Текст книги "Сокол Ясный"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sokol-yasnyy-87850.jpg)
Автор книги: Елизавета Дворецкая
Жанр: Любовное фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Так Углянка же сказала! И сорок человек слышали, что Хотиловичи наши, что Леденичи, любой подтвердит!
Оборотень, белый Князь Волков, волхвит какой-то неведомый, Одинец… Как ни пугающе это все звучало, Младина почему-то не верила, что эти ужасы ей угрожают и что неведомое чудовище может поджидать в хорошо знакомой роще. Но если все-таки поджидает, то с ним нужно будет обойтись вежливо и просить пожаловать на Овсеневу гору, чтобы помочь в разборе дела о вырубке, коли уж единственный настоящий послух тут – дух срубленной межевой березы… Младина не знала, смеяться или плакать, хотя, по сути говоря, все это было не ее девичьего ума дело.
И однажды это пришло ей в голову, когда она сама не знала, а есть ли у нее вообще голова. Стоя возле березы и погружаясь мысленно в неоглядную тьму под тонкой коркой земли, Младина вдруг невольно подняла веки… То, что она увидела, сильно отличалось от того, что она привыкла видеть, но это ее не потрясло и не напугало, потому что сама она была совсем не такой, какой привыкла быть. Светлая березовая роща перед ее глазами была словно подернута сероватой дымкой, более тонкой и прозрачной, но при этом более осязаемой, чем обычный древесный дым. Каждый предмет – деревья, пни, поваленные стволы, кусты, муравьиные кучи, ветки, коряги – стал прозрачным, в нем обнаружилась внутренняя суть, его дух. Но часть из предметов была закрыта для Младины, а часть мерцала призрачным голубоватым светом, и эти вещи она видела насквозь. Она еще не поняла, что видит именно мертвые вещи – поваленные стволы, пни от срубленных деревьев, сухие сучья, – но осознала, что может говорить с этим мерцающим голубоватым огоньком внутри них. Мертвый дух срубленной березы… говорить… разве это трудно? Это очень легко… Она бросила мысленный взгляд через рощу и ухватила мерцающий огонек где-то вдали; даже не успела задуматься о том, что нужные ей березы росли за целый день пути отсюда и увидеть их, да еще через лес, никак невозможно. Мысленно она потянулась к ним, уже почти коснулась…
И вдруг мощный удар потряс все ее существо, так что Младина разом очнулась и пришла в себя; хорошо, что она успела безотчетно уцепиться обеими руками за ствол березы, иначе могла бы не устоять на ногах. Серая дымка исчезла, деревья приняли обычный вид, но перед глазами все плыло, мерцали белые и голубые огоньки, будто звезды, прячущиеся в листве и дразнящие. Цепляясь за березу, снова привыкая к маленькому и тесному телу, она подняла голову. Сильные порывы ветра раскачивали верхушки берез, по небу быстро тянулись темно-серые облака, и за ними ощущалось какое-то мощное движение. Да, с утра погода портилась, говорили, что будет дождь.
Не просто дождь – гроза! Буря, первая буря этой весны! Младина вдруг поняла это так ясно, будто у нее на глазах Перун седлал своего вороного коня-тучу… И при мысли об этом Младину вдруг наполнило ликование, будто она дождалась того, к чему стремилась все это время. Крепче держась за березу, словно порывы ветра могли унести ее, она вглядывалась в небо и ждала.
И порывы ветра, будто отвечая ее нетерпению, стремительно усилились; шум оглушал, гибкие стволы берез гнулись чуть ли не до земли, хлестали ветвями траву и друг друга, будто дрались; хорошо, что береза, под которой притаилась Младина, была довольно толстой и прикрывала ее. Платок свалился с головы на шею, ветер трепал и рвал косу Младины, как ветви вокруг, но ей не было страшно посреди этого сражения стихий, наоборот, все существо ее наполняли задор и ликование. Что-то огромное, мощное, горячее приближалось исполинскими шагами, от этих шагов колебались облака, прогибаясь под тяжелой поступью…
– Где же ты! – вдруг вырвалось у Младины, и она закричала, глядя вверх сквозь дико пляшущие ветви. Это кричало то, что давно зрело в ней, и у слабой человеческой оболочки больше не было сил удержать это нечто внутри. – Я жду тебя! Я давно жду тебя, я хочу тебя видеть, появись же наконец! Приди, Перун! Приди!
Она сама оглохла от своего отчаянного вопля, так ладно вливавшегося в шум ветра и ветвей, будто все они тысячей голосов подхватывают и усиливают ее призыв. И вот призываемый откликнулся: в гуще темных туч сверкнула золотая молния, будто скользнул между ними Огненный Змей, и небеса потряс громовой удар. И одновременно с эти Младина увидела лицо: сияющее, как солнце, одетое живым пламенем волос и бороды, оно заполонило чуть ли не полнеба и смотрело на нее сверху, улыбаясь…
Только миг продолжалось видение, и можно было бы подумать, что оно померещилось ей, ослепленной блеском первой молнии, но Младина не могла думать ни о чем: она кричала, вопила, будто дикая нечисть, сама себя не слыша и не ощущая, что делает. Это был он, тот, которого она ждала, и все ее существо стремилось к нему. Обезумевший взор ее не отрывался от туч, и ей совсем не мешали бьющие по глазам растрепавшиеся волосы; вся она была сосредоточена на желании снова увидеть молнию. По жилам текло пламя, бил горячий озноб, охватило томление, смешанное с блаженством.
Грохнуло еще раз, опять небесное пламя опалило и согрело ее, и впервые она ощутила облегчение, будто с души и тела упал тяжкий груз. Чьей души? Чьего тела? Кем она была сейчас? Она не знала, да и не задавалась этими вопросами. Хлынул дождь, холодные капли застучали по кронам берез, быстро просочились сквозь не густую еще весеннюю листву, полились на лицо и руки Младины, остужая горячую кожу. Дикое возбуждение схлынуло; прижавшись к березе, она застыла с закрытыми глазами, стараясь перевести дух. Внутри ее словно передвигались горы; там бродили какие-то огромные силы, стараясь уместиться и устроиться, приспособиться к своему новому обиталищу и приспособить его к себе. Сама себе она казалась то маленькой, слабой, хрупкой, будто крылатое семечко березы, а то огромной и могучей, как сама земля. Под ногами зияла черная бедна, и она стояла по колено в этой бездне, но одновременно ее крошечные ноги в старых черевьях покоились на тонюсенькой корочке почвы, покрытой прошлогодней и новой травой вперемешку. Толстая береза, на которую Младина опиралась, была жалкой былинкой, и удивительно, как она не ломалась под этой огромной тяжестью. Все кружилось, все плыло.
Младина не знала, как долго стояла так; очнувшись, она обнаружила, что совершенно вымокла под дождем, хотя буря уже прекратилась. Прямо перед ней лежал ствол сломанной березы с еще свежими мокрыми листьями; ее сломало во время бури, но Младина не слышала треска и шума, не заметила падения дерева, которое рухнуло в нескольких шагах от нее.
И рядом со стволом кто-то стоял. Младина вздрогнула поначалу от неожиданности, потом в голове будто что-то передвинулось, и все стало ясно. Перед ней, грустный и поникший, стоял дух сломанной березы.
– Погубил меня Перун-батюшка, затоптал, по первости погулять выйдя, – долетел до сознания жалобный и горестный вздох. – Не красоваться мне больше листвой зеленой, не плясать в кругу сестер моих, не украшаться венками. Стоптал Конь-Огонь мое тело белое, рухнули мои косынькие зеленые на траву-мураву, прилегли к матери сырой земле. Прими меня, матушка, в руки твои, во власть твою отдаюсь отныне…
– Приди, – равнодушно сказал кто-то внутри Младины, и она, повинуясь чужой воле, протянула руку.
Светлое облачко подалось к ней, втянулось в пальцы, скользнуло по жилам в ноги, а из них – в землю и в ту темную глубину, будто между всем этим не было ни малейших препятствий. Младина откуда-то знала, что нужно делать, хотя делать ей, собственно, ничего не пришлось. Все свершилось как-то само собой, и это было правильно. Лишь легкая прохлада пробежала по жилам, и вот уж Младина со страхом смотрит на упавший ствол – ведь ее могло придавить насмерть или покалечить, пока она стояла тут и грезила, ничего не замечая вокруг.
– Что со мной такое? – вслух спросила она, с трудом оторвалась от березы, будто срослась с ней за это время, и села на свежий ствол возле самого слома, где не было ветвей. – С ума я схожу, что ли? Или уже сошла? Что я тут делаю?
Она огляделась, будто надеялась, что кто-то даст ей ответ, но вокруг никого не было. Березы, земля, трава, кусты, бурелом – все как всегда, она с трудом вспоминала, что видела это все как-то иначе, даже говорила с кем-то… или пыталась говорить… или нечто говорило с ней. Она сидела не шевелясь, едва понимая, кто она такая и где находится, хотя бы в каком из миров. Ей не удавалось вытащить из памяти, как ее зовут и из какого она рода. Но те ощущения черной бездны и огромной силы тоже помнились очень смутно, как нечто чужое и отдаленное.
– Младинка! – раздалось вдруг среди деревьев, и она вскинула голову.
Накатило облегчение. Младина – вот как ее зовут. А этот рослый человек с золотистой бородой, в «серяке», как называют кожух из серого сукна, – ее родной отец, Путим Леженевич из рода Заломичей.
– Мать послал искать тебя, – говорил он, приближаясь к девушке. – Ты чего сидишь-то? Промокла вся! – Путим с облегчением обнял дочь. – Чего домой не идешь?
– Я… грозы забоялась. – С трудом Младина нашла хоть какой-то ответ, но ей стало легче, когда она ощутила рядом хорошо знакомого человека и почувствовала его тепло. Вернулись обычные ощущения человеческого тела, она осознала, что устала и сильно озябла в мокрой одежде – даже суконную шушку пробило насквозь, хотя обычно она не скоро промокает. – Как буря разыгралась, мне страшно через рощу идти стало, я тут, у березки, приладилась, думаю, авось ее не сломит и меня убережет.
– А мать хватилась: все дома, а тебя нет, Ярко видел, как ты к роще пошла, ну, она и всполошилась, как бы тебя деревом не придавило. Аж во дворе слышно было, какой тут треск стоял.
– Да, повалило… вон. – Младина показала на свежесломанную березу.
– А еще бабы болтают про оборотня какого-то, вот мать и всполошилась.
– Нет тут никакого оборотня! – вырвалось у Младины. Почему-то она была уверена, что почуяла бы любого оборотня даже издали.
– И я думаю, что нет, но бабам разве втолкуешь? Им бы только языками трепать, страху на себя нагонять, будто других забот не хватает. Еще непонятно, что с жарынью той будет, а им подавай оборотня!
И тем не менее, даже когда они уже пошли обратно, Младине не удавалось прийти в себя окончательно и забыть те странные чувства и ощущения, пережитые во время бури. Даже собственное имя, о котором ей напомнил отец, казалось странным.
– Батя, а почему меня так назвали? – вдруг спросила она уже возле опушки. – Я не слыхала никогда, разве у нас кого-то из старых бабок звали Младиной?
– Н-нет, никого. – Путим ответил с запинкой, нахмурился, будто сам удивился.
– Значит, я в роду первая Младина?
– Выходит, так…
И мальчики, и девочки часто получали имена предков, которые в них вновь вернулись в белый свет. Многих называли в честь рода матери, и по именам сыновей легко было установить, с кем из соседей они в родстве. Бебреница, Лебедица, Домашка, Домославица, Рудяница, Милавец, Благовец – эти и многие другие были обязаны своими именами родовым прозвищам матерей и более отдаленных предков. Но ни в каких родовых преданиях Младина никогда не встречала своего имени.
– Кто же меня так назвал?
– Углянка, – усмехнулся Путим. – Она сказала, что имя тебе будет Младина. Ну, мы и согласились. Хорошее имя. Тогда как раз молодильник-трава цвела повсюду… Как сейчас вот.
Он кивнул на белые цветы, в ряд, будто ожерелье на нитке, висящие на тоненьком стебельке, выгнутом, точно коромысло. На полянах их в эту пору было множество – ровно градом засыпало, в воздухе носился чарующий запах, сладкий и свежий.
– Но почему… – начала было Младина и запнулась.
Она хотела спросить, почему это имя ей выбирала волхвита, а не Путим, Лежень или бабка Лебедица. Угляна тоже им родня, но не настолько близкая…
– Да очень просто! – Отец прервал ее мысль и не дал додумать до конца. – По весне у матери дети родились, что ни весна, то родины. Старшая вслед за велик-днем Ярилы Молодого родилась – вот и Веснояра. Третья в капельник, потому Капелица, четвертая, когда трава первая полезла, вот и Травушка. А ты в пору, когда молодильник цвел, потому и Младина. Вот и вся мудрость!
Он потрепал дочь по плечу, смеясь над ее хмурым лицом, и Младина попыталась улыбнуться. В самом деле, все очень просто.
И все-таки даже отцу она не могла рассказать, что с ней творится, попросить совета. Она доверяла ему, почитала и любила, верила, что отец убережет ее от любых бед, но при мысли о том, чтобы с ним поговорить о минувшем, в голове становилось пусто, будто она забывала разом все слова. Как об этом говорить? Нет таких слов!
И чем ближе они подходили к дому, тем яснее ей становилось: об этом лучше молчать. Видно, от запаха молодильника у нее в голове помутилось. Да и замуж пора. Выйдет замуж, не до пустых мечтаний будет. А пойдет слух, что ей духи являются – никто не возьмет, все сторониться будут, как Угляны. Останется в лес идти…
Глава 3
Но не только Младина с радостью встретила первую грозу, как ясный знак, что Перун окончательно сбросил оковы зимнего сна и вернулся в мир. Ждали этого знака и люди в избах, и «зимние волки» в лесу, ибо теперь им была открыта дорога назад, в человеческий дом, к родичам и невестам.
На следующий день, еще до зари, над лесом разнесся волчий вой. Разбуженные им – на самом деле большинство, едва сдерживая нетерпение, не спали почти всю эту весеннюю ночь – «зимние волки» вскакивали с полатей и подстилок, торопились наружу. Зиму они проводили в нескольких земляных избах, запрятанных в лесной глухомани; избы стояли по кругу, а между ними оставалась довольно широкая площадка, посередине которой возвышался идол Велеса, потемневший за множество лет под открытым небом – в толстом дубовом бревне были грубо намечены очертания лица и бороды. К нему была прислонена рогатина на толстом древке.
Перед идолом стояло некое существо – на двух ногах, как человек, но покрытый волчьей шкурой, с мордой, закрывающей лицо. Он выл, неотличимо от настоящего волка, низко и протяжно. Заскрипели двери, на поляне показались «молодые волки» – парни от тринадцати до восемнадцати лет, прожившие здесь всю долгую зиму от Ярилы Осеннего. Сегодня им пришла пора возвращаться в человеческий мир – кому-то на полгода, до новой зимы, а кому-то навсегда: те, кто повзрослел и заслужил право жениться, в лес больше не пойдут. Иные, кто постарше и поудачливее, тоже носили шкуры и морды собственноручно добытого волка, кто-то накинул на плечи пестрый, пятнистый рысий мех, иные были покрыты частями разделенной шкуры совместно заваленного медведя. Младшие, еще не достаточно умелые и сильные для единоборства со зверем, были одеты в серые свиты, в обычные овчинные кожухи, лишь вывернутые шерстью наружу, но лица их тоже прикрывали личины из кожи и бересты.
Когда все собрались вокруг идола, волк перестал выть.
– Прошла зима, удалилась Марена-матушка, настала пора Яриле Молодому в белый свет возвращаться, весну отмыкать, а волкам пасть замыкать! – объявил он. По голосу, который глухо звучал из-под личины, по движениям было видно, что он не молод и годится в отцы «молодым волкам», с которыми прощался сегодня на полгода. – Замыкаю я пасти волкам лесным, чтобы не трогали они ни коровы, ни быка, ни телка, ни овцы, ни барана, ни козы, ни свиньи, ни доброго человека!
Он наклонился к волчьему черепу, лежавшему у подножия идола, крепко обмотал челюсть веревкой, завязал хитрый заговоренный узел.
– А вы, волки лесные, сыны мои серые, собирайтеся к Волчьей Матери, пусть она вам покажет дорогу в белый свет! – велел он, разогнувшись.
– Спасибо, отец Одинец! – Один из «молодых волков», в такой же волчьей шкуре, поклонился. – Целую зиму ты нас кормил, поил, уму-разуму учил. Теперь прощай до новой зимы, до первого снега!
– Велес в добрый путь!
Все разом поклонились Одинцу и кинулись по избам, чтобы почти сразу показаться вновь наружу, уже с заплечными мешками и коробами. Двое волокли привязанную к жерди тушу косули – добыли вчера и хранили в холодке, обернутую в стебли первой молодой крапивы.
– Добрый путь!
– И тебе подобру оставаться, батюшка!
Еще раз поклонившись на прощание, волки потянулись вслед за своим молодым вожаком по тропинке прочь от заимки. Старый вожак молча смотрел им вслед, стоя перед Велесовым идолом и опираясь на рогатину. Под волчьей личиной не видно было его глаз и невозможно рассмотреть лица, только седоватая борода слегка виднелась снизу. На руке, державшей рогатину, не хватало двух пальцев, а двигался он, заметно припадая на правую ногу. Вот уже много лет – не считал сколько – он провожал по весне парней и подростков, иные из которых были сыновьями его собственных прежних товарищей и ровесников. Иногда их уходило меньше, чем пришло – и в этот раз тоже. Но ему самому не суждено было последовать за уходящими в человеческий мир – он был «отреченным волком», навек покинувшим мир людей. Эти, молодые, сегодня вспомнят свои человеческие имена, и лишь ему никогда больше не суждено услышать имя, которым кликали его по ту сторону леса. Да и что вспоминать имя покойника – того человека больше нет.
***
Ближе к полудню волхвита Угляна разобрала вдали за деревьями первые звуки волчьего воя. Да, сегодня, после первой грозы, в день Ярилы Молодого они должны воротиться. Она вышла и встала, прислушиваясь, перед дверью избушки. Это была старая изба, покосившаяся, ушедшая в землю, с заросшей кустами дерновой крышей. Двадцать лет назад здесь жил ведун Паморок, перед ним – его наставник Хитрован, перед ним, как говорили, голядская ведунья, которую звали Рагана – в те времена здесь вокруг обитало еще немало голядских родов. От голяди остался обложенный камнем очаг посреди пола, хотя еще Хитрован сложил в углу обычную для словен печку. Но очаг остался в целости: под ним обитали духи, те самые, которых жившие здесь ведуны по наследству передавали друг другу, да и сами прежние хозяева ведовской избы. По старому-престарому, всеми прочими давно забытому обычаю прах умерших ведунов, собранный с крады, погребали в их прежнем доме, под очагом. Там, под черной землей, перемешанной с золой, зарыты в широкогорлых горшочках обгоревшие кости Хитрована, Раганы и ее предшественников, которых Угляна подкармливала в велики-дни и в дни поминания мертвых. Глядя в огонь очага, Угляна знала, что еще через несколько лет он станет могилой и для нее. Вот только Паморока там нет. Угляна знала почему.
Минувшей ночью она не спала. Начиналась вешняя Дедова седмица, когда просыпаются мертвые в земле и их полагается угощать. Накануне Угляна, как и каждая хозяйка в избе, ставила поминальные кушанья на камни очага, призывая их – Рагану, Хитрована и прочих, чьи имена узнала от самих духов. Они не причиняли ей вреда и не сердились, что возле их старого очага теперь хозяйничает дочь племени криевсов – ведь кто-то должен их кормить. Часть от каждого блюда – каши, блинов, яичницы – Угляна отнесла к реке и там опустила в воду, шепча напутствие и пожелание. Ах, как не хотелось ей этого делать – каждую весну, вот уже лет двадцать или около того, она через силу заставляла сама себя выполнить обряд – но другого выхода нет. Не принесешь блинов и каши – мертвый сам найдет себе пищи…
Но когда спустилась тьма, Угляна не легла спать, а продолжала сидеть у очага, поддерживая небольшой огонек. Перед дверью, возле оконца были разложены прошлогодние сухие стебли полыни, свежие молодые побеги крапивы, чертополох, иначе трава дедовник. Угляна ждала: она знала, что должно произойти. И все же вздрогнула, пронизанная невыносимым холодом в жилах, когда в дверь снаружи раздался первый тяжелый удар.
– Уг… Угляна! – позвал оттуда низкий, медленный, глухой голос, будто рот говорившего был набит землей. Сам этот голос ложился на плечи, будто груда сырой земли, и Угляна невольно пригнулась, хотя знала заранее, что так будет. – Отвори…
Стиснув сложенные на коленях руки, хозяйка молчала.
– Отвори, Угляна! – позвал снова голос снаружи. – Я знаю, здесь ты. Где тебе еще быть? Впусти меня. Я ведь муж твой. Это мой дом. Я вернулся. Отвори!
Угляну все сильнее била дрожь. Она до боли сжимала пальцы, потом обхватила себя за плечи, как от холода, но на самом деле она пыталась усидеть на месте. Она ясно ощущала, как чужая внешняя сила проникает в нее, пытается овладеть телом и сознанием, заставить встать… пойти к двери… убрать чертополох – чтоб-ты-подох! – полынь и прочие травы… а засов на двери ночной гость и сам выломает. Ибо не засов, а именно травы, невыносимые для мертвых, служили ему преградой, да еще заговор, который она читала над каждым стебельком. Другая женщина давно впустила бы его… еще лет пятнадцать назад впустила бы, когда Угляна только поселилась в этой избе, изгнанная родичами умершего Хотилы. Она не обиделась: они поступили правильно. Уже тогда, когда присутствие мужа перестало ее защищать, мертвец потянулся к ней, и не вышло бы ничего хорошего, если бы он приходил искать ее в весь, где и без нее полно людей. Но Та Сторона, на которой Угляна когда-то прожила пять лет, наделила ее некими силами, и эти силы помогали ей выстоять. Не отрывая глаз от огня, она шептала заговор, а когда становилось совсем невмочь, подносила оцепеневшую руку к огню, и боль отрезвляла ее, разрывала оковы ледяных чар.
– Впусти меня, ладушка моя ненаглядная! – умолял голос из темноты. – Холоден дом мой ныне, не живется мне там! Ведь здесь мы вместе с тобой жили, у этого огня грелись, за этим столом сидели, и все у нас было ладно! Я ли тебя не берег, не ласкал! Зачем забыла меня, лебедушка моя белая? Почему отвернулась, горлинка моя сизая? Разве весело тебе одной – люди тебя сторонятся, родной сын забросил! Впусти меня, снова будем вдвоем жить, все у нас хорошо пойдет!
Угляна молчала, вцепившись в край лавки побелевшими пальцами. От звуков этого голоса на нее всегда сначала накатывала тоска, потом чувство невыразимой усталости, потом начинало мутить, и что-то будто душило ее изнутри, так что все тело, каждую жилочку и косточку наполняла томительная тоска и тяжесть, будто не хватает воздуха, будто тесно в собственном теле, как в крепких путах, хотелось рваться, биться и кричать, бежать отсюда прочь, лишь бы это поскорее кончилось. Такое же чувство она испытывала возле него и раньше, пока он еще был жив, но теперь, когда он уже около двадцати лет был мертв, это стало нестерпимым.
– Отвори! – Голос окреп и стал страшен. – Все равно войду! Дверь выломаю, избу по бревнышку размечу! – И что-то тяжелое ударилось в дверь, которая вдруг стала казаться очень тонкой и непрочной. – Все равно доберусь до тебя! Все равно войду, найду тебя, шею сверну, кровь выпью, косточки сгрызу! Ты моя! Моя!
Звериный рев сотрясал избушку от нижних венцов до крыши, и в нем слышался ненасытимый, дикий голод самой бездны. Бездна навалилась на Угляну, в глазах потемнело, в ушах поднялся шум, и она упала на пол лицом вниз, безотчетно прикрывая голову.
А когда очнулась, огонь в очаге давно погас, избы остыла, близилось утро. Но она была жива, хоть и изнурена ночной битвой. Он не вошел. Опять не вошел. И каждый раз ей казалось, что этот раз – последний, что на будущий год он непременно ворвется и погубит ее окончательно. И еще через год они уже вместе придут к порогу живых и будут рваться, требуя, чтобы их впустили…
Перебравшись на скамью, Угляна завернулась в несколько шкур – ее била дрожь – и забылась болезненным сном, будто в жару. А когда проснулась, дурным сном казалось все прошедшее. Снаружи, над лесом, ярко светило весеннее солнце, воздух дышал первым теплом, мир был свеж, молод и будто вовсе не помнил о смерти. Когда она вышла и с наслаждением вдохнула весеннее тепло и запах свежей листвы, в груди будто что-то ожило и расправилось, сбросив гнетущую тяжесть.
А за деревьями уже пели десятки волчьих голосов. Вой нарастал, отражаясь от деревьев, вплетался в шум ельника. Вот за бурым стволом мелькнуло что-то серое, живое, и перед Угляной предстал вожак «зимних волков» – покрытый волчьей шкурой с высушенной мордой, закрывающей лицо. За ним появилось еще несколько таких же, потом еще, и вот уже поляна оказалась полна людей-волков и подростков с берестяными личинами, которые показывали их принадлежность к иному миру.
– Здравствуй, Волчья Мать! – Пришедший первым поклонился Угляне. – Явились к тебе волки лесные, сыночки твои серые, да не с пустыми руками, а с подарочками! – Он махнул рукой, и побратимы поднесли и положили возле избы привязанную к жерди тушу косули, пару связок беличьих и лисьих шкур, резные из лосиного рога гребешки и ложки. – Прими наши подарки и позволь нам шкуры сбрасывать, в белый свет ворочаться!
– И вам здоровья подай Велес и Ярила, сынки мои лесные! – Угляна тоже слегка поклонилась, украдкой потирая красные пятна ожогов на руках. – Закрыты ли пасти ваши, не будет ли от вас вреда добрым людям?
– Затворил нам пасти отец Одинец, не велел чинить зла добрым людям!
– Все ли вернулись?
– Не все, мать! – Вожак вздохнул и свесил голову. – Одного лихорадка зимняя загрызла, один медведю под лапу попался. Двоих братьев взял у нас Лес Праведный.
– Погребли ли вы их по обычаю, угостили ли душеньки, как положено?
Так бывало почти каждую зиму: лес забирал часть приходивших к нему, и Угляна лучше всех знала, что никакие блага не даются даром. И еще знала, что будет, если неправильно проводить тех, кто умер дурной смертью.
– Погребли мы их под корнями еловыми, угощали кровью горячей, делили добычу с братьями мертвыми, как с живыми.
– Тогда не будет от них вреда. А кого отпустил назад Лес Праведный, тот пожалуй назад в белый свет! Сбрасывайте шкуры, серые волки, станьте передо мной, добры молодцы!
Угляна взмахнула руками, и волки с визгом бросились на землю: переворачиваясь через головы, они оставляли на земле свои шкуры и личины, вставали в рубахах и свитах – взъерошенные, заросшие бородками, с отросшими волосами, дикого вида, но довольные, улыбаясь во весь рот. Из-под личин показались лица: иные из них были Угляне хорошо знакомы, самых старших она провожала осенью в лес и встречала оттуда по три-четыре раза.
Волхвита скрылась ненадолго в избе и вернулась с целой связкой разноцветных поясов. Сотканные из шерстяных нитей, окрашенных корнем подмаренника и конского щавеля, соком черники, корой крушины и дуба, крапивой и березовым листом, чистотелом, цветками нивяницы и велес-травы, каждый имел свое сочетание цветов и узоров, благодаря чему сразу было видно, кто из какого рода.
Бывшие волки стали по старшинству родов подходить к ней, она опоясывала каждого его собственным поясом, оставленным ей на хранение, и приговаривала:
– Был серый волк, стал Задор Путимов сын… Был серый волк, стал Вышезар Красинегов сын… Был серый волк, стал Данемил Звонятин сын… Был серый волк, стал Журяга Нажилов сын…
Парни подбирали свои шкуры, сворачивали, совали в заплечные мешки и короба, радостно оправляли пояса – каждому весело было вновь видеть знакомые цвета и родовые знаки, вытканные руками матерей и сестер. Настоящие имена в лесу не использовались, и каждый, вновь после долгого перерыва услышав свое родовое имя, ощущал себя заново родившимся в человеческом мире, предвкушал встречу с близкими и радость, которую доставит им своим возвращением.
Два пояса остались в руках у ведуньи – тех, кого забрал лес. Их она отдала Вышезару – чтобы отнес родичам погибших, а те привяжут их на погребальные столбы на своем родовом кургане и будут приносить перед ними жертвы в поминальные дни.
– Ступайте, сынки, и да будут к вам милостивы боги в мире людском, как были милостивы в мире лесном! – напутствовала парней Угляна, и те, еще раз поклонившись, торопливо устремились по тропинке прочь из леса.
Угляна еще немного постояла, глядя им вслед, потом вернулась в избу. Ей эта тропа была заказана. Она когда-то пришла в лес, чтобы остаться в нем навсегда.
***
Когда бывшие волки добрались до Овсеневой горы, там их уже ждали. Старейшины, женщины, девушки – из каждого рода люди собрались сюда встречать своих сыновей и братьев. Но главное – сегодня праздновали приход на землю самого Ярилы, младшими братьями которого были «зимние волки». Ярилины дни – праздники молодых, и сегодня старики и большухи стояли подалее, а девушки в лучших весенних уборах собрались на вершине священной горы. По сравнению с женщинами они казались одеты просто и бедно – беленые рубахи, вздевалки с небольшой отделкой, свиты, шушки – все белое, только очелья с красной вышивкой да тонкие красные пояски. Похожие на стайку белых березок, они пели, протяжно выкликали молодого бога весеннего расцвета земли.
И вот на опушке замелькали серые пятна рубах, на горе поднялся гомон, девушки разразились ликующими воплями. Из леса показались их братья, их женихи, которых они с таким нетерпением дожидались всю свою девичью жизнь; там, в лесу, они заслужили право стать взрослыми мужчинами, и девушки ликовали, кричали, приветствуя будущих мужей, воздавая им честь и радуясь предстоящим переменам в своей собственной судьбе.
Один из парней шел впереди – самый статный, красивый, еще с волчьей шкурой на плечах, хотя и с родовым поясом. Под пение и радостные крики Ярила со своей стаей поднялся на вершину горы, и тут к нему навстречу вышли двое: седой прихрамывающий старик с резным посохом – Лежень, и молодая стройная дева в нарядно вышитой беленой одежде, с распущенными светлыми волосами, прекрасная, как солнце в окружении сияющих лучей – его внучка Веснояра. На голове ее был пышный венок из березовых ветвей, другой такой же венок она держала в руках. На недавнем Лельнике Веснояру снова выбрали Лелей. Избранная воплощением самой богини пользовалась большим почетом: другие девушки были обязаны уступать ей дорогу, не имели права первыми с ней заговаривать; она заводила круги и управляла весельем на игрищах, руководила гаданиями о замужестве. Правда, власть ее продолжалась недолго, всего два месяца: от Ярилы Молодого до Купалы, когда богиня-дева уходит из земного мира, уступая место своей матери Ладе. Земная Леля на Купалу или по осени обычно выходила замуж и на следующую весну красовалась уже в кругу молодух, нередко – в ожидании скорого появления первенца. А Лелей выбирали новую девушку. Редко так случалось, чтобы прошлогодняя Леля к следующей весне еще была не замужем, но все знали, что Веснавкиной вины тут нет, и потому ее выбрали снова. Да и кого еще, если равной ей не находилось и многие девушки с нетерпением ждали, когда же она покроет голову и даст другим возможность показать себя.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?