Читать книгу "Вор-любитель. Избранные рассказы о Раффлсе"

– Вы извините меня, мистер Адденбрук, – сказал он, – у меня появилась одна идея, но я предпочел бы держать ее до времени при себе. Она может и ничем не разрешиться, так что лучше не сообщать ее пока ни одному из вас. Однако я должен переговорить с сэром Бернардом, и вы, надеюсь, не откажетесь черкнуть ему строчку на вашей визитной карточке? Впрочем, если желаете, то можете отправиться со мной к нему, узнать, о чем я буду с ним говорить, но, правду говоря, я не вижу в этом особенной надобности.

Так как Раффлс обыкновенно достигал того, чего добивался, то и Беннет Адденбрук ограничился лишь тем, что выразил свое неудовольствие после его ухода, да я и сам в значительной мере разделял его досаду. Я мог лишь разъяснить адвокату, что своевольство и скрытность – в характере Раффлса, что никто из моих знакомых не одарен и вполовину той отвагой и решительностью, как он, что я, со своей стороны, доверился бы ему безусловно и предоставил бы ему раз и навсегда право делать по-своему. Большего сказать я не решился, из боязни усилить смутные сомнения, возникшие уже насчет Раффлса у Адденбрука.

В этот день мне более не привелось видеть Раффлса, но в то время, как я одевался к обеду, мне подали телеграмму:

«Будь завтра от полудня у тебя дома и освободись на весь остальной день. Раффлс».

Телеграмма была отправлена из Ватерлоо в 6 часов 42 минуты. Итак, Раффлс находился уже в городе. В начале нашего знакомства я целыми днями гонялся за ним то туда, то сюда, но теперь я знал, чего мне делать в подобных случаях. Его телеграмма свидетельствовала, что он не нуждается во мне ни в эту ночь, ни в следующее утро, будь иначе, мы бы увидались немедленно.

А увидеться нам пришлось около часа пополудни на следующий день. Я караулил его из своего окна на Маунт-Стрите, когда он быстро подкатил в кэбе и так же быстро выскочил, не бросив ни слова кучеру. Через минуту я уже встречал его около дверей лифта, и он безмолвно втолкнул меня обратно в мою комнату.

– Пять минут, Банни! – крикнул он. – Ни одной секундой больше, – и он сбросил с себя пальто и опустился в ближайшее кресло. – Я в хлопотах, – проговорил он, запыхавшись, – это чертово время так и летит! Не говори ни слова, пока я не расскажу тебе всего, что сделал. Вчера за завтраком я выработал план кампании. Прежде всего следовало завязать сношения с Краггсом, нельзя же с улицы ворваться в такую гостиницу, как «Метрополь», надо, следовательно, подготовить сначала почву. Во-первых, задача заключалась в том, как подобраться к этому приятелю. Собственно говоря, один только единственный предлог мог оказаться годным и имеющим какое-нибудь отношение к этой злополучной картине: тогда я мог бы увидеть, куда он запрятал ее со всеми вытекающими последствиями. Однако не мог же я пойти к нему и попросить показать мне портрет ради простого любопытства, я не мог также явиться и в качестве второго уполномоченного от имени старичка. Мысль, как бы устроить это, и сделала из меня такого буку во все время завтрака. Но я уже знал, что мне предпринять, еще ранее, чем мы встали из-за стола. Если бы только я мог приобрести какую-нибудь копию с этой пресловутой картины, то я имел бы основание просить у Краггса позволения сличить ее с оригиналом. И вот, чтобы узнать, существует ли какая-нибудь подобная копия, я отправился третьего дня в Эшер и пробыл с этою целью часа полтора в Брум-Голле.

– Копии там не оказалось, но она все-таки существует, потому что сэр Бернард позволил некоторым лицам копировать с портрета, пока он был еще в его руках. Он раздобыл адреса этих художников, и весь остальной вечер я употребил на розыски последних. Их работы были отданы на комиссию в магазины, одна копия уже отправлена за границу, а по следам второй я как раз и гоняюсь в данный момент.

– Так что, ты не видал еще Краггса?

– Видел, видел и завел с ним даже дружбу. Из наших двух старикашек, пожалуй, он более смешной старый плут. Впрочем, ты сам можешь изучить их обоих. Сегодня утром я прямо схватил быка за рога – пробрался к нему и наврал с три короба, уподобившись Анании. Да и отлично вышло, что я так сделал – старая бестия отправляется в Австралию с завтрашним пароходом. Я наплел ему, что один субъект продает мне копию знаменитой инфанты Марии-Терезии Веласкеса, что я было отправился к предполагаемому владельцу картины, но напрасно, оказалось, что он недавно продал оригинал мистеру Краггсу. Если бы вы видели лицо старикашки, когда я говорил все это! Он то и дело скалил зубы и гримасничал своей старой противной рожей.

«Так старый Дебенгам признает продажу?» – вырвалось у него. Когда же я ответил утвердительно, он закатился веселым смехом минут на пять.

Он до того был доволен, что поступил именно так, как я рассчитывал, то есть показал мне знаменитую картину, которая на счастье совсем невелика, а также футляр, в который он ее запрятал. Это – железный ящик, в котором он перевез в Англию планы своих владений в Брисбане, и он хотел бы знать, «кто может заподозрить, что в этом ящике сокрыто творение старого мастера, а?». Он долго прилаживался к новому замку Чеббса, и пока он пожирал глазами полотно, я занялся изучением этого замка. У меня к ладони был прилеплен воск и я могу заказать дубликат его ключа хоть сейчас же.

Раффлс взглянул на часы и вскочил с места, как ужаленный, видя, что пробыл со мной лишнюю минуту.

– Кстати, – добавил он, – ты должен отобедать с ним нынче вечером в «Метрополе».

– Я?

– Ты. Чего же ты так испугался? Мы приглашены оба, я поклялся, что ты обедаешь нынче со мной. Я принял приглашение за нас обоих, но я там не буду.

Его светлые глаза, полные мысли и раздражения, пристально глядели на меня.

Я умолял его разъяснить мне, каковы его намерения.

– Ты будешь обедать в его особой столовой, – начал Раффлс. – Эта комната смежная со спальней. Ты должен удерживать его там как можно дольше, Банни, и говорить, не умолкая.

В одну секунду я проник в замыслы Раффлса.

– Ты отправишься за картиной, пока мы будем обедать?

– Да.

– А если он услышит тебя?

– Не услышит!

– А если да?

И я вздрогнул от страха при одном этом предположении.

– Ну, если даже и услышит, – сказал Раффлс, – то произойдет лишь осложнение, и больше ничего. Револьверы в «Метрополе», конечно, неприменимы, но какое-нибудь орудие самозащиты, понятно, я захвачу с собой.

– Но ведь это ужасно! – воскликнул я. – Сидеть и говорить с одиноким чужестранцем, зная, что ты работаешь в соседней комнате.

– Две тысячи наличными, – спокойно возразил Раффлс.

– Клянусь всем святым, я, кажется, откажусь от них!

– Только не ты, Банни, я знаю тебя лучше, нежели ты сам.

И Раффлс надел пальто и шляпу.

– В котором часу я должен быть там? – почти простонал я.

– Без четверти восемь. Будет получена телеграмма, что я не могу явиться. Он падок на разговор, и поддерживать беседу тебе будет не труднее, чем подталкивать катящийся шар. Но только удерживай его, насколько возможно, от воспоминаний о картине. Если он предложит ее показать, скажи, что уже пора расходиться. Сегодня в полдень он до такой степени тщательно запер ящик, что я не вижу для него ни малейшей причины отпирать его еще раз, находясь в нашем полушарии.

– Где же я тебя найду после ухода от него?

– Я поеду в Эшер. Надеюсь застать поезд 9:55.

– Но я еще, конечно, увижусь с тобой до обеда? – воскликнул я в волнении, видя, что он уже держится за ручку дверей. – Я еще никак не могу освоиться со своей ролью! Я уверен, что спутаю всю игру!

– Только не ты, Банни, – повторил он опять, – а я сам, если еще потрачу даром время. У меня чертовски много дел, и благодаря этому ты не застанешь меня дома. Почему бы тебе не явиться в Эшер с последним поездом?

Так будет отлично – ты прибудешь туда с самыми свежими вестями! Я скажу старому Дебенгаму, чтобы он поджидал тебя, он приготовит постель нам обоим. Клянусь Юпитером, как бы он ни усердствовал, этого будет мало, когда он получит обратно свою картину!

– Уф! – вздохнул я, когда Раффлс попрощался и оставил меня, терзаемого предчувствиями и почти больного от страха, в состоянии чуть ли не панического ужаса, и поистине достойным сожаления.

В конце концов, однако, мне оставалось лишь выполнять свою роль, пускай непогрешимый Раффлс на этот раз ошибется, пускай вечно бесшумный и неосязаемый Раффлс на этот раз будет идиотски грохотать, но мне все-таки придется лишь улыбаться, улыбаться и быть негодяем.

Половину дообеденного времени я употребил на изучение своей улыбки. Я повторял свои мнимые реплики воображаемых разговоров. Я придумывал всевозможные истории. Я предался в клубе изучению книги о Квинслэнде. Наконец, когда пробило без четверти восемь, я уже раскланивался с пожилым господином, обладавшим небольшой плешивой головкой, с отталкивающим выражением лица.

– Так вы, значить, друг мистера Раффлса, – сказал он, не особенно вежливо разглядывая меня своими маленькими блестящими глазками. – Видели вы у него одну вещицу? Давно я жду его, обещал показать мне ее, да вот все не идет.

Очевидно, что телеграмма еще не получена, мое беспокойство началось с первого же шага. Я ответил, что видел Раффлса лишь около часа дня и говорил с большой уверенностью, благо это была сущая правда. Как раз в эту минуту раздался стук в двери, наконец-то это была обещанная телеграмма. Прочитав ее про себя, обитатель Квинслэнда протянул ее мне.

– Отозван из города! – пробурчал он. – Внезапная болезнь близкого родственника! Что еще там за близкие родственники?

Я не слыхивал ни об одном из них, и на одно мгновение я задумался – не отважиться ли мне на выдумки, но затем я ответил, что ни разу не встречался ни с кем из родных Раффлса, и еще раз обрел в себе новую силу, благодаря сознанию своей правдивости.

– Я думал, вы закадычные друзья? – сказал он с искрой сомнения (как мне вообразилось), промелькнувшей в его лукавых глазках.

– Лишь в городе, – отвечал я. – Я ни разу не бывал в его поместье.

– Что же, – пустился разглагольствовать Краггс, – тут уж, я полагаю, ничего не поделаешь. Не понимаю только, почему он не мог прийти пообедать сначала. Для того, чтобы присутствовать при смертном часе кого-нибудь, я бы уж ни за что не пропустил обеда, это просто-напросто необдуманный поступок, если желаете знать. Вот, теперь нам приходится обедать без него, а ему в конце концов придется смаковать этот обед заочно. Могу я позвонить? Знаете ли вы, зачем он приходил повидаться со мной? Жаль, что не увижу его еще раз, для него же это было бы лучше. Мне нравится Раффлс – я очень к нему привязался. Он циник. Люблю циников. Я сам таков.

Тут я соединяю все отрывки из его разговора в одно целое, но тогда они, конечно, были гораздо более разбросаны и перемежались время от времени замечаниями с моей стороны. Эти разговоры наполнили собой все время до обеда, и впечатление, произведенное на меня этим субъектом, лишь подтверждалось всеми последующими его изречениями. Благодаря этому впечатлению, все мои укоры совести за столь предательское присутствие у него за столом совершенно во мне стушевались. Краггс был одним из самых отталкивающих типов глупейшего циника, цель которого – вечно глумиться над всеми одушевленными и неодушевленными предметами в мире, а рассуждения отдают площадной грязью и нелепейшим чванством. Дурно воспитанный и мало образованный, он, по его собственному признанно, достиг занимаемого им положения благодаря исключительно деньгам. Обладая хитростью в такой же мере, как и злобой, он смеялся над людьми до тех пор, пока не нарывался на более искусных мошенников. Даже и теперь я не могу почувствовать особенного раскаяния за свое поведение относительно почтенного мистера Краггса.

Но никогда не забыть мне того страшного мучительного состояния, когда я должен был одним ухом слушать своего хозяина, а другим Раффлса!

Однажды я ясно расслышал его – комнаты сообщались друг с другом через старомодные створчатые двери, и дверь, которая вела из приемной в спальню, не была закрыта, а лишь завешена богатой драпировкой. Я мог бы поклясться, что слышал Раффлса. Я пролил свое вино на скатерть и громко расхохотался по поводу какой-то грубой остроты хозяина. Более я ничего не услышал, хотя насторожил уши как нельзя лучше. Но вот, к моему великому ужасу, когда слуга все унес со стола, Краггс вскочил, как ужаленный, и бросился в спальню, не говоря ни слова. Я сидел ни жив, ни мертв, пока он не вернулся.

– Показалось мне, что дверь скрипнула, – пояснил Краггс, – но я ошибся… воображаете… Надо мне походить. Говорил ли вам Раффлс о бесценном сокровище, которое я там храню?

Наконец-то зашла речь о картине. Чтобы отвлечь Краггса от этой щекотливой темы, я заговорил о Квинслэнде и тамошних зданиях. Я пытался отвлечь его от этой мысли, но напрасно. Он все возвращался к своей знаменитейшей редкости, приобретенной таким некрасивым путем. Я заметил, что Раффлс говорил мне о картине, и этим немного успокоил его. С доверчивой болтливостью слишком хорошо пообедавшего человека Краггс взгромоздился на своего любимого конька, я уже поглядывал через его голову на часы. Было лишь четверть десятого.

Из чувства простого приличия мне невозможно было теперь уйти. Итак, я снова сел в кресло (мы всё стояли у дверей) и стал слушать, почему у моего хозяина сразу загорелось честолюбивое желание обладать тем, что он с таким упоением называл «неподдельным», без примеси, закаленным, несокрушимым, как медь, произведением старого мастера. Он, Краггс, действует получше, нежели один соперничающий с ним законодатель художественных вкусов. Впрочем, даже выдержки из его монологов могут навеять скуку, достаточно сказать, что все закончилось приглашением, которого я так боялся в течение всего вечера.

– Но вы должны непременно взглянуть на нее. Тут, в соседней комнате. Вот сюда!

– Разве она еще не запакована? – поспешил я осведомиться.

– Нет, заперта на ключ, и только.

– Пожалуйста, не беспокойтесь! – умолял я.

– К черту беспокойство! – возразил он. – Идемте!

Было ясно, что противиться долее его приглашению значило бы навлечь на себя подозрения еще ранее минуты неизбежного разоблачения, поэтому я послушно последовал за ним в его спальню без дальнейших протестов и терпеливо позволил ему показать мне сначала футляр, окованный железом, стоявший в углу. Краггс, очевидно, испытывал прилив гордости при одном виде своей сокровищницы. Я уже думал, что он никогда не кончит своих рассуждений по поводу ее скромного вида и достоинств Чеббсова замка. Но пока ключ его повернулся в замке, мне показалось, что прошла целая вечность. И вот замок щелкнул, и пульс мой мгновенно перестал биться.

– Ах, Господи! – воскликнул я через мгновение.

Картина оставалась на месте, в своем футляре!

– Что, боялись, вас ударит крышкой? – осведомился Краггс, вытаскивая холст и осторожно разворачивая его. – Великая вещь, а? Кто бы мог подумать, что это написано двести тридцать лет тому назад? А ведь это так, даю вам мое слово! У старика Джонсона лицо повытянется, когда он увидит это. Ведь одна такая штука стоит всех картин Квинслэндской колонии вместе взятых. Стоит она пятьдесят тысяч фунтов, молодой человек, а я получил ее за пять!

Он толкнул меня в бок и, казалось, был готов на дальнейшую откровенность. Мое волнение взвинчивало его, и он потирал себе руки.

– Если уж вы к этому так относитесь, – заливался он хохотом, – то что же станется со старикашкой Джонсоном? Он просто уйдет и повеситься на крюке от собственной своей картины, как я полагаю!

Одному только небу известно, как мне наконец удалось овладеть собой. Хотя и оправившись от первого впечатления, я все-таки продолжал молчать, но уже по другой причине. Прилив новых волнений сковал мне язык. Раффлс дал маху, Раффлс дал маху! Не попытаться ли мне? Или слишком уж поздно? Неужели нет способа?

– Прощай покамест, – проговорил Краггс, бросая последний взгляд на картину, перед тем, как свернуть, – до той поры, пока мы не доберемся до Брисбана.

Каково было мое положение, когда он запер ящик!

– В последний раз, – сказал он, опуская ключ снова в карман. – Теперь она отправится прямо на пароход, в каюту.

В последний раз! Когда бы я мог отправить этого человека в его Австралию без его драгоценности! Когда бы мне удалось выполнить то, чего не смог Раффлс!

Мы вернулись в другую комнату. Я не имею ни малейшего понятия, как долго мы еще беседовали и о чем. Виски и содовая вода поспели как раз вовремя. Я еле дотрагивался до них, но он пил без устали, и я оставил его еще задолго до одиннадцати в совершенно бесчувственном состоянии. Последний поезд отходил из Ватерлоо к Эшеру в 11:50.

Я нанял извозчика до дома. В отель я вернулся через тринадцать минут и поднялся наверх. Коридор был пуст, я постоял секунду на пороге гостиной, прислушиваясь к храпу, раздававшемуся изнутри, затем я бесшумно отпер дверь хозяйским ключом, который мне весьма нетрудно было захватить предварительно с собой.

Краггс ни разу не пошевельнулся, он растянулся на софе и почти совершенно заснул, но все еще не слишком крепко для меня. Я намочил свой носовой платок в хлороформе, принесенном с собой, и наложил ему осторожно на рот. Два или три хриплых вздоха, и человек этот оцепенел.

Я отнял платок, вытащил из его кармана ключ от футляра, и менее чем через пять минут ключ был уже обратно положен на место, а картина запрятана в тулью моей шляпы. Прежде чем уйти прочь, я таки выпил виски с содовой водой.

Я застал поезд, и не только застал, а мне пришлось еще минут с десять с трепетом прислушиваться в отделении для курящих первого класса с каким-то бессмысленным ужасом ко всякому звуку шагов на платформе, вплоть до самого отхода поезда. Наконец, когда поезд тронулся, и огни Ватерлоо исчезли позади меня, я мог откинуться на сиденье и закурить сигару.

Несколько человек возвращались из театра. Я как сейчас могу припомнить их разговор. Они были недовольны увиденным только что спектаклем. Это была одна из последних опер Савуа, и они с увлечением говорили о днях «Пинафора» и «Терпения». Один из них сквозь зубы начал напевать мотив, возбудивший немедленно спор, откуда этот отрывок: из «Терпения» или из «Микадо»?

Все они вышли в Сербитоне, и я на несколько восхитительных минут остался наедине со своим сокровищем.

Подумать только – мне удалось сделать то, что сорвалось у Раффлса!

Из всех наших предприятий это было первым, в котором я играл главную роль, и из всех наших дел это последнее было, в конце концов, наименее бесчестным. Правда, оно не давало покоя моей совести, но ведь я же ограбил вора, – этим решительно все сказано. И я сделал это сам, собственноручно, ipsе еgomеt![4]4
  Это я сам (лат.).


[Закрыть]

Я представлял себе Раффлса, его изумление и восхищение. В будущем он станет ценить меня немного больше, и это будущее должно сделаться совершенно иным.

Имея две тысячи фунтов наличными, можно отлично стать честным человеком, – и все это благодаря мне!

В один прыжок я очутился на Эшерской платформе и нанял единственный запоздалый кэб, стоявший тут у моста. Я достиг Брум-Голля весь в лихорадке, как только мог тише поднялся наверх и увидел, что входная дверь отворяется в тот момент, когда я поднимался по лестнице.

– Так я и думал, что это ты, – весело приветствовал меня Раффлс. – Все обстоит как нельзя лучше. Тебе приготовлена постель. Сэр Бернард ждет тебя наверху, чтобы пожать твою руку.

Его хорошее настроение разочаровало меня. Впрочем, я знал этого человека: он принадлежал к числу тех, кто сохраняет самую радостную улыбку в самые черные дни своей жизни. Я слишком уже хорошо знал Раффлса в то время, чтобы ошибиться.

– Я добыл ее! – прокричал я ему в ухо. – Я добыл ее!

– Добыл что? – переспросил он меня, отступая назад.

– Картину.

– Что?

– Картину. Краггс показывал ее мне. Тебе пришлось уйти без нее. И, убедившись в этом, я решил сам до нее добраться. Вот она тут.

– Дай-ка посмотреть! – проговорил Раффлс мрачно.

Я снял свою шляпу и вынул холст с ее донышка. Пока я делал это, какой-то небрежно одетый джентльмен появился в зале и остановился, глядя на мои движения с изумленным видом.

– Довольно свеженькая для старого мастера, не правда ли? – заметил Раффлс.

Тон его был странен. Оставалось предположить лишь одно, что он завидует моему успеху.

– Так уверял Краггс. Сам я едва поглядел на нее.

– Так погляди же теперь, погляди хорошенько. Ей Богу, мне надо было получше объяснить тебе всю махинацию.

– Так это копия! – воскликнул я.

– Да, это копия, – подтвердил он, – копия, из-за которой я разрывался, гоняясь повсюду. Это копия, которую я прифрантил и спереди, и сзади так, что, по твоему собственному показанию, она произвела впечатление на Краггса и могла бы доставить ему счастье на всю жизнь, а ты впутался и ограбил его.

Я не в состоянии был произнести ни слова.

– Как вы добыли ее? – спросил сэр Бернард Дебенгам.

– Ты убил его? – спросил Раффлс насмешливо.

Я даже не взглянул на него. Я повернулся к сэру Бернарду Дебенгаму и передал ему всю историю торопливо и возбужденно, это было единственное, что я мог сделать, чтобы избавить себя от унижения. По мере того, как я говорил, я все более и более успокаивался и закончил свое повествование с меньшею горечью, высказав надежду, что в другой раз Раффлс будет сообщать мне, что он намерен делать.

– В другой раз! – тотчас вскричал Раффлс. – Любезный Банни, ты говоришь так, как будто бы мы живем грабежами.

– Полагаю, что нет, – заметил с улыбкой сэр Бернард, – вы, без сомнения, оба слишком порядочные молодые люди. Позвольте и мне питать надежду, что наш квинслэндский друг поступит именно так, как он говорил, то есть не откроет своего ящика до самого возвращения домой. Там он найдет уже мой чек, и я буду крайне удивлен, если он станет еще нас беспокоить.

Мы с Раффлсом не разговаривали до тех пор, пока я не очутился в приготовленной для меня комнате. И даже тут я еще боялся заговорить с ним. Но он вошел вслед за мной и взял меня за руку.

– Банни, – начал он, – не дуйся же на товарища! Я был в дьявольском волнении, и сам не знал, как достану необходимую вещь к сроку. Верь мне, что это так. То, на что ты решился и выполнил, одна из лучших проделок, которую я когда-либо совершал. И что касается работы, проделанной твоими руками, я должен признаться, что никогда не ожидал такого от тебя. На будущее время…

– Не говори мне ничего о будущем! – воскликнул я – Я ненавижу всю эту жизнь и готов все бросить к черту!

– Таким же бываю и я, – спокойно заметил Раффлс, – когда заканчиваю работу.