Текст книги "Сокол Ясный"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sokol-yasnyy-87850.jpg)
Автор книги: Елизавета Дворецкая
Жанр: Любовное фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 4
Однажды, вернувшись домой с льнища последней, Младина застала сестер в большом возбуждении.
– Угляна приходила! – воскликнула Капелица, выскочив ей навстречу. – Сказала, что ты завтра пойдешь! Одна! А мы после тебя, все сразу!
– Угляна приходила? – повторила Младина. – Что я пойду… одна? Куда пойду?
– Да! – подтвердила и Домашка. – Что ты одна, первой, а все прочие после тебя на другой день!
– Но почему я одна?
– У Угляны и спросишь! – с некоторой язвительностью отозвалась Домашка, слегка обиженная тем, что младшую сестру так выделили из всех.
– Ой, страшно небось, да? – Не такая вредная Капелица схватила Младину за руку. – И с сестрами-то страшно, а одной… я бы умерла!
– Но почему я должна идти одна? – Младина подошла к матери. – Угляна тебе не говорила?
– Не говорила. – Соловушка покачала головой, тут же отведя глаза.
Но Младина видела, что мать все же знает ответ. И взгляд, которым они обменялись с Муравицей, это подтверждал.
Они знают. Но не хотят сказать.
– Умна ты и ловка, не в пример сестрам! – Муравица улыбнулась и потрепала ее по плечу. – Одна справишься, вот она и решила. Не бойся. Никому там ничего худого не делалось, а тебе и подавно.
– Но почему мне – и подавно?
Мать и тетка опять переглянулись.
– Потому! – отрезала Муравица. – Может, как раз завтра все и узнаешь.
И опять выразительно посмотрела на мать. Та вздохнула и опустила глаза.
Остаток дня Младина не знала покоя, а Муравица отогнала всех от нее, велев не приставать и дать подготовиться в походу в лес. Ибо Младине, по указанию Угляны, не далее как в ближайшие сутки предстояло одно из важнейших событий в жизни девушки перед замужеством – «поход в лес», то есть посвящение в невесты. На Сеже оно проходило в неделю Вешних Дедов, чтобы на следующих за этим Ярилиных праздниках посвященная была принята в круг невест. Иной раз уже на Купалу новоиспеченная невеста переходила в жены, иной раз ждала до осени, если между родами было уговорено играть свадьбы после уборки урожая. На Купалу парни уводили невест, если как раз некому было жать и срочно требовались женские рабочие руки.
Но о том, что будет после посвящения, то есть о женихах и свадьбах, Младине сейчас не думалось. Почему она должна идти отдельно от сестер – ее ждет нечто особенное? Родов много, а волхвита единственная, поэтому будущие невесты каждого рода приходили к ней всем скопом, иначе за седмицу Вешних Дедов не успеть. И если ей велено прийти одной, не значит ли это, что ее ждет иная участь, не та, что остальных? Теперь Младина уже не могла закрывать глаза на то, что с ней происходит нечто необычное. Почему она стала видеть, слышать, чувствовать столько такого, о чем другие не подозревают? И, наверное, Угляна знает, что с ней происходит.
Ой! Уж не «волховской недуг» ли ее мучает? От этой мысли мороз продрал по коже, на глазах от испуга выступили слезы, и Младина встала, безотчетно сделала несколько быстрых шагов, будто хотела убежать от этой участи. Бывает, что духи сами выбирают человека себе на служение и овладевают им против воли. Избавиться от них невозможно – даже если и удастся отогнать, толку и смысла в жизни такого человека все равно не будет, исчахнет от тоски и пустоты – ни работа, ни семья, ни еда, ни отдых и веселье не пойдут впрок. Такому человеку одна дорога – в волхвиты. В лес… Как Угляна… О чуры, да неужели ее, Младину, избрали духи? И она станет новой сежанской волхвитой после Угляны, поселится в старой избе-развалюхе… не будет у нее ни мужа, ни детей… ничего… Ни любви, ни привета, только боязливое уважение бывших родичей… О нет!
Младина с трудом удержалась от желания разрыдаться навзрыд, побежать к матери, зарыться, как в детстве, ей в передник и там найти спасение от всех мыслимых бед. Слезами горю не поможешь. Но ведь иного объяснения и правда нет! Давно… с Ладиного дня, с того часа, когда сжигали старуху Марену, она ощущает в себе это необычное. Уже нельзя сказать, что ей померещилось, надо смотреть правде в глаза. И…
Неужели ей придется уйти в лес навсегда! Неужели она не вернется от волхвиты, станет ее выученицей и преемницей, и напрасно Леденичи надеются взять ее в невестки… А она еще на Данемила давеча поглядывала! Ах, что Данемил, сейчас Младина с радостью пошла бы за лопоухого Вьяла, только бы стать молодухой, как все, хлопотать у печи, накрывать мужу на стол, как придет с поля, вынашивать и рожать детей… Захотелось вцепиться в скамью, в дверной косяк, будто невидимый вихрь грозил унести ее из родной избы в неведомые дали – а ведь почти так и было. Но от судьбы не увернешься, не спрячешься. И захотелось, чтобы поскорее настал вечер, поскорее пойти к Угляне и узнать наконец свою участь – все что угодно лучше этой неизвестности!
Она побоялась даже поделиться с матерью или отцом, чтобы не увидеть в их глазах подтверждения своим догадкам. Наверное, и они заметили, что происходит с их второй дочерью. Мать точно что-то знает… Мелькнула мысль о бабке Лебедице, главной наставнице во всех женских делах, об отце – Младина привыкла всегда полагаться на него и искать защиты от любой беды. Но сдержала желание побежать искать его, чтобы все немедленно выложить, попросить науки, совета, помощи, защиты… Если ей судьба стать волхвитой, отец не поможет, это ему не по силам. И вид его горя сделает ее участь еще тяжелее.
Понимая это, Младина провела остаток дня, прячась по разным углам, как больное животное, чтобы как можно меньше попадаться родичам на глаза. И ушла из дому, едва солнце стало клониться к закату, так и не повидав отца и старших мужчин. Мать, Муравица, бабка провожали ее молча.
Идти предстояло долго, поэтому Младина снарядилась как следует: повязала голову теплым платком, надела вязаные шерстяные высокие чулки, праздничную шушку из белого сукна с полосками красной тканой тесьмы на вороте и рукавах. Пряжу для чулок и для тесьмы красили корнем травы марены – его отвар имеет цвет запекшейся крови, поэтому и трава и названа в честь богини смерти. С собой она взяла узелок, где был небольшой горшок, слепленный ее руками – этому искусству девочки обучаются задолго до того, как соберутся в лес.
Ближе к вечеру посвежело, дул ветер, шевелил ветви берез, покрытых первой листвой. И почему-то от этого шума Младина необычайно отчетливо ощущала, что она в лесу одна. Такое и раньше нередко случалось, но почему-то именно сегодня казалось, что сам этот березовый шум лежит между нею и прочими людьми, будто горы высокие и реки быстрые.
Куда идти, она знала и не боялась сбиться в темноте, которая вскоре должна была наступить. Младина вообще не боялась дороги и даже того неизвестного, что ждало ее в избушке Угляны. О чуры, только бы ее ждало все то, через что в свое время прошла и мать, и Муравица, и бабка Лебедица, будучи молодой невестой, полной обычных надежд и ожиданий. Если это то же, что у всех, то Младина справится. На павечерницах она всегда была не из последних – умела «и прясть, и ткать, и узоры брать»*. И стряпать она умеет – самое простое, блины да кашу, чему учат девушек, а прочим хитростям обучит свекровь и старшие невестки, чтобы муж получал за столом все то, к чему привык с детства.
*Брать узоры – ткать браное, то есть узорное полотно, что делает путем выбирания определенных нитей основы. (Прим. авт.)
Пожалуй, в чем-то хорошо, что она идет одна. Будь тут сейчас сестры, стоял бы сплошной писк и визг. «Отдашных девок» у Заломичей в этом году было аж девять голов, но Веснояра, Лебедь и Домашка уже ходили в лес в прошлые годы, значит, остается шесть. Сейчас шептались бы, боязливо оглядываясь, уверяли, что вон за тем кустом волк, а вон там – леший, подзадоривали друг друга, разжигая взаимно страх и неуверенность. Но Младина чувствовала, что давно переросла эти детские глупости – когда только успела? Страшило лишь то, что ждало в конце пути, если Угляна знает о ее «волховском недуге».
Постепенно темнело, наступил час, когда вечерняя тьма и дневной свет находятся в равновесии – еще все видно, но уже не светло. В этот самый час Младина вышла к оврагу: он разделял нынешнее поле, которое на днях предстояло засевать рожью, второго года, уже вспаханное, и лядину десятилетней давности. Встав на гребень оврага, она вдруг увидела внизу, прямо на тропе, страховидную фигуру – вздрогнула в первый миг от неожиданности, но тут же взяла себя в руки. А было чего испугаться – неизвестное существо было ростом с человека и стояло на двух ногах, но было покрыто большой волчьей шкурой, а на голове его щерилась зубастая волчья пасть. Руку с высоким посохом человек-волк держал на отлете, преграждая Младине путь через овраг. Сумерки, особенно густые на дне оврага – будто темнота понемногу росла из-под земли и уже заполнила наиболее низкие места, – не позволяли рассмотреть его подробнее, и он казался какой-то темной, угрожающей громадой.
Спустившись по тропе, Младина остановилась в нескольких шагах, ожидая, пока человек-волк заговорит. Все правильно: она ведь идет «на тот свет», и дорогу туда охраняет волк.
– Куда идешь, отецкая дочь? – глухо спросил человек-волк из-под личины. Он говорил с трудом, будто не привык к этому, голос звучал глухо и невнятно, так что Младина с трудом его понимала.
– Послали меня в лес за огнем, вот и иду.
– На Ту Сторону нет хода таким, как ты.
– Пропусти меня, Велесов пес, я тебе пирожка дам. – Младина сунула руку в узелок и вынула из горшочка пирог с кашей и яйцом.
Сторож тропы протянул к ней лапу – вблизи стало видно, что это вполне человеческая рука, на которой не хватает двух пальцев. И тем не менее это был настоящий Велесов пес – Младина чувствовала, что он принадлежит к миру людей не более чем наполовину, а половина находится на Той Стороне – куда шла и она сама. Шла все это время, от самого Ладиного дня…
Сторож сделал шаг в сторону, и Младина прошла по тропе мимо него на другую сторону оврага.
А на той стороне сразу наткнулась на еще одного человека. Это был рослый старик с белой длинной бородой, одетый в простую серую свиту, без шапки, с небольшим коробом за спиной и посохом в руке, а яркие голубые глаза были видны даже в сумерках.
– Здравствуй, внучка! – Старик приветливо кивнул ей.
– Здравствуй, дедушка! – Младина поклонилась, недоумевая, откуда он здесь взялся. Встретить незнакомого человека так близко от своего жилья было дивом, и Младина помедлила, ожидая, что он о чем-то спросит, но вместо этого старик сказал:
– Идем со мной – я тебя короткой дорогой проведу.
– Проведешь… меня? – в изумлении повторила Младина.
Как он может знать, куда ей надо?
И в то же время возникло ощущение, что старик знает, куда и зачем она направляется, гораздо лучше нее самой. Но к этой встрече, в отличие от предыдущей, она вовсе не была готова. Из полученных наставлений следовало, что весь путь до избы Угляны нужно проделать одной, так полагается. Бывало, матери и бабки, а то и молодухи, выпив браги на праздниках, принимались вспоминать, как сами ходили в лес – кто два, а кто и тридцать два года назад – какого страху натерпелись, блуждая в кромешной тьме по лесу, подшучивали и посмеивались друг над другом: а Еловица-то всю ночь в другую сторону брела, прямо к Упрямовой заимке наутро вышла, крюка дала, пришлось весь день назад идти! А Ждановна-то пня испугалась, за медведя приняла, бежать бросилась, лбом в дерево треснулась, потом уж хорошо стало – синяком дорогу знатно освещала! Молчи, Стоялиха, себя вспомни, как вокруг кривой березы полночи кружила, на тропу выбраться не могла, всю одежу выворотила, поршни с ноги на ногу переобула, как вышла на свету к избе – бабка Борониха со смеху пополам согнулась, потом едва откашлялась! Вот умора-то! Понятное дело, ни о каких провожатых там речи не было. Так откуда старик взялся?
Но странное дело: вместо того чтобы насторожиться и оробеть в присутствии незнакомца, Младина ощущала облегчение. Казалось, она все-таки его знает: может, видела так давно, что забыла, но это свой человек, которому можно доверять. А может… Ее вдруг осенило: а вдруг это кто-то из ее дедов или прадедов, кого она не застала на свете? Гостимил, дед ее отца. Или прадед – Суровец. А может, и сам Залом Старый.
– Не гадай, как мое имя, внучка. – Старик будто подслушал ее мысли. – Я-то тебя хорошо знаю, а вот ты меня в первый раз ныне видишь. Первый, да не последний. Еще будет у нас время побеседовать, а сейчас идем. Куда тебе надо, я короткой дорогой проведу. Поспешить придется, нет у тебя времени впотьмах блуждать.
Младина промолчала. Старик шел довольно быстро, а куда, она уже не знала; обычная тропа к избе Угляны пролегала через старую лядину, где стояли сосенки в человеческий рост, а старик сразу свернул куда-то вдоль оврага, где раньше не было тропы. Что-то изменилось: Младина не могла бы заблудиться так близко от родного дома, но уже перестала понимать, где они находятся, местность вокруг казалась и знакомой, незнакомой сразу, будто известные ей рощи, перелески, поляны, лядины и овраги разрезали на кусочки и сшили как-то по-новому. Она была в лесу, но в каком? Уже стало совсем темно, лишь последние красные отблески вечерней зари догорали далеко за вершинами деревьев, и Младина толком не видела, куда они идут. Старик шел на шаг впереди, ей видна была его спина и белое пятно седой головы, и она торопилась следом, боясь отстать – несмотря на годы, старик двигался очень быстро, хотя не заметно было, чтобы торопился.
Впереди затлел огонек, будто реющий в воздухе; она хотела спросить, что это, но не решилась – старик вел ее прямо туда.
– Видишь, огонь? – Остановившись, он показал палкой. – Ступай к нему, а оттуда тебя дальше проводят.
Младина сделала два шага вперед, потом оглянулась, желая поблагодарить – но старика уже не было рядом, а может, она перестала его видеть в темноте.
Но огонек был виден ясно, и Младина пошла к нему, осторожно переставляя ноги, чтобы не споткнуться. Огонек все рос, разложился на два огонька, реющих на высоте примерно в человеческий рост или чуть выше. А когда до них оставалось несколько шагов, Младина вздрогнула и застыла: огоньки горели в глазах конского черепа, поднятого, наверное, на невидимом колу, но во тьме казалось, что он висит в воздухе сам собой. Таким черепом иногда представляют на зимних и весенних велик-днях саму Марену, и такой ее воображает людской страх – лошадиный голый череп во тьме с горящими тусклым огнем пустыми глазницами.
– Здравствуй, дочка! – произнес голос рядом, и Младина увидела женщину средних лет, стоявшую возле черепа. – Довел дедушка?
Женщина была высока ростом, статна и красива, сколько удавалось разглядеть, широкая одежда ее блестела разноцветными шелковыми полосочками и пестрыми стеклянными бусами, высокий убор был украшен несколькими парами серебряных заушниц. Вид незнакомки почему-то необычайно взволновал Младину. Она казалась величественной, но приветливой. Младина никогда не видела жену смолянского князя, которому сежане платили дань, но думала, что княгиня должна выглядеть и держаться примерно так.
– Вот ты какая! – Подойдя ближе, женщина вгляделась в ее лицо, прикоснулась к плечу, но Младина от робости и неожиданности попятилась. – Ах, как ты хороша! – в искреннем восхищении воскликнула женщина, и голос ее звенел глубоким волнением. – Ягодка ты моя сладкая, березонька моя белая! Сколько же я тебя не видела! Сердце мое по тебе изболелось… я хоть и знала, что так надо, что иначе погубит она тебя, а все же… как больно родную кровь от себя отрывать… Она обещала, что мы свидимся еще, обещала, что будет тебя оберегать и худого не допустит, а все же сколько я ночей не спала… и сейчас еще не сплю порой, все думаю, где ты, как ты, хорошо ли тебе…
Она сделала шаг следом, протянула руки, будто хотела обнять. Младина, вытаращив глаза от изумления, пятилась снова. Сердце гулко билось. Женщина была так красива, так явно была рада ее видеть, говорила о какой-то близости, и что-то в душе Младины так живо откликалось ей, толкало навстречу. Хотелось подойти, обнять ее, прильнуть к плечу. Перед ней будто вдруг раскрылась дверь давно покинутого, позабытого родного дома. Но это чувство испугало ее своей неожиданностью и силой. Ведь кто ей эта женщина? Блазень полуночный! Где тот дом, куда ее манит? На том свете, за Огненной рекой…
Женщина замерла, потом опустила руки и отступила, будто опомнившись.
– Ты же не знаешь… – прошептала она, так что Младина едва разобрала. – Ты же ничего не знаешь… время еще не пришло… Идем теперь со мной, – заторопилась она вдруг. – Не бойся ничего. Я тебе зла не сделаю. Провожу, сберегу… Путь еще неблизкий.
Они снова пустились в путь, на этот раз через поле или луг. Младина разок оглянулась, но огонек в черепе уже пропал позади. Она не видела, куда они идут, что вокруг, и потому ей казалось, что они ушли уже в какие-то неведомые дали. Тайком она оглядывалась на свою новую провожатую: женщина шла так легко, будто скользила по воздуху, ее светлое одеяние колыхалось, широкие рукава походили на крылья, и порой Младине казалось, что рядом с ней летит огромная белая лебедь.
– Ты хотела знать, почему тебя назвали Младиной? – вдруг спросила женщина.
– Да, – в изумлении отозвалась девушка. Она и правда задавала это вопрос отцу, и хотя он дал вполне убедительный ответ, у нее осталось чувство, будто он чего-то недоговаривает. – Мне говорили, что никто в нашем роду этого имени не носил.
– Ты знаешь, кто такие вещие вилы?
– Это Роженицы – небесные пряхи, – ответила Младина. Еще бы она не знала таких вещей, дожив до возраста невесты! – Их три – Дева, Мать и Старуха. Когда младенец родится, они к роженице приходят и ребенку путь из бездны в белый свет отворяют. Для них возле роженицы ставят три лучины горящих и три чаши с молоком. Старуха нить его жизни прядет, Мать на веретено мотает и на свадьбе к суженой его привязывает, а Дева серебряными ножницами нить обрезает, когда придет человеку пора помирать.
– Все верно. Теперь слушай то, чего не знаешь. Жил-был удалой молодец, и звали его Зимобор, Велеборов сын. Полюбился он самой Деве, младшей из вещих вил. Явилась она ему в облике Младины, души молодильник-травы*, и обещала во всем помогать, но запретила любить земных дев. А он полюбил девушку и жениться хотел, да боялся, что погубит их Младина, вещая вила, как многих уже погубила. И вот однажды повстречал он в лесу глухом человека, да не простого, а волхва, ведуна и оборотня. Звали его Лютомер, и был он сыном самого Велеса. И отдал Зимобор ему венок Младины, а Лютомер тот венок разорвал и мужем стал вещей виле. Был бы простой человек – в тот же миг умер бы, отдав Деве всю свою силу до дна. Только сын Велеса, своего родителя на помощь призвав, справился с Девой. И в тот же миг исчезла прежняя Дева, сделавшись Матерью; Мать стала Старухой, а Старуха ушла во тьму и вновь народилась у бывшей Девы, сама сделавшись Девой. По-прежнему является новая Дева в облике души молодильника и под именем Младины. В ее честь ты и получила твое имя.
*Молодильник – одно из народных названий ландыша. (Прим. авт.)
– Но почему? – вырвалось у Младины.
– А потому… Ну вот, мы и пришли! – воскликнула женщина, не договорив.
Очарованная и изумленная Младина опомнилась – перед ними высился деревянный идол выше человеческого роста, и глаза его горели тем же сизым огнем, что и у лошадиного черепа.
– А вот кто тебя дальше проводит, – сказала женщина-лебедь, и тут возле идола шевельнулось нечто настолько огромное, что Младина в ужасе отшатнулась. – Не бойся! – Женщина засмеялась. – Он не обидит. Поможет до места быстрее добраться.
Нечто черное придвинулось ближе, и Младина разглядела, что это тур – могучий лесной бык.
– Забирайся! – Без опаски подойдя, женщина похлопала его по спине.
– С… сюда… на него? – с недоверчивым испугом пробормотала Младина. – К-как?
– Я тебе помогу! – Женщина взяла ее за руку, подтолкнула, подсадила, и вот уже Младина сидит на спине тура, с задравшимся до бедер подолом рубахи и шушки, и крепко держится за рога.
– Ну, прощай покуда! – Женщина вдруг порывисто обняла ее, прижалась лицом к затылку, поцеловала в висок. – Свидимся еще! Помни меня. Я всегда о тебе помню. Мы еще будем с тобой… – Голос ее прервался, и она похлопала тура по боку. – Ступай, сынок! Времени мало!
От ее мимолетных объятий Младину вдруг охватило удивительное чувство блаженства и покоя: будто стоишь на берегу летнего озера и смотришь, как отражения облаков-лебедей плывут по голубой небесной воде среди зеленых листьев и белых кувшинок. От женщины веяло теплом и свежим запахом трав. На миг захотелось забыть обо всем, спрыгнуть с туровой спины, никуда не ездить и не ходить, а остаться с этой женщиной-лебелью, прекрасной и ласковой, как сама Лада.
Но тур уже тронулся с места, и Младина едва не закричала. Ей не так уж часто приходилось сидеть верхом даже на лошади, а тут лесной огромный зверь, да без седла! Жесткая шкура царапала зябнувшие бедра, чулки сползли, в нос бил звериный запах, огромная туша под ней ходила ходуном на скаку, сильно трясло, и она до боли вцепилась в рога. Сидеть было страшно неудобно, но это ерунда – не свалиться бы!
– Не бойся, не уронит! – долетел сзади веселый голос женщины. – Ведь это твой брат! В добрый час!
И Младина не могла даже оглянуться, чтобы проститься с провожатой. Что значит – твой брат? Каким образом она попала в родню к лесному быку?
Тур ни о чем с ней не разговаривал, знай молотил крепкими копытами лесную землю. О том, что они в лесу, Младина догадывалась по эху, а еще потому, что ветки постоянно хлестали ее по голове, даже платок сбили на шею. Она наклонилась как могла ниже, почти легла быку на спину, задевая щекой жесткую пахучую шкуру; грохот копыт оглушал, ей приходилось изо всех сил стискивать зубы, чтобы и они не стучали, как сухие горошины в детской берестяной погремушке. Казалось, от мощной стремительной поступи тура содрогаются небо и земля, даже гром долетает из-за облаков – но вокруг по-прежнему было темно. Каждая косточка в ней тряслась, Младина не помнила себя и даже не сразу заметила, когда бык остановился.
Ее так растрясло, руки, ноги, спина, шея так онемели, что она сама не смогла бы даже с него слезть, но тур вдруг лег наземь. Сообразив, что путешествие окончилось, Младина сползла в прохладную траву. Холод земли, еще не прогревшейся после таяния снегов, отрезвил ее и заставил, собрав себя в кучу, подняться на дрожащие ноги. Тур осторожно встал, снова предоставляя ей свои рога в качестве опоры.
А когда она подняла голову, то вцепилась в них еще крепче. От представшего перед ней зрелища спутанные волосы встали дыбом. В десяти шагах впереди высился тын, на каждом колу которого висел череп – лошадиный, коровий, и у каждого в глазницах сияли огни. Прямо перед ней были узкие ворота, и на кольях с двух сторон от них висели уже человечьи черепа – и тоже с огнем в глазах. Один, два, три… шесть или семь их окружало ворота.
– Мне… сюда? – шепотом еле выдавила Младина из пересохшего горла.
Тур кивнул и слегка пристукнул копытом: дескать, иди, не мешкай.
– Спасибо, что довез… брат… – пробормотала Младина, не уверенная, что это была поистине добрая услуга.
Но приходится идти. Одолев дрожь в ногах и немного размяв руки и шею, Младина пригладила волосы, поправила шушку и пояс, по-новому завязала платок, обернулась, готовая к тому, что тур уже исчез. Но нет – он еще был здесь и, вытянув вперед шею, носом осторожно подтолкнул ее в сторону ворот.
– Я иду, иду! – Младина коснулась его лба и перевела дух.
И пошла, чувствуя, как он смотрит ей вслед. В нем и правда ощущалось нечто человеческое, разумное – оборотень, наверное…
Но даже об этом сейчас не хотелось думать. Не чуя земли под ногами, она делала шаг за шагом, приближаясь к воротам с горящими черепами и даже не смея подумать, что ее ждет там, за ними… Лесная Баба – костяная нога, нос в потолок врос? Зря она так храбрилась, выходя из дома… Но кто же знал? Вовсе не в эту жуткую избу с человечьими черепами на кольях она собиралась.
Горящие глаза черепов следили за ней. Все мысли исчезли, Младина не знала, что делать – поздороваться, попросить позволения войти?
И когда страх ее и неуверенность достигли высшей точки, что-то вдруг изменилось – они отхлынули, будто волна, и Младина ощутила полное спокойствие. Огни в глазах черепов стали таять, сами черепа и колья тына будто отступили во мрак, и она уже не видела, а есть ли они впереди. Боясь, что в кромешной тьме потеряет ворота, Младина сделала несколько быстрых шагов, протянула руки… и вместо пустоты воротного проема пальцы уперлись в прохладную шероховатую доску.
Не понимая, что это такое, она стала шарить по доске, пока не наткнулась на изогнутый сук. Положив на него ладонь, она толкнула – доска подалась, это оказалась дверь. Младина шагнула в сени.
– Кто там? – раздался спереди удивленный, но знакомый голос.
Послышался легкий шум, потом скрип. Впереди обозначилась светлая щель, и Младина увидела еще один дверной проем – из сеней в саму избу. На пороге стояла женщина, и гостья узнала Угляну.
– Это… я… – пробормотала Младина, от всех потрясений едва способная сейчас вспомнить свое имя.
– Ты? – Угляна отступила от порога, чтобы свет от лучин внутри избы дал ей лучше рассмотреть гостью. – Младинка? Как же ты так рано?
– Разве рано? Дозволишь ли войти? – спохватилась девушка.
– Я… тебя к рассвету ждала, – обронила волхвита, удивленная, казалось, не менее гостьи. – Ты что, с утра в путь снарядилась?
– Нет. – Младина вошла и опустила узелок на лавку, но сесть без приглашения не смела, хоть и ныли ноги. – Вечером и пошла, как полагается.
– Но как же ты так быстро добралась?
Младина понимала ее удивление: идти было далеко, сухим путем от Заломичей до избушки волхвиты – больше чем полдня, не зря же другие девушки тратят на этот путь целую ночь и даже при удачном исходе достигают цели только на рассвете. А она пришла глухой непроглядной ночью.
– Меня… проводили.
– Кто? – Угляна подняла брови. – Нельзя же…
– Я не знаю их! – выкрикнула Младина. – Они сами появились. За оврагом, после Велесова пса… Сперва старик седой, потом женщина, красивая такая, а потом… тур.
– Тур? – Брови Угляны поднялись еще выше.
– Да… И еще та женщина сказала, что он мой брат… – закончила Младина, осознавая, как нелепо все это звучит.
Угляна помолчала, потом села на лавку. Младина боялась, что волхвита посчитает ее слова наглым враньем, но та, похоже, приняла их за правду. И эта правда ее поразила.
– Вот оно что, – чуть погодя произнесла она, будто нашла наконец объяснение этим чудесам. – Значит, вспомнили про тебя… Я знала… знала, что вспомнят рано или поздно. Таких не бросают…
– Кто – вспомнили? Каких – таких? И кто бросил? Духи?
Здраво рассуждая, это было единственное объяснение.
– Можно и так сказать. – Угляна сдержанно кивнула. – Духи…
– Значит, я должна стать волхвитой? – дрожащим голосом выговорила Младина, будто приговор самой себе.
Сейчас, при виде избы, в которой уже не раз бывала, и знакомого лица Угляны она осознала, что чудесное путешествие через ночь служит подтверждением ее самых тревожных, самых неприятных опасений.
– Стать волхвитой? – Угляна будто удивилась ее вопросу. – Ты зачем пришла-то?
– Чтобы твоей выученицей стать? – в свою очередь спросила Младина.
– А зачем тебе?
Это был настолько неожиданный вопрос, что Младина растерялась. Зачем? Да разве ей это надо? И разве ее надо об этом спрашивать, а не духов, которые с самого начала весны не дают ей покоя?
– Не знаю…
– Не знаешь? – так уверенно уточнила Угляна, будто имела в виду какое-то вполне определенное знание.
Младина лишь помотала головой.
– Ну а раз не знаешь, то и нечего попусту время терять. – Угляна встала с решительным видом. – Коли пришла, покажи, что умеешь, а там видно будет. Раз привели тебя ночью, ночью и за дело принимайся: избу вымети, все вычисти, блины испеки, киселя да каши свари, на стол накрой да меня жди.
Потом взяла с лавки короб и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Шаги ее сразу стихли снаружи, и Младина осталась одна – в старой избушке-развалюшке, где жили поколения волхвов, совершенно одна, почти в темноте, где дрожали два лепестка огня на концах лучин да шептались удивленные чуры…
***
Оставшись в одиночестве, Младина некоторое время сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине избушки. Угляна ушла, внутри и снаружи не раздавалось ни звука, но Младину не оставляло четкое ощущение, что она здесь вовсе не одна! Она вглядывалась в углы, пытаясь рассмотреть, кто же там прячется в тенях, поднимала глаза к темной кровле, будто надеясь увидеть над матицей те глаза, что смотрят на нее.
– Духи вещие, чуры мудрые! – наконец сказала она вслух, рассеянным взором глядя перед собой. – Я не докучать вам пришла – за наукой и помощью. Помогите мне, наставьте, уму-разуму научите, чтобы могла я взрослой невестой стать и замуж выйти. А я вас уважу, кашей и блинами угощу.
Ответом была тишина, но это была другая тишина. Теперь она будто ждала чего-то, подталкивала к действию. И Младина принялась за дело. Этой ночью все твердили в один голос, что у нее мало времени, значит, рассиживаться не стоит. Вооружившись найденным у печи веником, она вымела старую золу с очага, нащипала лучины, разожгла огонь, чтобы было посветлее, и принялась мести пол. Замешала тесто на блины, поставила на печь горшок для каши, а на камни очага – сковороду. В первые мгновения у нее даже дрожали руки от волнения, хотя все это ей у себя дома приходилось проделывать сотни раз, но дрожь быстро унялась, возникло уверенное чувство, что все получится – и все начало получаться, будто само собой. Младина думала, что же еще ей предстоит – не может быть, чтобы все испытания заключались в печении блинов! Или может – ведь их проходят почти все, самые нерукодельные девки являются из лесу с новым поясом. Если не на первый год, то уж на второй точно. А пока она думала, руки сами исполняли все, что нужно.
Вот она поставила горшок с жидким тестом на пол возле очага, поместила сковороду с лужицей льняного масла в пыщущие жаром угли, вылила первый черпак. Потом подцепила блин деревянной лопаточкой, перевернула…
– Как вкусно пахнет! – сказал кто-то рядом, и Младина, вздрогнув от неожиданности, быстро повела головой по сторонам.
Голос был женский, и ей подумалось, что это неслышно вернулась Угляна. Но в избушке по-прежнему никого, кроме нее самой, не было, да и голос слишком звонкий, молодой.
– Давненько блинов я не едал! – оживленно поддержал мужской голос. – Ну-ка, дай попробую!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?