проходя вперед. – Нашли место под новую жарынь хорошее, старую вырубку весной палят, значит, осенью с хлебом будут, чтоб не сглазить, и на будущий год тоже, вот потому и решили свадьбы играть на Макошину – всех, кто дожидается. Так что прощайся, мать, с девками, на Коляду уж не будет их у нас тут!
– Да верно ли? – с сомнением переспросила Бебреница, в то время как девушки-невесты затаили дыхание.
– Волога чурами клянется, что сам Красинег ему сказал. Так, стало быть, всем родом решили отцы и матери. Так что, девки, по осени приедут к нам охотники: не по лисицу, не по куницу, а по красную девицу!
– О! – Поверив наконец своему счастью, Веснояра и Младина разом вскочили и запрыгали возле жернова, и две младшие сестры заодно с ними, восторженно вопя.
Травушке и Капелице было только одиннадцать и тринадцать лет, им сватов предстояло дожидаться еще долго, но спровадить замуж старших сестер всегда приятно: знаешь, что больше никто на дороге не стоит и теперь твой черед. В избе поднялся гвалт, наперебой говорили что-то Бебреница и Муравица, бабка высунулась из-за печи, высвободив из-под платка морщинистое ухо в надежде, что это поможет ей расслышать, о чем речь. Издавна на Сеже существовал порядок, какой род какому дает невест, чтобы не брали в жены слишком близкую родню, но и не отдавали без нужды своих на дальнюю сторону и не брали чужих невесть откуда. В этом поколении Заломичи давали невест Леденичам, и это считалось большим событием: два исконных рода заново скрепляли свое уже не раз связавшее их родство. Но в последние два года Леденичи не женили подросших парней: старые поля давали плохой урожай, и старики не хотели увеличивать число едоков в роду. Второй год шли разговоры о вырубке новой жарыни, которая обеспечит хлебом на несколько лет вперед, но не могли выбрать подходящего участка – свободной земли почти не оставалось. А уходить дальше – жилье переносить, отделять кого-то из сыновей, – там еще не считали нужным. Но вот прошедшим летом отцы выбрали новый участок, в удалении от жилья, но хороший, ровный, поросший вереском, что обещало богатый урожай. В месяц червень, когда листва распускается на полную силу, его вырубили, теперь, в травень, когда все как следует просохнет после таяния снегов, сожгут, и к осени каждое зерно, брошенное в теплую золу, принесет шестьдесят, а то и восемьдесят зерен! А это обещало невестам Заломичей долгожданные свадьбы. Веснояра дожидалась своей доли целый лишний год, а Домашка, старшая внучка покойного стрыя-деда Яробуда, и все два.
Постепенно радостные вопли стихли, девушки и женщины вновь принялись за дела, но теперь им трудно было спокойно усидеть на месте: глаза блестели, руки дрожали, И Младина, сыпавшая зерно в верхнее отверстие каменного жернова, едва не засеяла пол. А этого делать не следовало: весной хлеб от старого урожая заканчивался, через месяц и Заломичи собирались поджигать новую жарынь, а до нового урожая приходилось жить впроголодь. И сейчас уже к остаткам муки добавляли растертый змеиный корень, болотную белокрылку, пекли лепешки из тертых желудей. Бебреница тем временем толкла в ступке сушеные ягоды толокнянки – их тоже добавляют в хлеб, когда муки не хватает.
– Ну, как тут у вас дела? – Путим сбросил кожух, от которого в духоте избы сразу пошел приятный, свежий и прохладный дух.
– Все, последнее жито выгребла. – Бебреница показала подбородком на жернов, где Веснояра старательно крутила деревянную ручку, вставленную в отверстие верхнего круга. – Последний хлеб печем.
– Стало быть, по родне пойдем? – Путим улыбнулся. – И то хорошо! Я Ожининых или Ракитиных с самого новогодья не видал! Но сперва к Хотиловичам.
Веснояра и Младина переглянулись.
– И мы с тобой! – в один голос воскликнули они. – И мы сестер с новогодья не видали!
– А не боитесь, что волки по дороге съедят? – усмехнулся отец.
– С тобой, батюшка, не боимся! Пусть они тебя боятся!
Девушки не зря гордились: их отец, средний сын Леженя, был самым рослым и могучим мужиком в роду; до женитьбы он несколько лет оставался бессменным вожаком молодежной «волчьей стаи» и после того еще долго славился как лучший боец на всей Сеже и окрест. К тому же Путим был умен и рассудителен, пользовался всеобщей любовью, и родичи не сомневались, что после смерти отца именно его, а не старшего брата Радоту, болезненного и вялого, назовут старейшиной Заломичей. В нем словно заново родился Залом Старый, основатель рода, о котором рассказывали предания. Старики говорили, что Залом – не первоначальное имя пращура, а прозвище, возникшее, когда он «заломал» местного голядского князька в рукопашном поединке. Ибо издавна всеми землями вокруг владело племя голяди, а люди словенского языка стали проникать сюда в последние лет двести – где миром, а где и войной. Лет десять назад Заломичи на старом валу заново построили стены из продольно уложенных бревен взамен обветшавших, еще голядской постройки, и сейчас жили в самом большом и прочном городке на всей Сеже. Голядью же было и заложено святилище Овсенева гора, где они поклонялись своему богу Овсеню – волхвы говорили, это не то Ярила, не то Дажьбог. При Заломе, восемь поколений назад, словене завладели этим краем, но голядь не исчезла совсем: частью смешалась с ними, частью жила обособленно, но некоторые роды по старой привычке приезжали по большим праздникам на Овсеневу гору, и у них был заключен ряд с местной волостью, позволявшим им приносить жертвы заодно со словенами. Свой род сежанские словене вели от древнего прародителя Крива, в котором воплотился сам Велес. Прямым потомком Крива и верховным жрецом племени считался смолянский князь, которому сежане платили дань и таким образом причисляли себя к большому, иначе старшему племени кривичей.
У сежанских кривичей поддерживался старинный обычай – хлеб, выпеченный из последнего зерна прошлого урожая, нужно было разделить со всей родней. А поскольку хлеб кончался, как правило, у всех одновременно, то с разницей в несколько дней все сежане и касняне начинали ходить из веси в весь с караваями, где мука была перемешана с растертой белокрылкой, толокнянкой или желудями, зато обернутыми самыми красивыми вышитыми полотенцами. Из последнего зерна с толокнянкой, собранного со всех заломичских хозяек, Бебреница и Муравица испекли восемь караваев – по числу родов, находившихся с Заломичами не далее седьмой степени родства – и каждый завернули в вышитое полотенце. С караваями снарядили посланцев в разные стороны: туда, откуда Заломичи брали жен для сыновей, отдавая взамен своих дочерей. Самому Леженю, да и Радоте не под силу было пускаться в дальний путь, и Путим, как старший после них, сам отправился к наиболее близкой родне – Хотиловичам.
Самая близкая родня, жила, однако, далеко – целый день приходилось ехать, пользуясь остатками санного пути, сперва по Сеже, потом по ручьям и оврагам через лес.
– К Угляне завернете? – спросила, провожая их, Бебреница.
– Чего по лесу кружить в такую пору, пусть Младинка отнесет.
– В прошлый год ты сам к ней ездил, не обиделась бы…
– В прошлый год санный путь об эту пору еще был. – Путим покачал головой. – Засядем у нее в лесу, до лета не выберемся!
– Тебе видней, – согласилась жена и взглянула на Младину.
Время от времени каждый из родов волости относил что-то из припасов волхвите, не имевшей своего хозяйства: их полагалось оставлять в известном месте, под дубом. Младина лучше всех знала туда дорогу, потому что еще давным-давно, когда ей только исполнилось семь, бабка Лебедица выбрала ее в качестве бессменной посланницы.
Повесть о том, почему Хотиловичи, потомки последнего настоящего старейшины Заломичей, оказались так далеко от исконного родового поселения, а Угляна, Хотилина младшая вдова, поселилась совсем отдельно в лесу, была похожа на чудесный сказ. Лет двадцать назад Хотила, иначе Хотислав Гостимилович, по заслугам пользовался всеобщим уважением. Уже имея взрослых сыновей, он взял вторую, молодую жену, из рода Глуховичей. Девка была рослая, красивая, за густые угольно-черные брови в роду мужа ее прозвали Углянкой. В первый же год она родила сына, и все было хорошо, да приглянулась молодуха тогдашнему волхвиту, по имени Паморок. И однажды ночью, обращенная в черную кошку, Хотилина молодуха против своей воли сбежала из дома и от мужа, оставив на лежанке даже исподнюю рубаху, и никто не знал, куда она делась, что с ней стало. Лишь через несколько лет молодой князь смолянский Зимобор, с полюдьем обходивший земли, сумел разгадать загадку и вернуть Углянке человеческий облик. А Паморока на глазах у людей увели под лед водяные девы. Обо всем этом на Сеже и окрестностях часто рассказывали, а в дружине самого Зимобора даже сложили песнь, которую дружинный гусляр исполнял всякий раз, когда Зимобор снова приходил на Сежу и старейшины волости устраивали для него пир в обчинах Овсеневой горы.
Углянка вернулась к мужу, но прежнее счастье в семью не воротилось. Слишком долго она пробыла под властью чар, чтобы снова стать обычной бабой. Весной она ясно видела русалок, а осенью и зимой – мертвых, приходивших к обрядовому угощению. Люди стали ее сторониться, опасаться, и не раз Хотиле намекали, что лучше бы ему не держать в доме испорченную бабу. Но Хотила не пожелал расстаться с любимой женой, которая и без того пострадала без вины. Род Заломичей к тому времени так размножился, что ни места на старом голядском городище, ни хлеба на всех не хватало, и Хотила принял решение уйти в новые места. Уступив главенство над родом младшему брату Леженю, он ушел с четырьмя взрослыми сыновьями и одним маленьким, сыном Углянки. Обосновались они довольно далеко и жили поначалу неплохо – кругом было много свободного леса, где можно было выбирать удобное место для жарыни, и Хотиловичи ходили «в зерне по шею», как о них с завистью рассказывали.
Но еще через несколько лет, когда умер сам Хотила, Углянка совсем утратила разум: стала заговариваться, кричать, драться с кем-то невидимым… Не спала ночами, сидя до зари у окошка и будто ожидая кого-то. И следила глазами за кем-то в избе, видимым ей одной. Пасынки, опасаясь за собственных детей, выпроводили ее вон: отвезли в пустовавшую избу волхвита Паморока и оставили там жить, лишь привозили припасы. В избе среди леса ей как-то удалось обуздать мучивших ее духов – а может, помог кто – и теперь это была знающая волхвита, успешно изгонявшая болезни, заклинавшая нужную для земледельца погоду, умевшая договориться с малыми полевыми, лесными и водяными хозяевами, а главное, способная проводить дух умершего, чтобы обеспечить в нужный срок его возвращение в род новорожденным младенцем. Зимой «волки» делились с ней добычей, летом она собирала редкие травы, которые не всякая хозяйка знает, осенью ее приглашали оберегать свадьбы от невидимого зла, и она являлась, в волчьей шкуре и с большой лохматой метлой наперевес. Углянка оставалась довольно странной, как почти все волхвы, но теперь, в удалении от жилья, люди не боялись, что ее странности повредят прочим и духи, которых она притягивает к себе, заденут других. Особенно часто навещал ее сын, по матери названный Угляном, сам лет семь назад женившийся и теперь бывший отцом шестерых детей.
Когда Путим с двумя дочерьми и племянником Ярко добрались до Хотиловичей, уже начало темнеть.
– Здравствуйте, люди добрые! – весело начал Путим, входя в избу Суровца, старшего сына покойного Хотилы. – Пришли мы к вам не с пустыми руками, а с подарками! Прими, хозяйка, последний каравай – где нам хлеб, там и вам хлеб!
При их появлении все в избе вскочили, засуетились, младший внук Звенец бросился за родичами – двое старших сыновей Суровца, взрослые и уже женатые, жили в отдельных избах.
– Ох, и у вас последний каравай! – запричитала Вербница, Суровцева большуха, по очереди обнимая гостей. – Ох, холодные какие – замерзли небось! Раздевайтесь, к столу давайте, я уж накрываю! Я и сама вчера еще Приберихе говорила – этот хлеб доедим, а с новым по родне пойдем – и у нас ведь в яме пусто!
Явились Путислав и Гостирад Суровичи с женами, жены принесли своих младенцев – Гостяню боги наградили аж двойней. Все уселись за стол, маленьких детей за недостатком места посадили на колени, подросшие мальчики и девки встали за спинами отцов. Хотиловичей сейчас насчитывалось двадцать семь голов обоего пола и всякого возраста.
– Где нам хлеб, там и вам хлеб! – приговаривал Суровец, разламывая каравай по числу сидящих за столом. – А где хлеб, там и боги!
Каждому досталось только по маленькому кусочку от принесенного каравая, но даже это было приятно – вот, как нас много! Стоял веселый шум, родичи расспрашивали о новостях, делились своими.
Не было за столом только парней – от двенадцати лет и до женитьбы парни сежанских кривичей, как и многих других племен, проводили зиму «в волках». От Ярилы Осеннего до Ярилы Молодого они жили в лесу, охотой и рыбалкой, добывали меха, которые потом, весной и летом, сбывались проезжающим торговым гостям. Кроме этого, обычай «зимних волков» позволял родам на всю зиму избавиться от необходимости содержать ораву молодых и вечно голодных парней. Где-то в глуши для них были выстроено несколько землянок, в которых на лето оставался только один человек – Одинец, наставник «зимних волков», их глава и жрец, и, как говорили, оборотень.
Когда все поели, каждый старательно собрал крошки со стола и все вместе повалили во двор. С ясного неба глядели звезды. Дед Суровец прикрикнул на молодежь, и все угомонились, выстроились кругом и замерли, глядя в небо. Сами предки смотрели на потомков глазами звезд. Суровец вышел и встал в самой середине круга: рослый – Заломичи вообще отличались статью и крепостью сложения, – бородатый, с седыми, но почти по-прежнему густыми волосами, словно капь в святилище, знаменующий середину и ось вселенной. Подняв руки к небу, он запрокинул голову, лицо стало строгим. В беловатом свете звезд и молодого месяца оно казалось особенно величественным, и каждый видел в нем сейчас не отца, деда или дядьку, а самого Велеса – повелителя покойных предков, бога Той Стороны и Навьего мира, подателя урожая и всяческих благ.
Вы, боги родные,
Вы, чуры седые,
А придите к нам!
– заговорил он, и от его голоса в сердце каждого словно запели какие-то тайные струны – те самые, которыми душа человека соединяется с духом божества.
Приди к нам, Хотислав, сын Гостимила,
Гостимил, сын Суровца,
Суровец, сын Добромысла,
Добромысл, сын Яробуда,
Яробуд, сын Путимера Залома,
И ты, батюшка наш, Залом, сын Зорника,
Пожалуй к нам!
Суровец говорил долго, перечисляя своих предков и прочих умерших родичей, или дедов, как называют тех, кого помнят по именам. Тех, кто жил так давно, что имена их забылись, называют чурами и приглашают всех разом.
Закончив говорить, Суровец бросил крошки освященного хлеба через голову назад:
– Бросаю хлеб назади, пусть ждет впереди!
Призываемые предки смотрели на потомков с темного неба сияющими глазами звезд, отвечали им гулом ветра в далеком лесу. Взвыл волк – совсем близко, так близко, что иные вздрогнули.
Когда обряд закончился, девушки потянули Младину и Веснояру в избу – показывать, какие рубашки вышивают себе к весенним праздникам. Воронике и Доннице, двум старшим дочерям Суровца, было шестнадцать и пятнадцать лет, и Вороника собиралась замуж не позже этой осени. Дочери-невесты были и у Немила, и даже старшая дочь Вербника, четырнадцатилетняя Дарена, уже вовсю вышивала рушники и ткала пояски на свадьбу. А как иначе – в последний день не успеешь, приданое несколько лет готовят.
Веснояра вышла ненадолго во двор, потом постояла, глядя в небо, прежде чем вернуться в душное тепло избы. С тех пор как отец сообщил им с Младиной долгожданную новость о грядущих свадьбах, она была сама не своя: то радовалась, то горевала тайком. Нет, ей хотелось замуж, как и всякой девке, но в то же время она не могла не жалеть невольно, что не родилась на одно поколение позже. Дочери братьев, как подрастут, будут отданы в род Могутичей, куда сама она пошла бы гораздо охотнее, чем к Леденичам.
Зябко поежившись, Веснояра шагнула назад к избе: хоть и шел уже месяц капельник, а ночами еще подмораживало. Не меньше месяца минует, пока окончательно сойдет снег, полезет отовсюду трава, покроются свежей листвой березы… Настанут Ярилины игрища, последние в ее девичьей жизни…
Вдруг возле стены хлева мелькнула темная тень. Веснояра вздрогнула от неожиданности, шепотом охнула и подалась назад, но тень еще быстрее метнулась к ней, схватила за руку и дернула. Девушка хотела закричать, но крепкая рука зажала рот, и ее потащили в тень за углом избы, где возле поленницы снег был притоптан. Веснояра задергалась, пытаясь освободиться, хотя бы подать голос. В тени, куда не доставал свет луны и звезд, было совсем темно, и она не могла разглядеть, кто такой на нее набросился, только чувствовала запах зверя и холода. Рядом был кто-то чужой, какой-то лесной житель – да и зачем на нее стал бы нападать кто-то из своих? Веснояра задохнулась от ужаса, ослабели ноги, и если бы ее не прижимали к поленнице, то сползла бы прямо на снег.
– Тише ты! Не вопи! – шепнул ей прямо в ухо смутно знакомый голос. – Не узнала?
– Ты к-кто? – еле выговорила Веснояра, как только чужая ладонь исчезла с ее рта.
– Да я это, – с досадой, будто она непременно должна была узнать, отозвалась темная тень.
– Тра… Травень, ты, что ли? – с изумлением прошептала она, сама себе не веря.
Что за диво: именно о нем она думала вот только что, когда глядела на звезды, и вдруг он сам стоит перед ней, как с дерева слетев! Или игрец какой подслушал ее мысли и прикинулся!
– А то ж! Не забыла все-таки! – хмыкнула тень.
Во тьме Веснояра не различала своего собеседника, только смутно угадывала очертания рослой фигуры, но не сомневалась, с кем говорит. Они виделись не часто, но она ни с кем не могла бы его спутать – узнавала по запаху, но голосу, по тому ощущению, которое его близость всегда в ней вызывала – немного опасливую радость, возбуждение, беспокойство. Он сам был такой – горячий, взбудораженный и беспокойный.
– Уж не ты ли это… все выл в лесу? – слегка насмешливо, но немного и с уважением осведомилась Веснояра.
– Может, и я!
– Ты как сюда попал?
– Не ори только.
– Нет, ты отвечай! Тебя что, в гости звали? С какого перепугу? Что ты здесь бродишь, как волк возле хлева?
– А я и есть волк! – Травень усмехнулся в темноте.
– А здесь чего рышешь?
– Добычу ищу! Овечку хочу утянуть.
– Какую еще овечку?
– Да вот эту! – Травень обнял ее, и она, подняв руки и упираясь ему в грудь, ощутила под пальцами холодный мех накидки, надетой мехом наружу, а не внутрь, как люди носят.
Понятное дело: то люди, а этот парень сейчас считался волком. И мех накидки был волчьим: это означало, что ее обладатель победил волка один на один и принял в себя его дух.
– Давно ли?
– С Велесова месяца, – с неприкрытой гордостью отозвался новоявленный волк. – Теперь могу овечку в логово притащить.
Травень был из рода Могутичей, и в этот раз им полагались невесты из рода Домобожичей. Тамошние девушки наперебой заигрывали с Травенем, да и другие тоже: Домобожичи род молодой, девок-невест у них только четыре, на всех не хватит. Травеню было уже лет двадцать или около того – Веснояра не спрашивала, да он и сам, наверное, не знал, но свое место вожака занимал уже года три. Рослый, сильный, с широкими крепкими кулаками и темно-русыми кудрями, в беспорядке падавшими на лоб, он многим нравился, и многие девушки на Купалу охотно пошли бы с ним.
Но Травень хотел иметь все самое лучшее, поэтому на праздниках не отходил от Веснояры. А Веснояра была так хороша, что, как говорили старики, ее и за князя отдать не стыдно. Высокая, стройная, она имела правильные черты лица, золотисто-русые брови над яркими голубыми глазами, а светло-русые волосы красиво вились, притягивая и не отпуская взгляд. Созрела и вытянулась она рано, в тринадцать была готовой невестой, и уже четыре года ее выбирали Лелей на девичьих праздниках. Мало кто сомневался, что когда настанет срок и Леденичи приедут за невестами, ее возьмут самой первой. Веснояра отлично знала, до чего хороша, нрав имела бойкий, и, гордясь своей красотой, держалась довольно надменно.
Не было никакой надежды, что она останется лишней и к ней смогут посвататься женихи из других родов. А пока Леденичи не получили столько невест, сколько им нужно, другим родам засылать сватов было бы бесполезно и даже неприлично: как же лезть против ряда и обычая? Поэтому напрасно Травень обхаживал Веснояру на Ярилиных праздниках и зазывал в рощу искать папороть-цвет. Тем не менее, он нравился ей и она охотно выбирала его в разных игрищах, хоть и знала, что ни к чему это не приведет. Потому и огорчила ее отцовская новость: следующей весной уже не гулять ей в девичьих хороводах, и звать ее будут уже не Веснояра Путимовна, а Заломица Вышезарова, скорее всего.
И уж никак не ждала она встретить Травеня сейчас, еще до возвращения волков домой: в ее мыслях он был так далеко, что она и сейчас, чувствуя себя в его объятиях, не верила, что это не сон.
– Кончились наши игрища! – Опомнившись, она попыталась его оттолкнуть. – Отец рассказал: Леденичи этой осенью за невестами приедут.
– Да я знаю, – без огорчения, почти беспечно ответил Травень, и эта беспечность показалась Веснояре весьма обидной.
– Откуда знаешь?
– К Угляне третьего дня заходили с Вышенькой, ногу лосиную отвезли. Он обрадовался, дурачок!
– Почему же дурачок? – Вышеня, иначе Вышезар Красинегович, был сыном старейшины Леденичей и именно ему, по всеобщему мнению, назначалась самая красивая и завидная невеста Заломичей. – Чего же ему не радоваться? Увезут меня к нему по осени… и все.
– Авось еще не увезут! – с непонятной веселой уверенностью отозвался Травень.
– Да как же! – с досадой возразила Веснояра. – Сестрицу Кринку, может, оставят, с ее-то красой несказанной, а меня первой в сани посадят!
– Ну так пойдем прямо сейчас со мной! Тогда уж не посадят!
– Не пойду я с тобой никуда! – Веснояра вырвалась и отстранилась. – Еще чего придумал! Меня первую невесту на Сеже, хочешь «волчицей» сделать, опозорить на весь свет!
Старшие из «волков», обладатели волчьей шкуры, иногда умыкали в окрестных поселениях девушек и уводили к себе в лес. По возвращении домой они этих девушек брали в жены, но приданого «волчицам» не полагалось и замужество такое считалось далеко не почетным.
– Зато тогда уж Леденичи тебя не возьмут, а и захотят, кто же им даст! – Травень рассмеялся.
– Нет. – Веснояра попятилась.
Она понимала, что пришло время либо решаться, либо принимать судьбу как есть, но не могла сделать этого выбора. Будь ее воля, она не искала бы другого жениха, кроме Травеня, но не могла еще пойти вопреки воле рода и обычая.
– Но если Леденичи не будут к вам свататься, ты ведь пойдешь за меня? – Травень снова придвинулся к ней.
– С чего ты взял, что они не будут? Собираются, сам ведь слышал.
– Может, я не только это слышал…
– Загадками говоришь, будто кощунник! Может, от Угляны к тебе какой дух заскочил?
– Может, и заскочил! – Травень снова засмеялся. Был он полон странного чувства, смеси радости, тревоги и возбуждения, и Веснояра не понимала, что с ним. Да и как понять: ведь «зимние волки» принадлежат лесу, они в эту пору и не люди вовсе.
– Уйди. – Вспомнив об этом, она снова попятилась. – Нечего тут… Мне и говорить с тобой сейчас не следует…
– Да ну ладно! – Травень опять придвинулся и попытался ее обнять, потянулся к лицу. – С осени не видались, неужели вовсе и не скучала по мне?
Уж он-то точно скучал: и по Веснояре, и вообще по девушкам, как всякий молодой здоровый парень. Прижав ее к поленнице, Травень пытался ее поцеловать, царапая ей щеки отросшей в лесу бородой, а Веснояра отбивалась не шутя: его одичавший вид, лесной запах пугали ее, будто к ней лезет с поцелуями оборотень. Но он не давал ей даже вскрикнуть, и ей стало по-настоящему страшно.
– Веснавка, где ты? – вдруг послышался от дверей избы голос Младины.
– Веснояра? – закричал и братец Ярко, молодой мужик, прошлой осенью женившийся и потому избавленный от необходимости уходить в лес. – Волки тебя, что ли, унесли?
– В нужном чулане глянь! – донесся голос бабки Вербницы.
Ну, все семейство на поиски вышло! Заслышав голоса, Травень поднял голову, и Веснояра мигом вывернулась из его объятий. И он исчез: метнулся во тьму под тыном, где сложенные дрова давали возможность легко перебраться наружу. А девушка, вся дрожа и поправляя платок, шагнула навстречу родичам.
– Ты куда пропала? – Здесь оказался даже и отец, чье обычно веселое лицо сейчас выглядело хмурым. – Где была?
– В чулане… живот… прихватило, – буркнула Веснояра, не поднимая глаз. – А вы все родом в поход собрались!
– Младинка говорит, на душе нехорошо, будто с тобой неладно что-то, вот мы и всполошились…
– Вспомнила, что волки рядом бродят. – Младина в смущении, но и с облегчением взяла сестру за руку. – Рука горячая… ты нездорова?
– Здорова… почти. – Еще толком не придя в себя, Веснояра не знала, что отвечать, и хотела, чтобы родичи поскорее оставили ее в покое. – С чего ты взяла… будто волки?
– Да потому что мы волка слышали, пока сюда ехали, – сказал брат Ярко.
– Ладно, пойдемте-ка в тепло! – Бабка Вербница обхватила сразу обеих девушек и подтолкнула к дверям. – Нечего тут стоять, и впрямь волков дожидаться!
Когда их уложили спать на полатях рядом с Вороникой и Донницей, Веснояра еще долго не могла заснуть. Встреча в темноте казалась ей сном, но теперь она не понимала, чего так испугалась. Зачем Травень бродил на ночь глядя возле веси Хотиловичей, чего ему тут надо? И почему он так уверен, что Леденичи за невестами не приедут? Может, знает что-то такое, чего не знает пока больше никто, даже сами Леденичи? Строить догадки было бесполезно, однако Веснояра точно знала: если бы его предсказание сбылось, она была бы очень рада.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?