Читать книгу "Во власти любви. Книга 2"

Но разве то, что я сделала, уже не стало для него наказанием?

Я глубоко вдохнула и осторожно открыла дверь. Палата напоминала мою, но здесь стояло гораздо больше аппаратов. Алессио лежал на кровати, множество каких-то трубок, торчавших из его тела, сообщали аппаратам о состоянии тех или иных органов и поддерживали в нем жизнь. Кислородная маска на лице помогала дышать.

Я медленно подошла к кровати. Ноги дрожали, отчего каждый шаг делался короче предыдущего.

От увиденного хотелось рыдать. Я смотрела на него, закрыв рот рукой и стараясь подавить напрашивающиеся слезы.

– Господи…

Я столько раз наблюдала за Алессио, пока он спал. Столько раз исследовала каждую впадину на его лице, знала все неровности и морщинки. Даже с закрытыми глазами я могла бы нарисовать его портрет.

Но тот Алессио, что лежал здесь, не был похож на себя. Его бледная, безжизненная кожа напоминала о тех минутах, когда я нашла его без сознания в горном домике. Прекрасные сапфировые глаза закрыты. Он казался похудевшим на несколько фунтов[2]2
  1 фунт приблизительно равен 0,454 кг.


[Закрыть].

Алессио был другим. Потому что я стреляла в него…

Кислородная маска закрывала часть лица. Нижнюю половину тела прикрывала голубая простыня. Живот перебинтован, грудь покрыта электродами, что передавали жизненные показатели на монитор. Пульс, хоть и слабый, рисовал неровную линию кардиограммы. И это было самое главное.

«Ему повезло, что стрелявший промахнулся. Если бы пуля попала на несколько дюймов выше, в лучшем случае она задела бы легкие, в худшем – сердце. Тогда мы не смогли бы его спасти».

Сейчас я, как никогда, благодарила Бога, что была худшей ученицей в стрельбе. Если бы я не промахнулась…

Я осторожно села на стул рядом с кроватью, боясь задеть хоть один провод, что удерживал его в этом мире. Я смотрела на Алессио, на его перебинтованный живот, на то место, куда стреляла, и ждала, что негативные эмоции вспыхнут во мне так же, как той ночью, что привела нас в эту палату. Но ничего не происходило. Я больше не чувствовала ненависти, злости, гнева или презрения. Не вспоминала слов, что услышала в разговоре Алессио и того незнакомца в горном домике. Это все было так давно, что казалось сном.

Однако сейчас, видя Алессио в таком состоянии, я ощущала лишь вину, сожаление и боль. Но не за себя, а за человека, оказавшегося тут из-за меня.

Я не монстр. Я не та, кто убивает или нападает на людей, хоть и выросла в мире, наполненном жестокостью. Я ненавидела себя за то, что сделала с Алессио. Он не заслужил смерти, даже если и был в чем-то виновен.

Я не знала, почему он так поступил, почему удерживал меня, скрывая от отца наше местонахождение, и за что он ему мстил. Тот мужчина сказал, что Алессио использовал меня, и именно эти слова стали красным сигналом. Они вывели меня из себя. Я поверила им, потому что так бывало и в моем мире. Девушек использовали в различных целях, и надругательство было самой безобидной из них, а я как-никак была дочерью человека, которому, по словам мужчины, Алессио задумал мстить. Я чувствовала себя преданной, была расстроена, зла за обман, напугана. Я запаниковала, поэтому вместо того, чтобы дать ему возможность объясниться, выбрала, как мне казалось, верное решение. Побег.

Но все пошло не по плану. У меня никогда не было намерения причинить Алессио боль, даже когда я была разбита. Я просто защищалась. Когда он попытался подойти, я испугалась, и сработал инстинкт самосохранения.

«Есть монстры хуже, чем звери», – сказал мне Алессио, когда учил стрелять. Тогда я и не думала, что воспользуюсь его уроками, защищаясь от него самого.

Но, как оказалось, я тоже монстр. Из-за меня он пострадал и сейчас боролся со смертью.

Я колебалась, но все же аккуратно взяла ладонь Алессио и коснулась ее губами. Раньше его кожа была теплой, как и все тело, когда он держал меня в объятиях. Его теплота всегда согревала и снаружи, и изнутри. А сейчас кожа была ледяной.

Я помнила каждое прикосновение его рук и не могла поверить, что все это было ложью. Как слова того мужчины могли быть правдой? Неужели Алессио так тщательно все скрывал и так умело притворялся, что заставил меня поверить в каждое свое слово? Его улыбки и смех, его забота и нежность, наши разговоры, взгляды…

Я смахнула очередную слезу, которая следом за остальными катилась по щеке, перебегая на его ладонь в моих руках. Но Алессио не шевельнулся, не открыл глаза цвета ночного грозового неба. Если бы не дорожка на мониторе, отбивающая сердечный ритм, я бы не поверила, что он жив.

– Мне так жаль, – прошептала я, надеясь, что он услышит. – Я не хотела. Клянусь… Я не хотела причинить тебе боль. Прости меня… Прости, что сделала это. Прости, что убежала, оставив тебя умирать, хотя каждая частица меня просила остаться.

Я сглотнула ком в горле и оставила несколько быстрых поцелуев на его руке.

– Мне жаль, что я так и не дала тебе шанс объясниться. Я жалею, что поверила всему, что услышала от того мужчины, но не набралась смелости поверить тебе, решив, что побег – лучший способ избежать боли. Я так испугалась. – Слова застревали в горле и обжигали его, но, вероятно, это была последняя возможность высказаться, поэтому было необходимо найти в себе силы и нужные слова. – Мне было страшно от осознания того, что все пережитое нами за то короткое время, все прекрасные моменты окажутся ложью, игрой для достижения цели. Мне не хотелось верить, что твои чувства оказались фальшивыми. Что мы были лишь иллюзией, моей фантазией. Это убило бы меня. Я подумала, что, если убегу и не услышу слов, подтверждающих доводы незнакомца, то смогу сохранить в сердце частичку того прекрасного, что ты мне подарил.

Я подняла глаза и посмотрела на его лицо. Боже, какой он был красивый… Даже в таком состоянии. Помню, как в первый раз увидела Алессио на кухне: я сразу подумала о том, что он должен был стать моделью, а не солдатом отца.

Мои подозрения, как оказалось, были отчасти оправданны. Эта мысль заставила меня улыбнуться и продолжить, несмотря на разрастающуюся боль в груди.

– Я должна была дать тебе возможность договорить. Мне жаль, что я не сделала этого. – Моя рука легла на его щеку, боясь задеть трубки и маску. – Думаю, эти слова были бы правдой, даже если все остальное оказалось бы ложью. Знаешь, может, и я бы ответила тебе тем же. Поэтому, если это правда, если ты правда любишь меня, то, пожалуйста, очнись… – Мои пальцы едва прикасались к его коже, поднимаясь выше к волосам. – Вернись. Борись.

Мне столько всего нужно было еще сказать, но я отпустила его руку, встала со стула и склонилась над Алессио. Мне хотелось снять маску и ощутить прикосновение его губ, однако я не была уверена, что это не навредит ему. Вместо этого пальцы аккуратно прошлись по изгибам его подбородка, бровям. Прикасались к нему в последний раз.

Я прошептала ему на ухо слова, которых, возможно, он так и не услышит, которые не будут иметь для него значения. Но они были важны для меня. Даже если Алессио никогда меня не простит, если мы никогда больше не встретимся, я хотела, чтобы он знал, что мои чувства к нему были настоящими.

– Живи, Алессио, потому что я тоже люблю тебя.

Напоследок я поцеловала его грудь в том месте, где билось сердце, которое, как я надеялась, сможет исцелиться и полюбить. Другую женщину, в другой жизни. Но оно будет биться, а значит, будет жить.

– Прощай, Алессио.

Я смотрела на дом, в котором провела все свое детство. В нем хранилось много ярких воспоминаний. Глядя на него, я невольно переживала каждое из них заново. Так, например, можно было услышать звонкий смех матери, который разносился по заднему дворику, когда папа кружил ее на руках, а я в это время прыгала вокруг родителей, разделяя их счастье. Еще можно было услышать радостные восклицания Люцио, когда он прятался за спиной у мамы, пока мы с отцом пытались его поймать. Или можно было вспомнить музыку, под которую мама со мной танцевала, а папа с братом смотрели на нас и улыбались. Сколько светлых воспоминаний…

Оставит ли он новые, или с уходом мамы мы не услышим больше в этом доме ни смеха, ни музыки, ни радости?

Из оцепенения меня вывел человек отца, который открыл пассажирскую дверь автомобиля. Он помог мне выйти, пока папа обходил машину, чтобы взять меня под руку.

Это могло бы показаться глупостью, но складывалось впечатление, что особняк лишился своей красоты, лишился заботливых рук, которые за ним ухаживали. Трава теперь была как будто менее зеленой, кусты не такими ровными, отделка не такой идеальной. Все казалось другим.

Папа приобнял меня за плечи, будто догадываясь о нелепых мыслях. Он поцеловал меня в макушку и повел в дом.

Мы вошли, и я поняла, что оказалась права: дом был уже не тем. В нем было слишком тихо. Никакой музыки, никаких разговоров из кухни, даже часы, висящие на стене, остановились. Внутри дома царили холод и пустота.

Наш особняк построил дедушка Лаззаро в период становления Каморры. Когда-то мы жили в нем все вместе, но несколько лет назад они с бабушкой переехали в другую часть города, где, как они говорили, было не так многолюдно.

Да, в нашем доме всегда было шумно. Но каждый звук был частичкой этого особняка, составляя его душу.

Интерьер был преимущественно светлым. Высокие потолки, стены, выкрашенные в молочный цвет, мраморные полы на первом и втором этажах, в зоне прихожей и кухни. Светлый паркет в гостиной и столовой. По всему дому висели картины в стиле классицизма и романтизма – любимые направления мамы в живописи.

В гостиной стоял камин, используемый в зимние вечера для семейных семейных встреч с настольными играми, к которым иногда присоединялся и папа. Вся мебель была подобрана со вкусом: достаточно просто, но изысканно. Эта комната была любимой в доме, и мы постоянно проводили здесь время всей семьей.

Однако сейчас гостиная пустовала. В ней было холодно, как и во всем доме. Но отопление не имело к этому никакого отношения.

– О, mio bambino![3]3
  Моя малышка (итал.).


[Закрыть] – со стороны кухни раздался мелодичный голос няни, спешащей к нам навстречу.

Она споткнулась на полпути, но папа успел подскочить и помочь старушке.

– Ох, глупая старуха. Глаза уже почти ничего не видят, – сказала она. Выпрямившись, женщина оправила юбку и похлопала папу по щеке с милой улыбкой на лице. – Grazie, ragazzo mio[4]4
  Спасибо, мой мальчик (итал.).


[Закрыть].

Мариэтта все еще называла папу старым ласковым прозвищем, и он ей это позволял. Когда-то она была и его няней, поэтому давно стала частью семьи Моретти. Отец любил ее и всегда относился к ней с большим уважением. Няня заменила ему мать, потому что с бабушкой Амарой отношения были не самыми близкими, а после женитьбы на маме и вовсе испортились. Няня прожила всю жизнь с семьей Моретти, посвятив себя сначала отцу, а потом и нам с Люцио.

– Почему ты ходишь по дому без очков, да еще и так торопишься, Мариэтта? – Папа не был груб, но говорил строго – он беспокоился о здоровье и безопасности своей старой няни.

Она была уже не так молода, как нам бы того хотелось. В свои семьдесят четыре года Мариэтта была слишком активна, но глаза стали ее подводить. Зрение садилось, поэтому она перестала выполнять какую-либо работу по дому, но, несмотря на все недовольства папы, всегда находила себе занятие и сама его отчитывала. Как и сейчас.

– Смени свой тон, ragazzo mio. Я не твой солдат, а ты не мой Капо. Не здесь и не сейчас. – Она отбросила его руку и направилась ко мне: – Моя девочка наконец дома. О каких очках и осторожности ты говоришь?

Ее голос дрожал, как и руки, а из-за спешки казалось, что няня вот-вот вновь споткнется. Поэтому я сама сделала шаг к ней и крепко обняла. Мне пришлось наклониться к этой маленькой, но такой сильной женщине. Она крепко прижала меня к себе и заплакала, причитая на смеси английского и итальянского.

Высвободившись из объятий, Мариэтта обхватила мое лицо своими морщинистыми ладонями и сжала мои впалые щеки.

– Mio bambino, ты дома. Моя девочка. О Господь, спасибо, что услышал мои молитвы и привел ее домой, – перекрестилась она и вернулась к моему лицу, исследуя его. – Маринэ, она дома, милая. Моя сладкая девочка.

Мы обе плакали, пока оглядывали и щупали друг друга. Няня словно все еще не верила, что я наконец в безопасности.

– Мариэтта, – грозный голос бабушки раздался позади нас. – Хватит слез. Дай и мне поздороваться с внучкой.

Няня выпрямилась и утерла мои слезы, я сделала то же самое с ней. Стук каблуков стал ближе, поэтому я повернулась и увидела дедушку Лаззаро и бабушку Амару. Они встали рядом с отцом, который все это время молча наблюдал за нами.

Несмотря на свой возраст, дедушка выглядел бодрым. Разница в росте с отцом едва обращала на себя внимание даже с учетом того, что при ходьбе дедушке требовалась трость. Они были похожи, но сейчас дедушка выглядел свежее и казался не таким помятым, как папа.

Его родители выглядели так, словно собирались на званый ужин. Бабушка была одета, как всегда, с иголочки: твидовый ярко-синий костюм и лодочки на каблуках. Крашеные волосы идеально лежали на макушке, на ногтях блестел свежий маникюр в цвет наряда. Жемчужное ожерелье и серьги дополняли изысканный образ. Бабушка не выглядела так, словно недавно потеряла невестку. Она создавала впечатление человека, жизнь которого шла своим чередом и в ней не было причин для скорби.

В этот момент моя прежняя настороженность и обида к ней выросли, превратившись в ненависть и отвращение. Мне хотелось сорвать с нее это чертово ожерелье, стереть с лица макияж вместе с надменной улыбкой. Я знала, что родители отца, особенно бабушка, не любили маму и считали ее недостойной своего сына, но она не имела права пятнать ее память своим поведением.

– Подойди же, дитя.

Дедушка приветственно протянул руки. Я подошла к нему и поцеловала в щеку. Потом быстро чмокнула бабушку, во избежание скандала стараясь не показывать своих истинных эмоций. Однако ни один из них не попытался даже обнять меня. А бабушка еще и успела бросить на меня брезгливый взгляд, оценивая внешний вид.

Да, я была в чертовски ужасном состоянии и выглядела соответствующе, но какое мне до этого дело? Пошла она.

– Где Люцио? – спросила я, обращаясь к няне и папе.

– Он наверху, милая, – ответила Мариэтта, все еще смахивая слезы с морщинистого лица.

– Я хочу увидеться с ним, а после немного поспать. Извините меня.

Я смотрела только на папу, но обращалась ко всем. Сейчас мне было абсолютно плевать на вежливость и манеры, я просто хотела уйти, увидеть брата, а потом закрыться в спальне до конца своих дней.

Папа кивнул, давая свое разрешение, и я сразу побежала наверх, оставляя затихающие голоса позади: бабушка отчитывала отца за то, что он слишком ко мне снисходителен.

Поднявшись на второй этаж, я сразу направилась в восточную часть особняка, где находились наши с Люцио комнаты. Его располагалась ближе к лестнице, моя – чуть дальше. Нужная дверь оказалась открытой, и я без промедлений вошла внутрь. В ней никого не было. Убедившись, что его нет и в ванной, я направилась к себе, но и там его не нашла.

В этой части дома было полно комнат, и я могла бы проверить их все, но что-то подсказывало, где следовало его искать.

Направившись в западное крыло, я заметила, что гостиная стояла пустой, но где-то внизу голоса все еще раздавались. Скорее всего, они доносились из кабинета отца, где тот выслушивал очередную порцию нотаций от своих родителей.

В коридоре, где находились кабинет мамы и родительская спальня, я остановилась у нужной двери.

Какая-то неизвестная часть меня думала, что, открыв дверь, я увижу другую комнату. Но никаких изменений не произошло: все лежало на своих местах, и спальня была такой, какой я ее помнила. Заправленная кровать с двумя тумбочками по сторонам. На той, что стояла с маминой, лежал недочитанный «Мартин Иден» Джека Лондона. Туалетный столик все так же был заставлен многочисленными флаконами духов и косметикой. Семейные фотографии в тех же рамках по-прежнему украшали спальню. Мягкое кресло в углу стояло рядом с небольшой полкой маминых книг, а на спинке стула все еще висел кардиган, связанный няней. Мама любила укутываться в него по вечерам, когда, подбирая ноги, садилась в кресло, чтобы почитать перед сном.

Все осталось на своих местах. Каждая деталь напоминала о маме, словно она все еще была здесь. С нами. Даже в воздухе до сих пор витал ее запах.

Я взяла снимок, который когда-то сделал папа. Мне почти восемь. Мы сидим на белом пушистом ковре, том, что лежит у камина внизу. Мама обнимает меня сзади и щекочет, мы обе смеемся. Казалось, я и сейчас слышала ее мелодичный голос, который звучал тогда во всем доме, наполняя его светом.

Это был день рождения папы. В тот год мы не устраивали грандиозной вечеринки, а праздновали лишь втроем. Тем вечером мама с папой сообщили мне, что скоро я стану сестрой очаровательного мальчика. Этот день стал для меня самым счастливым.

Я провела пальцами по лицу мамы, сохраняя в памяти ее улыбку, и поставила фотографию на место, чтобы продолжить поиски младшего брата уже в гардеробной.

Люцио, как я и предполагала, прятался здесь. Он спал на полу, прижав колени к груди. Все вещи мамы были скомканы рядом, а ее любимое пальто укрывало его мальчишеское тело.

Глядя на спящего брата, обнимающего одежду нашей матери, я не смогла сдержать слез. Закрыв рот рукой и пытаясь восстановить сбившееся дыхание, я осторожно, чтобы не разбудить, села рядом на пол. Я потянулась к его мягким волосам, таким же кудрявым, как у мамы. Если я больше была похожа на отца, то Люцио взял все от мамы. Он – ее маленькая копия.

Я наклонилась к брату и оставила на щеке легкий поцелуй, одновременно вдыхая его запах. Корица и ваниль. Как у мамы.

Когда я отстранилась, Люцио открыл глаза. Он смотрел на меня, замерший и слегка дезориентированный. Но через мгновение брат вскочил, скидывая с себя мамино пальто, и прильнул ко мне, обхватив руками шею.

Мы просидели так несколько минут, не размыкая объятий. Люцио тоже заплакал. Мы не издавали ни звука, лишь наши тела синхронно содрогались от тихих всхлипов. Я стала поглаживать его по спине, баюкая, как младенца, каким он и был для меня до сих пор. Мой маленький братик.

– Я так скучаю по ней, – тихо прошептал он, словно боясь признаться в этом.

– Да, малыш. – Я сильнее прижала его к себе, давая понять, что всегда буду рядом и что чувствовать тоску – нормально. – Я тоже.

Люцио сел напротив и посмотрел на меня. В свои двенадцать он был не по годам умен. Несмотря на разницу в возрасте, у нас сложились прекрасные отношения. Мы часто разговаривали на разные темы, практически всем друг с другом делились.

Из раза в раз глядя на него, я не могла поверить, что в один прекрасный день младшему брату придется сменить отца и занять место Капо Каморры. Он был милым мальчиком, слишком добрым и невинным для нашего мира. Мне всегда казалось, что Люцио для него не создан.

– Не говори папе, что нашла меня тут в таком виде, хорошо? – всхлипнул брат и рукавами свитера смахнул со щек слезы.

– Почему нет?

– Он разозлится.

– Конечно же нет, – успокоила я его.

– Да. Я не должен показывать слабость. Я будущий Капо. А Капо не плачет, как девчонка.

Я попыталась сдержать смешок.

– Хорошо, я не скажу. Но, Люцио, ты скучаешь по маме, и это нормально, – я взяла его руки в свои. – Однажды кое-кто сказал мне, что каждый из нас переживает потерю по-своему. Но это не значит, что есть правильный или неправильный способ делать это. Уверена, папа тоже об этом знает, и он не будет злиться.

Немного помолчав и обдумав мои слова, Люцио поднял голову.

– Этот человек кажется умным. Я хотел бы с ним познакомиться.

В груди от его слов все сжалось.

– Да, я бы тоже этого хотела, – призналась я, хотя понимала, что это невозможно.

Алессио больше не будет частью моей жизни. Я обещала папе и должна сдержать слово. Я сделаю это, если таким образом смогу сохранить Алессио жизнь.

– Давай приберемся тут, пока никто не заметил, – сказала я, поднимаясь с пола.

Мы разложили мамины вещи по местам и через несколько минут вышли из родительской комнаты.

Люцио пошел вниз, где его ждал человек отца. На протяжении двух лет тренировки по самообороне составляли ежедневную рутину брата. Его тщательно готовили к особому дню. Детство продлится еще год, прежде чем он столкнется с ужасами нашего мира. Инициация, или посвящение в Каморру, – это важное событие для любого мальчика его возраста. С наступлением тринадцатилетия он вступит в ряды членов Каморры и официально будет провозглашен преемником Капо.

Проводив брата взглядом, я направилась к себе в комнату и сразу же повалилась на кровать. Через несколько минут усталость меня одолела, и я провалилась в сон.