Текст книги "Осторожно, Питбуль-Терье!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ostorozhno-pitbul-tere-153807.jpg)
Автор книги: Эндре Эриксен
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Эндре Люнд Эриксен
Осторожно, Питбуль-Терье!
Большое спасибо всем верным помощникам автора.
Особенно Ингрид.
Ненормальный новенький
– У нас в классе новенький, – рассказываю я маме, уплетая вкуснейшие блины с черничным вареньем.
А сам за ней наблюдаю. Мама моет сковородку, на которой жарила блины. Движения у нее немножко как у робота. Это значит, что ей немножко страшно. Бывают дни, когда ей очень страшно. Тогда она целый день лежит в постели или сидит в кухне на стуле, как деревянная. Но бывают дни, когда она совсем забывает о своих страхах и хлопочет в гостиной в совсем обычной одежде. Сегодня на ней халат поверх ночной рубашки и теплые меховые тапки, я обожаю греть в них ноги после мамы.
– О-о, – говорит мама. Это означает одно из двух: или мои слова ее не испугали, или она не совсем поняла, что я сказал. Для ясности я спрашиваю напрямик:
– У тебя как сегодня со страхами, очень сильные?
– Нет, в самый раз. Я справляюсь.
У многих мам нет и намека на чувство юмора. А у моей хоть отбавляй. Она умеет все обратить в шутку.
Тогда я рассказываю дальше: у новенького есть питбультерьер.
Мама перестает скрести сковородку.
![](i_001.jpg)
– Питбуль? – переспрашивает она испуганным голосом. Испуганный голос – это сиплый шепот. Он может превратиться в плач в любую секунду.
– Врет наверняка, – говорю я самым беспечным тоном, на какой только способен.
Мама присаживается к столу. Хотя обедать не собирается. Она никогда не ест, если ей страшно. А страшно ей очень часто. Поэтому мама страшно худая.
– Я заказала елку на Рождество, – говорит мама и старательно улыбается.
Ее хватает на полминуты. Потом улыбка сбегает с губ, и вид у мамы делается откровенно грустный.
Питбуль-Терье показывает зубы
Учитель заранее предупредил, что мы должны встретить новенького хорошо. Такие предупреждения всегда, мягко говоря, пугают.
– Даун наверняка, – сказал Курт. Мы стояли во дворе и ждали звонка на первый урок.
– Или голубой, – сказал Рогер.
Курт и Рогер мои лучшие друзья. Но Курт круче. Он одевается в крутом магазине для сноубордистов и говорит всегда дело.
– Никаких телячьих нежностей с новеньким, – сказал он мне. – А то решит, что понравился тебе. И приклеится. Потом принесет подарочек на Рождество. Охнуть не успеешь, и дело сделано – тебе капут.
– Сколько раз такое видел! – подтвердил Рогер.
Рогер попроще Курта. В смысле стильности. У него пластинка на зубах, и вообще он вечно ходит в бейсболке, даже сейчас, зимой.
Прозвенел звонок, все ринулись к дверям школы.
И тут Курт узрел его. Первым.
– Ого! – сказал он и показал на что-то у себя за спиной.
![](i_002.jpg)
Я такой, увы, невысокий, что не увидел ничего. Одни головы. Но вдруг вся толпа дружно шарахнулась и прижалась к дверям.
– Не давите так! – заверещал кто-то из девчонок.
Я спросил, что происходит.
– Там новенький, – объяснил Курт. – Амбалище!
Народ перешептывался и перемигивался, кто-то ахал, кто-то охал или говорил: «Вот это да!» и «Ничего себе!», вдруг все расступились, и образовался коридор. На том конце я увидел его. Новенького. Мама дорогая, вот это туша. Борец сумо какой-то.
Он пошел к дверям. При каждом шаге складки жира колыхались, а обвислые щеки болтались, как у бульдога. Народ попятился, но один парень из четвертого «В» соображал небыстро и оказался-таки у новенького под ногами. Тот отпихнул его, и тугодум из четвертого «В» рухнул мордой на асфальт и заплакал. У самых дверей стояла девчонка с косичками. Она отскочила в сторону, а новичок взялся за ручку двери и стал дергать. Дверь была заперта.
Стало очень тихо. Только редкий шепоток вокруг. В конце концов Курт прокашлялся и спросил:
– Это ты новенький?
Жиртрест медленно повернулся в нашу сторону. Видок у него был недобрый.
– Как тебя зовут? – спросил Курт. Вопрос прозвучал вроде как дружелюбно, но я-то Курта знаю, это он прикидывался.
Новенький прогудел что-то, но ответ заблудился в недрах круглых щек.
– А?
– Терье, – сказал новичок.
– Как ты сказал? – переспросил Курт. – Жирдяй-Терье?
Народ начал хихикать.
Жирдяй-Терье посмотрел на Курта с ненавистью.
– Ты очень жирный, понимаешь? – пояснил Рогер.
Я было засмеялся, но быстренько заткнулся: Жирдяй-Терье налетел на Курта, повалил его на землю и уселся верхом всеми своими килограммами. Потом сдавил своими лапищами Курту горло и начал его трясти.
Школьный двор умолк.
– Будешь называть меня Питбуль-Терье, – рычал новенький. Он тряс Курта, как тряпичную куклу. У Курта щеки стали цвета помидора, он хрипел и кашлял. Я покосился на Рогера. Тот стоял точно громом пораженный: молча, вытаращив глаза и разинув рот.
Курт выдавал какие-то придушенные рулады. Питбуль-Терье усилил хватку и ощерил зубы.
– А если попробуешь звать иначе, – пыхтел он, – будешь иметь дело с моим питбулем. Усек?
Курт кивнул.
Питбуль-Терье отпустил его, поднялся. Пришел учитель, отпер дверь, и Питбуль-Терье протиснулся в школу.
Мы с Рогером помогли Курту подняться.
– Придется из этого психа котлету сделать, – просипел Курт.
Я был с ним полностью согласен. Где это видано, так себя вести?
Питбультерьер
На самом деле мне кажется, что Питбуль-Терье меня преследует.
Когда наш учитель Бернт вошел в класс вместе с Питбулем-Терье, то сам он тащил парту, взятую в выпускном классе, а Питбуль-Терье нес от нее стул. Вот орясина. Со своего места я видел, что Бернт о чем-то спросил Питбуля. Тот повертел головой, оглядывая класс своими нехорошими глазами, и вдруг остановил взгляд на мне. Мало того – он показал на меня пальцем!
После чего к моей парте приткнули эту здоровую.
![](i_003.jpg)
Вообще-то я никого не боюсь. Но если этот «кто-то» – амбал, огромный, как борец сумо, и только что на твоих глазах разделал под орех самого крутого парня в классе, то для тревоги появляются некоторые основания.
Я украдкой взглянул на Курта. Я собирался состроить гримасу типа «вот ведь влип» и показать, как мне противно, что этот Питбуль-Терье свалился на мою голову. Но Курт смотрел прямо перед собой непроницаемым взглядом. Курт мастер принимать удары судьбы невозмутимо.
Бернт спросил, не хочет ли Питбуль-Терье сказать о себе пару слов.
Питбуль-Терье так отчаянно замотал головой, что щеки заколыхались, как желе.
– Но ты можешь сказать ребятам, откуда ты приехал?
Голос Бернта стал чуть тоньше и чуть выше.
– Черта с два!
Девочки на первых партах охнули.
– Боже мой! – пробормотала Ханне, выпучивая глаза, отчего они прямо из орбит вылезли.
Раньше за Куртом не водилось привычки поднимать руку. Если он хочет сказать, то и говорит. Но сейчас он высоко вытянул свою клешню.
– Бернт! – сказал он. – В школе ругаться запрещено. Этого ученика надо отвести к директору.
Бернт рассердился.
– Ты лучше за собой следи, – сказал он Курту. Потом подошел к Питбулю-Терье. Наклонился поближе и сказал: – Так разговаривать не надо.
– Как хочу, так, черт возьми, и разговариваю, – прорычал Питбуль-Терье в ответ.
И на этом обсуждение закрылось. Бернт сказал, что сейчас будет рисование. Мы не возражали.
Вдруг Питбуль-Терье кашлянул у меня над ухом. Я оглянулся. Он показывал мне свой рисунок, подняв его над партой: коричневый пес с торчащими, как у Дракулы, острющими зубами, а с них капает кровь.
Это его любимый питбуль, надо понимать.
Свой угол
В жизни с болезненно тревожной мамой есть свои плюсы и минусы. Например, я сам покупаю в дом все, что нам нужно. Это хорошо, потому что я могу прихватить бутылочку колы, пакет чипсов или какую-нибудь сладость даже в будни. Но мне же приходится все и таскать, что плохо.
На фоне других мам моя очень даже ничего. Ругается редко. В выходные денег мне на сладости не жалеет. Спать рано не загоняет, хотя я бы не отказался ложиться и еще позже.
Но большой недостаток мамы со страхами в том, что нельзя никого позвать к себе домой. Во-первых, она может напугаться. Во-вторых, друзья могут догадаться, что она со странностями. Поэтому я слежу за тем, чтобы друзей у меня было не слишком много.
Курт и Рогер, бывает, спрашивают, нельзя ли зайти ко мне, но я отговариваюсь тем, что мне не разрешают: мама болеет. У нее, кстати, на самом деле больничный, так что я не вру. Когда взрослые болеют и не ходят на работу, их начальники не имеют права выпытывать, что у них за болезнь, поэтому я подумал, что и Курту с Рогером не так уж обязательно знать, что с мамой такое.
![](i_004.jpg)
Официально я в игрушки уже не играю. Какие игрушки, если я хожу в друзьях у Курта с Рогером. Они с этим детским садом завязали давным-давно. Играть – верх сопливости, говорит Курт. Я с ним как раз согласен. Просто нужно время, чтобы отвыкнуть. Поэтому я перетащил свое детское хозяйство в старый бункер у моря, он остался еще с войны. Я играю там, когда маме надо побыть одной. Или если мне надо того же. Потому что когда у мамы сильная депрессия и страхи, то находиться с ней под одной крышей – сущий ад. Чуть вздохнешь, она жалуется, какой от меня ужасный шум. Что-нибудь за домом скрипнет, она гонит меня на улицу посмотреть, не ломится ли к нам злоумышленник. Каждую минуту я должен проверять, заперта ли дверь на все замки. Если звонит телефон, она думает, что ее собираются арестовать, и пугается до ступора.
В такой ситуации иметь свой отдельный бункер очень кстати.
Бункер находится рядом с парковкой. Там на каждом месте розетка, чтобы желающие могли зимой греть автомобили. Я раздобыл удлинитель и этими розетками пользуюсь. На помойке я отыскал драное кресло и торшер. А мама дала напрокат старый обогреватель, потому что зимой в бункере холодно, как в склепе.
Мама единственная, кому известно о бункере. Курту с Рогером о нем знать нельзя. Во всяком случае, пока я не отучусь играть в игрушки.
Мама и бункер – это две мои самые страшные тайны.
Отметелить по высшему разряду
На большой перемене Курт с Рогером пошли покурить, они, бесспорно, заслужили это тяжким трудом на убойной контрольной по математике. Мы укрылись за велосипедным навесом. Я стоял на часах. Я же не курю. Ну, то есть пока не курю.
Обсуждался вопрос, как мы будем бить Питбуля-Терье.
– Если бить, так уж бить, – сказал Курт.
– Вломим так, что до старости помнить будет, – сказал Рогер.
– Тут главное качество, – сказал Курт. – Его надо отметелить по высшему разряду.
– Согласен, – кивнул Рогер.
Они с Куртом подумывают устроить праздник. Мне, видимо, достанется покупать сигареты и пиво. Поскольку я хожу в магазин за всем подряд, то Курт обычно пишет мне фальшивую записку – как будто от мамы – с просьбой продать сигарет как будто для нее. Продавщица не знает, что мама не курит, и все проходит хорошо. Так что теперь Курт собирается написать такую же записку про пиво.
![](i_005.jpg)
– Он, конечно, здоровый, – говорит Курт. – Но если мы налетим на него вдвоем, то завалим, как нечего делать.
– Тем более, если я помогу, – говорю я.
Думаю, они меня не слышат. Поэтому, наверно, продолжают разрабатывать план, не принимая меня в расчет.
– Я б и один его отметелил, – говорит Курт и лупит рукой в воздух так, что с сигареты сыплется пепел, – если б только захотел. Но слишком много чести. Не хватало еще тратить лишние силы, чтоб бить этого засранца в одиночку. Щас.
Рогер забирает у него сигарету.
– Да он психбольной, – говорит Рогер, затягиваясь, – он тебя чуть не убил.
У Рогера изо рта ползет дым. Глаза у Курта округляются.
– Что ты там трындишь? – вдруг спрашивает Курт.
– У тебя морда была ужас какая красная, – говорит Рогер тонким голосом. Он уже понял, что ошибся и сказал лишнее.
– Это не потому, что мне было больно! – кричит Курт.
Рогер опускает глаза.
– Я покраснел от гнева!
Рогер кивает.
– Придумаешь тоже: больно, – фыркает Курт и отнимает у Рогера сигарету.
Курт выходит победителем из всех споров. За это я его и люблю.
Незваный гость
Домой из школы я иду с Рогером и Куртом. Но тут есть одна тонкость. Очень важно, чтобы они не узнали про мамины проблемы. Поэтому по тропинке от дороги до нашей двери я тащусь, едва переставляя ноги, так что Курт с Рогером успевают скрыться за поворотом раньше, чем я дохожу до порога.
Я стучу три раза. Мама отпирает замок и приоткрывает дверь. Цепочка натягивается, но мамы в щель не видно. Она прячется за дверью.
– Это я. Один, – говорю я.
Мама впускает меня.
От двери мама прямиком идет к себе и ложится. Свет горит, дверь заперта на цепочку. Обеда мама не приготовила. Это значит, что сегодня она очень тревожная.
Я варю вермишель, стараясь не производить никаких звуков. Тем не менее мама спрашивает, что это за шум.
![](i_006.jpg)
– Это просто я, – говорю я.
– Дверь запер? – спрашивает мама испуганным голосом.
Естественно, я запер дверь.
– И цепочку накинул?
Я начинаю медленно раздражаться.
– Да!
Пока я обедаю, смотрю телевизор. Но без звука. Маму ужасно утомляют всякие звуки.
Вдруг что-то ударяет в окно. Я сжимаюсь, и тут же мама начинает плаксиво причитать:
– Что такое? Что стряслось?
Я отдергиваю занавеску – по стеклу стекает расплющенный снежок. Стайка малышни улепетывает со двора прочь.
Но маму уже заклинило. Сколько я ни говорю, что это всего-навсего шалости соседских ребят, толку чуть. Мама дышит тяжело и часто. Мне приходится идти к ней, садиться и держать ее за руку.
– Я чувствую, что-то случится, – шепчет мама.
Она все сильнее стискивает мою руку, мне больно.
– Что будет? – спрашиваю я.
– Не знаю, – говорит она. – Беда.
Чувство, что сейчас непременно случится что-нибудь ужасное, возникает у мамы довольно часто.
Мы сходимся на том, что лучше всего мне уйти в бункер.
На парковке я обнаруживаю, что удлинитель вставлен в розетку. Странно, я всегда его вынимаю. Я достаю фонарик и спускаюсь к бункеру.
Дверь приоткрыта, хотя я хорошо помню, как закрывал ее вчера.
Я крадучись подхожу к двери, заглядываю в щелку.
И столбенею.
В бункере сидит Питбуль-Терье и играет, елки зеленые, в мои игрушки!
Бункер
Этот Питбуль-Терье по-настоящему опасный зверь. Курт слышал, что он избил взрослого мужика там, где они жили раньше. Поэтому им и пришлось переезжать сюда к нам.
Не теряя времени, я бегу домой. В ящике со всем подряд нахожу старый навесной замок. Прячусь в леске за бункером и жду, пока Питбуль-Терье наконец не выйдет. Он грузно поднимается в горку, озираясь по сторонам. Едва он скрывается из виду, я кидаюсь к бункеру и вешаю на дверь замок. Руки прочь от моего бункера!
Назавтра мой замок оказывается взломан. Обломки его раскиданы в снегу на горке. Питбуль-Терье повесил новый замок. Раза в два больше моего. Вот поганец. И еще прилепил на дверь рисунок питбуля. И написал под ним большими буквами:
«БЕРЕГИСЬ ПИТБУЛЯ!»
Трусливый трус!
Прижимаюсь ухом к двери, но нет, ничего не слышно.
Вид у питбультерьеров жуткий, это правда.
Но вдруг они такие страшные только с виду?!
Чтобы разобраться в этом вопросе, иду в зоомагазин. За прилавком стоит лысый детина. На толстенных, как бревна, руках татуировки. Глядит неласково.
![](i_007.jpg)
– Я хотел бы кое-что узнать.
Верзила смотрит на меня исподлобья.
– О питбультерьерах, – объясняю я.
Ноль внимания. Просто не верится, что человек работает в сфере обслуживания.
Но затем он медленно наклоняется к прилавку. И шепчет:
– Тебе нужная очень страшная история о питбультерьерах, так?
Я осторожно киваю.
Он наклоняется еще ближе.
– Ты слишком мал для этого.
Из зоомагазина я вышел с гадким чувством. Шутить с питбулями не стоит, это ясно. Но мне хотелось подробностей. Поэтому я пошел в библиотеку и взял энциклопедию. Там было написано:
Питбультерьер – порода бойцовых собак, селекция которых велась преимущественно для закрепления агрессии. В Норвегии разведение запрещено.
Я забеспокоился, честно говоря. Будь это даже сторожевая собака, надежда бы оставалась. Соблюдая должное благоразумие, со сторожевым псом можно договориться без проблем. Но с бойцовым никакая осмотрительность не поможет. Особенно если речь идет о питбуле. В котором специально взращивали агрессивность. Он, похоже, действительно не игрушка. А настоящая собака-убийца.
Я включил комп и полез в Интернет. С тех пор как была написана энциклопедия, ученые могли узнать о питбулях много нового. Например, что причина их агрессивности в неправильном питании. Что на самом деле их надо кормить одной морковкой.
В Интернете было написано:
Питбуль убил шестилетнего ребенка
Трагедия в Северной Германии. Сегодня на глазах всей школы две бойцовые собаки, несмотря на усилия учеников и учителей помешать им, загрызли насмерть шестилетнего ребенка. Два человека, пытавшиеся усмирить животных, а также владелец собак, получили увечья. Полицейские застрелили собак у порога школы.
Если подумать, зачем мне этот бункер? Пусть достается Питбулю-Терье. Я чувствую, что уже перерос игры.
Гадкое чувство
Мама лежит в постели. Лицо совершенно белое. Губы такие потрескавшиеся, что напоминают ссадину. Я сижу на краешке и держу ее за руку. Мама с трудом дышит. Говорит еле-еле.
– Похоже, не праздновать нам в этом году Рождество, – шепчет мама. – Это слишком сложно для меня. Я впадаю в депрессию.
Я чувствую, что еще немного, и у меня лопнет терпение. Всему есть предел. Мамы так себя не ведут. Я бы и руку ее отпихнул. Только она расстроится очень.
Я говорю:
– Похоже, не ходить мне больше в школу.
– Джим, не глупи.
– Это слишком сложно для меня. Я впадаю в депрессию.
– Дети должны ходить в школу.
![](i_008.jpg)
– Дети должны праздновать Рождество, – говорю я.
Мама грустно улыбается.
– Прости, – говорит она. – Я не хотела. Конечно, у нас будет Рождество. Просто это так тяжело…
У нас всего одна спальня. Ее занимает мама. А я живу в гостиной, у меня свой угол. Кровать-чердак со столом на первом этаже. Места не то чтобы очень много. Хотя суть проблемы не в этом. А в том, что нельзя закрывать дверь к маме. Из-за чего я все время слышу, как ей плохо.
Она непрестанно вздыхает. Громко. Иногда так громко, что это уже стоны. И у нее дрожит голос. Можно подумать, ее там режут.
Иногда она бормочет: «О, господи!» или «Нет, так дело не пойдет!»
Когда мама стонет, ее страхи перекидываются на меня. Внутри все колет и щемит – сердце, наверно. А по спине вверх что-то ползет. Мурашки. И лезут мысли, что с мамой случится беда. Если ее тревога разрастется сильно-пресильно, то маму отправят в больницу. А вдруг она там умрет?
Я понимаю, что это мне только кажется. Но чувство гадкое.
Когда у мамы страхи, в доме должно быть тихо. Любой звук выводит ее из себя. Нельзя ни фильм поставить, ни телик включить, чтобы хоть заглушить ее стоны.
В этом и была прелесть бункера. Там я мог спокойно играть, не слыша маминых стенаний и не боясь ненароком уронить что-нибудь или скрипнуть половицей.
Сейчас мама стонет так страшно, что гадкое чувство не дает мне вздохнуть. Свело и плечи, и шею, и нет сомнений: вот-вот произойдет ужасное. Хотя умом я понимаю, что страхи живут в моей голове. И это всего лишь чувство.
Глупо то, что при этом я знаю: маме сейчас очень-очень плохо. Без дураков.
Шантаж
В общем, мне нужно вернуть мой бункер. Нужно, и все.
Посмотрим, что у меня есть против Питбуля-Терье.
1. Он жирдяй. Этим его можно дразнить и изводить, пока не отдаст бункер. Неудачно только, что он вдвое больше меня. И убьет меня раньше, чем я успею хоть немного его достать.
2. Он держит дома питбультерьера. Это запрещено. Если полиция узнает, то пса отберут. А это наверняка его единственный друг. И ему наверняка не хочется его терять.
Получается, надо писать ему ультиматум. Шантаж вещь аморальная, но в условиях войны и чрезвычайного положения дозволено все.
Я откопал в газетнице несколько старых газет, вырезал нужные буквы и наклеил их на белый лист. Получилось так:
![](i_009.jpg)
Я пишу «мы», а не «я». Пусть Питбуль-Терье думает, что со мной толпа народу, которая набросится на него, стоит ему только пикнуть.
Я всегда думал, что тех, кто пишет подметные письма, мучают угрызения совести. Но всю дорогу до бункера я шел в прекрасном настроении. Теперь все устроится и будет хорошо, такое у меня было чувство.
На парковке я увидел, что удлинитель не включен в розетку. Обрадовался, шмыгнул к бункеру. Замок висел на месте. Все говорило о том, что Питбуля-Терье внутри нет. Я осторожно прижался ухом к двери. Но не услышал ничего, кроме шума прибоя на море. Я засунул конверт с моим ультиматумом за замок, но сразу не ушел, постоял там немного, очень собою гордый.
Потом обернулся и очутился нос к носу с Питбулем-Терье. Взгляд чернее тучи, верхняя губа искривилась в мерзкой ухмылке.
– Почту мне принес? – спросил он.
Я замотал головой и быстро схватил конверт. Но Питбуль-Терье вцепился мне в плечо и швырнул меня на землю. Я грохнулся спиной на камень. И не успел охнуть, как эта туша подмяла меня под себя. Он здоровый, как кашалот, я чуть не задохнулся.
– Письмо отдал! – прорычал он, но я скомкал бумажку и сжал кулак.
Питбуль-Терье взял мою руку и сунул себе в пасть. Потом сжал челюсти, и я почувствовал, как хрустят костяшки и рвется кожа. А он как нечего делать отобрал у меня конверт.
Я потянулся было за ним, но этот Питбуль-Терье отпихнул мою руку. Я протянул другую. В конце концов он досадливо вздохнул, поморщился, взял обе мои руки, сцепил их вместе, завел мне за голову и прижал к земле. Зубами разодрал конверт и вытряс из него письмо. Стал по складам читать текст. То, что у меня вот-вот треснут все ребра, не вызывало сомнений.
Наконец он смял письмо.
– Это чё за фигня?
Я ответил старательно вежливым голосом:
– Обычное предупреждение.
Он цапнул меня за воротник и начал трясти – я совершенно одурел.
– Предупреждение?
– Если полиция узнает о питбуле, его отнимут.
– Не узнает полиция ничего!
Я ждал, что вот, наверно, сейчас он начнет меня душить. Или, по крайней мере, бить. Но он, наоборот, отпустил меня и неуклюже поднялся на ноги. Стал шарить по карманам. Вытащил связку ключей. Я как можно незаметнее пополз прочь, вверх по склону. Питбуль-Терье все еще был слишком близко: чтобы схватить меня, ему достаточно было нагнуться. Но он тем временем вставил в навесной замок ключ и выкатил на меня свои противные глаза.
– Проваливай, а то я на тебя буля натравлю.
Про питбуля я как-то забыл. А тут сразу отчетливо вспомнил. И, по-моему, даже услышал, как он клацает за дверью зубами. Значит, голодный, давно ничего не ел. Питбуль-Терье стоял и довольно ухмылялся.
Я, как наскипидаренный, рванул на карачках вверх по горке, на парковке вскочил на ноги и драпанул оттуда.
С питбулями шутки плохи.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?