Текст книги "Октавиус"
![](/books_files/covers/thumbs_240/oktavius-125048.jpg)
Автор книги: Эрнест Марцелл
Жанр: Морские приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
В ответ они разразились таким хохотом, что даже безучастный ко всему Галлахер сердито поднял на нас голову из-за стойки.
– Ты?! Ребята, представьте только себе эту картину… – Стентон не сдержался и расхохотался так, что чуть не упал из-за стола. Остальные подхватили его смех и надрывались просто до слез. Наперебой они стали расписывать подробности, не скупясь на выражения, и в итоге не могли уже смеяться – так их развеселила одна мысль о том, как я буду подкатывать к ней.
В ответ я рассвирепел окончательно и обозвал друзей идиотами. Это развеселило их пуще прежнего, и, возможно, только боязнь Галлахера не позволила им наполнить все помещение диким хохотом. Немножко придя в себя, они сразу же наполнили стаканы и разом подняли оскорбительный тост. Все были уже пьяны в доску, и я мало чем отличался от них. Поэтому кровь бросилась мне в голову, и я окончательно потерял контроль над собой.
– Пари! – сказал я, и все мгновенно замолчали. – Я пересплю с ней через месяц! Ровно через месяц я заполучу ее в постель. И утру вам всем ваши сопливые носы!
Мои слова вызвали только новый приступ веселья…
– Готов поставить пять тысяч, – трясясь от раздиравшего его хохота, проговорил Стентон. Ясное дело, это он произнес словно бы в шутку, но я моментально пожал ему руку:
– Ставка принята!
Все замерли как громом пораженные. Стентон оторопело посмотрел на свою руку, зажатую в моей, и произнес уже с испугом:
– Ты серьезно?!
– Струсил?! – я уставился ему прямо в глаза с вызовом. – Или слабо?
– Принимаю! – гаркнул он и посмотрел на остальных: – Пусть старина Ричард ответит за свои слова!
Ром, затуманивший им мозги, сделал свое дело.
– Галлахер! – крикнул Стентон. – Чернильницу и бумагу! Будешь свидетелем!
Когда мы рассказали ему о задуманном нами пари, то сначала он обвел нас всех таким взглядом, что душа у меня ушла в пятки. Но когда мы детально объяснили ему все условия, то он мотнул головой и, хлопнув по столу ладонью, хрипло расхохотался. Он очень дорожил своей лучшей танцовщицей, приносящей ему такой доход, но сумма, причитающаяся ему по окончанию пари, видимо, решила все в момент. – В конце концов, – сказал он, – я дал слово лишь приглядывать за ней, но не сидеть нянькой или блюсти ее девственность… – Девственность? – не удержался Стентон, как всегда самый порывистый из нас всех. – Ты уверен?! – Разрази меня Азраил, если это не так! – ответил Галлахер. – Однако запомните – с той минуты, когда тут появится моя подпись, если кто из вас рискнет нарушить хоть один запрет, то, клянусь громом, сильно пожалеет о дне, когда появился на свет…
Через полчаса передо мной лежал лист бумаги, на котором четким, почти каллиграфическим почерком Галлахера были написаны следующие строки:
«Мы, нижеподписавшиеся Оливер Стентон, Стивен Дрейк, Вирджен Батт, Георг Рингольд и Пауль Додсон, находясь в здравом уме и трезвой памяти, заключаем пари с господином Ричардом О’Ниллом в присутствии последнего и при свидетельствовании Роджера Галлахера – человека много старше нас всех и пользующегося непререкаемым авторитетом и доверием. По условиям пари господин Ричард О’Нилл в месячный срок обязан иметь интимную близость с китайской танцовщицей таверны „Летучая рыба“ по имени Мулан. Близость должна произойти на чисто добровольном согласии, без применения алкоголя, насилия и любого вида принуждения. Также запрещено использование денежных и других материальных средств. Доказательства близости должны быть предъявлены прямые не позднее 29 августа 1761 года. Роджер Галлахер согласно данной им клятве обязуется быть наблюдающим за исполнением условий пари без права влияния. Никто из нас, нижеподписавшихся, также не имеет права вмешиваться, равно как мешать Ричарду О’Ниллу ни словом, ни делом, ни каким-либо иным образом. Месячный срок имеет начало со дня подписания всеми сторонами условий пари. В случае несоблюдения хоть одного оговоренного выше пункта пари считается проигранным нарушителем. Болезни, отъезды и другие неординарные случаи не являются основанием изменений условий пари. Инкогнито пари должно сохраниться не только во время его действия, но также после его завершения.
В случае выигрыша пари каждый из подписавшихся ниже выплачивает господину Ричарду О’Ниллу сумму, равную пяти тысячам фунтов стерлингов, в трехдневный срок. В случае проигрыша пари господин Ричард О’Нилл в трехдневный срок обязан выплатить каждому из нижеподписавшихся сумму, равную пяти тысячам фунтов стерлингов. Назначенный смотрителем Роджер Галлахер получает от победителя сумму, равную десятой доле выигрыша.
С условиями пари согласны и ставим свои подписи:
„Оливер Стентон, Стивен Дрейк, Вирджен Батт, Георг Рингольд, Пауль Додсон, Ричард О’Нилл, Роджер Галлахер.
29 июля 1761 года“.»
Такой же точно лист лежал перед каждым из нас, включая самого Галлахера. Последний принес перед нами клятву берегового братства (он скорее бы соврал при исповеди, нежели посмел стать клятвопреступником в своих рядах), после чего я собственноручно завизировал все пять экземпляров, что точно так же сделали все участники пари. Каждый забрал свой экземпляр, после чего Галлахер приказал принести лучшего бренди и мы чокнулись за удачу.
Через час «Летучая рыба» практически опустела, хотя таверна закрывалась на пару часов лишь под самое утро, сейчас посетителей осталось удивительно мало. Додсон, Батт, Рингольд и Дрейк ушли один за другим, пожелав мне удачи. Последним ушел Стентон. На прощание он горячо пожал мне руку, и по его ужимкам было видно, что он уже заранее предвкушал выигранные у меня деньги. Я остался один. Длинноносый пожилой слуга с короткой седой косичкой невозмутимо протирал полотенцем стаканы на стойке, остальные посетители мирно занимались своими делами.
В моей голове бродили разные мысли, становившиеся все более и более мрачными, по мере того как алкогольные пары покидали меня. Не слишком ли я погорячился в своем рвении – кто знает, может, это будет вовсе и не таким легким делом, как представлялось вначале?
Ход моих мыслей нарушил длинноносый слуга, начавший убирать с моего столика. Я встал и направился прямиком к выходу из ресторана, когда увидел, как появившийся в дверях входа для прислуги Галлахер издали поднял, обращаясь ко мне, стакан виски. Недоуменно я подошел к нему.
– За вас, сэр, – сказал он, протягивая мне второй стакан. Я взял предложенное и хотел было чокнуться с Галлахером, но тот проворно отстранил руку.
– За это не чокаются, – проговорил он. Только тут я заметил, что этот субъект уже набрался так, что еле держался на ногах, поэтому лишь усмехнулся в ответ:
– На что это ты намекаешь, Роджер?
Вместо ответа он притянул меня к себе, аккуратно взяв за лацкан, и, обдавая потом и перегаром, тихонько прошептал:
– Жаль мне тебя, сынок. Нехорошее это дело. Эта девка погубит тебя. Я сам побаиваюсь даже в мыслях сделать то, что решил сделать ты наяву…
Тут он ткнулся головой в дверной косяк, и более от него невозможно было выведать ни слова. Сейчас лучше было не приставать к нему. Галлахер был большой любитель черных острот, особенно в пьяном состоянии, поэтому я лишь усмехнулся на его очередной пафос и, толкнув тяжелые створки дверей, вышел на улицу…
Бета
Дождь прекратился, но ветер не только не ослаб, а даже, наоборот, словно набрал еще большую силу. Со стороны порта над городом в ночном небе стояло колеблющееся далекое красное зарево. Похоже, что где-то был довольно сильный пожар – в воздухе явно ощущался запах гари. Я поймал извозчика, и тот подтвердил мою догадку.
– Горит несколько складов в доках, – сказал он. – Придется ехать в обход. Вся портовая дорога и прилегающие улицы забиты пожарными подводами и водовозными бочками. Боятся, что огонь может перекинуться на жилые дома, на ногах все портовые и военные отряды…
Вернулся домой я незадолго до полуночи. Ветреный июльский вечер, царивший за стенами дома, быстро выдул у меня из головы остатки алкоголя. Гордон как всегда открыл дверь, пропуская меня вовнутрь, но внизу я не застал более никого. Даже камин был погашен, и горело всего лишь несколько свечей в канделябрах на пустом столе посреди гостиной. Я немало был удивлен этому – обычно в данное время мы всегда ужинали, и я частенько приходил к середине трапезы, сразу садясь за стол. Но было похоже, что ужин в мое отсутствие даже не начинался. Это весьма озадачило меня, и я несколько секунд постоял на месте, оглядываясь и прислушиваясь, потом пожал плечами, и в недоумении повернулся к Гордону, следовавшему за мной. Этот отставной сержант Британских войск обладал какой-то поистине удивительной невозмутимостью. Казалось, что даже выстрел из тридцати двух фунтового орудия, произведённый над самым его ухом, ни на секунду не поколеблет его. Однако в данный момент он был явно чем-то взволнован– во всяком случае я в первый раз видел его в таком расположении духа.
Буквально сразу же после вашего отъезда к вашему отцу прибыл посыльный из порта– ответил тот: Он привёз какое– то срочное письмо. Сэр Джордж О’Нилл в сопровождении Якоба немедленно отбыл в порт. Он вернулся минут десять тому назад и был очень расстроен. Сейчас он с мисс О’Нилл находиться у себя…
Смутное предчувствие какой-то подкравшейся беды начало медленно овладевать мной. Однако отца я решил пока не тревожить, и, поднявшись по крутой деревянной лестнице на второй этаж, я вошел в свою комнату, после чего запер за собой дверь на ключ. Внутри стоял тяжкий и спертый воздух, я зажег светильник и приподнял раму. Прохладный воздух, ворвавшийся в помещение, заколыхал штору, неприятно шевеля волосы на моей голове. Присев к столу, я развернул вытащенную из кармана бумагу с распиской и, положив на стол, неподвижно уставился на собственную подпись. Пари. Сейчас я уже и сам жалел, что с пьяного пылу заключил его, однако в случае проигрыша у меня еще оставался шанс на спасение – женитьба. В случае выигрыша я не только рассчитался бы с этим мерзавцем Уильямсом, но и…
В дверь негромко постучали.
– Да, – сказал я, оторвавшись на миг от неподвижного созерцания бумаги.
– Сэр, – отозвалась Бета с той стороны обыкновенным своим глуховатым голосом, как всегда, лишенным всяких эмоций. – Спускайтесь ужинать. Вас ждут…
С этими словами она, не дожидаясь моего ответа, развернулась и начала аккуратно спускаться вниз. Отец мой всегда очень щепетильно относился к выбору прислуги, поэтому у нас в доме никогда не было молоденьких девчушек. По всей вероятности, он выбрал эту необычайно странную особу по чьей-то рекомендации. Она появилась в нашем доме года три тому назад, и взяла на себя большинство обязанностей по дому. В ее внешности не было ровным счетом ничего экстравагантного или особенного. Это была грузная, мешковато-неуклюжая женщина лет пятидесяти с лишним, с широким чуть рябоватым лицом, толстым носом и невыразительными серыми глазами. У нее были широкие бедра и массивная, тяжело колыхающаяся при ходьбе грудь – вот, пожалуй, и все, что можно было в ней отметить.
В остальном же она, облаченная во всегдашнюю длинную юбку мышиного цвета, из-под которой виднелись толстые, кривоватые ноги с синими прожилками вен, и с бесформенным капором на голове, выражала собой полную безликость.
Бета усердно убиралась по дому, чистила платье, однако была чрезвычайно молчалива и за весь день могла произнести всего несколько слов, да и то отвечая на обращенные к ней вопросы. К ней никто никогда не приходил, она ни с кем не общалась, и я не разу не только не слышал, чтобы она засмеялась, но и даже не видел улыбки на ее лице. Мне казалось, что Бета всеми силами старается избегать общения с кем-либо, проживая в некоем своем никому не понятном мире.
При всем этом никаких особых достоинств, способных отчасти объяснить такое более чем странное поведение, за ней не наблюдалось. Наоборот, ее повадки оставляли желать лучшего и создавали впечатление неотесанной и недалекой деревенщины. Возможно, что чем-то в своем поведении она напоминала Мулан, но разница между ними была настолько огромной, что невозможно было провести даже условную параллель – эти две особы в корне отличались друг от друга. Скрытность китаянки никак не походила на какое-то серое, безжизненное равнодушие Беты, более присущее животным.
Так что я и сам не знаю, что конкретно подвигло меня на исполнение того озорства, которое вдруг пришло мне в голову. В тот вечер я увидел Бету, склонившуюся над корытом, в котором она стирала белье, и стоявшую ко мне спиной, и тогда неожиданно отметил про себя, что наряду с явными недостатками за этой более чем заурядной внешностью может скрываться и впрямь нечто стоящее. Тем более что я никогда раньше не имел дела с женщинами ее возраста, и неожиданно вспыхнувшее желание испытать новые и неведомые ранее ощущения засело во мне подобно острому гвоздю. И я не нашел для его воплощения лучшего объекта, чем Бета. Не спорю – возможно, она показалась мне ближе и доступнее всего. Некоторое время я даже не знал, как к ней подступиться, словно чего-то боясь, и эти мысли покалывали меня сотней иголочек, пьяняще дурманя. И наконец-то оказавшись с ней с глазу на глаз, я недвусмысленно намекнул ей на близость. В ответ она тупо и недоуменно уставилась на меня, а потом, пожав плечами, будто вопрос был адресован вовсе не ей, снова принялась подметать пол. Тогда я предложил ей двухмесячное жалование. Она не удостоила меня даже взглядом, бездумно продолжая свое дело, как будто мой вопрос никак не мог дойти до нее. Если бы она сразу ответила категорическим отказом, то, возможно, я и оставил бы свои притязания. Я тогда отошел от нее, но буквально через день подловил Бету снова и сделал ей новое предложение, увеличив названную сумму вдвое. В ответ она что-то невнятно пробурчала, махнула рукой и удалилась прочь, оставив меня в глупейшим для себя положении. У нее явно были проблемы с головой, ибо только ненормальный человек, судя по всему, не обремененный никакими обязательствами, мог отказаться от чуть ли не полугодовой суммы заработка. Но это нисколько не охладило, а, наоборот, только распалило мой пыл. После этого разговора Бета нисколько не изменилась – можно было подумать, будто я разговаривал вовсе не с ней; она по-прежнему молчаливо выполняла свои обязанности, будто ничего не произошло. Я еще пару раз пробовал подкатить к ней. Однако всякий раз она игнорировала мой вопрос, словно не замечая, что я говорю с ней.
Тогда я и решил попробовать старое, проверенное опытом средство, которое не без успеха использовал уже много раз. Однажды я застал ее у себя в комнате – она, по обыкновению, с отрешенным от всего мира видом, наклонившись, мыла пол. Я зашел в комнату и, видя, что она совершенно не смотрит в мою сторону, приблизился к ней сзади и резким движением запустил руку прямо под юбку. Возможно, что я сделал ей несколько больно, так как она рванулась и, хотя я не отпускал ее, выпрямившись, вырвалась. Вопреки моим ожиданиям, она не ударила меня и даже не закричала. Только бросила тряпку и с удивительным для нее проворством выскочила из комнаты, даже не обернувшись. Слушая, как она, топоча, спускается вниз, я остановился посреди комнаты, чувствуя, как еще секунду назад обжигавший меня огонь сменяется чувством неимоверной досады, к которому примешивались неловкость и разочарование. Нет, она явно обманула мои ожидания – даже в такую минуту, подобную которым (если они вообще бывали когда-либо в ее жизни) она наверняка испытывала очень давно, оставшись верной своему серому естеству.
Мне даже стало несколько обидно, и я подошел к окну, задумчиво набивая табаком свою длинную фарфоровую трубку. На улице с самого утра шел мелкий, промозглый дождик, как нельзя лучше соответствующий моему теперешнему настроению. Я высек огонь, но не успел поднести его к чашке, как в комнату, распахнув дверь, крупными шагами вошел мой отец. Это всегда было с ним, когда он бывал сильно раздражен, что случалось крайне редко, но теперь, судя по его побледневшему, перекошенному лицу, он пребывал в сильной ярости. Подойдя ко мне, он выхватил у меня из рук трубку и с размаху швырнул ее о каминную решетку с такой силой, что осколки брызнули в разные стороны…
– Ты что себе позволяешь… – прошипел он мне прямо в лицо.
Эта старая дура не нашла ничего лучше, как нажаловаться ему на меня.
– Ничего особенного, – ответил я как можно мягче. – Просто Бета старая одинокая женщина, и я подумал, что… – Ты решил, что перед тобой очередная кабацкая шлюха?! – прокричал отец. – Мало того, что ты погряз в мотовстве и разврате, спуская на ветер деньги, которые достаются мне с таким большим трудом, так ты еще смеешь тащить свои замашки сюда, в свое родовое гнездо! Запомни раз и навсегда – пока я жив, я не потерплю в своем доме Содома и Гоморры и не позволю устраивать здесь притона! Ты оскорбил своим поведением человека раза в два старше тебя самого, и я еле уговорил ее остаться у нас…
Еще долго он кричал на меня, а потом, когда несколько успокоился, произнес:
– Сейчас ты принесешь свои искренние извинения мисс Бете Аткинсон, и берегись, если она вновь пожалуется на тебя. И запомни твердо – если ты еще хоть раз попробуешь повторить подобный отвратительный поступок, то тебя ждет давно уже заслуженное наказание!
Он резко развернулся и ушел, захлопнув с размаху дверь. Я закусил губу – мне стало по-настоящему обидно, что я столько претерпел из-за какого-то полоумного, совершенно никчемного существа, которое назвать женщиной у меня теперь даже язык не поворачивался. Старик был настроен решительно, и мне пришлось перед всеми домашними попросить у нее прощения. Мать была полностью на стороне отца, а Дэнис едва сдерживал глумливую улыбку, дабы не схлопотать от меня потом по шее. Однако Бета отнеслась к моим пылким речам со своим обычным безразличием.
– Ну уж… Что уж… – только и пробормотала она в ответ своим глухим голосом, даже глядя куда-то мимо меня. На том все и закончилось. Однако с этих пор она стала стараться как можно реже попадаться мне на глаза и никогда более не оставалась со мной один на один. Я же сохранял полную нейтральность, относясь к ней как к лошади, корове – только не как к человеку, а тем паче женщине…
Вся эта история моментами мелькала у меня перед глазами, когда Бета по каким-либо вопросам обращалась ко мне, делая это преимущественно на расстоянии или, как сейчас, из-за закрытой двери. По-видимому, моя выходка серьезно напугала ее, не лишив при этом и доли безжизненности. Вот и опять я презрительно усмехнулся и, погасив светильник, чадивший на столе, вышел, плотно прихлопнув за собой дверь.
Отец
Спустившись вниз, я вышел в холл, где мы всегда обедали. Все молча сидели на своих местах, ожидая меня. На столе стояли три хрустальных канделябра, сверкающая латка в виде плывущей утки, темная бутылка вина, серебряные столовые приборы, разложенные вокруг тарелок, блюдо с фруктами. Во главе стола в массивном кресле из черного дерева восседал мой отец, облаченный в камзол. Напротив него сидела мать в вечернем платье, а между ними расположился Дэнис с большим белым бантом на шее. Лицо отца было необычайно бледным, с заострившимися скулами и ввалившимися глазами; мать выглядела чрезвычайно усталой; брат был явно чем-то взволнован и, уставившись в стол, нервно теребил край скатерти…
Я поздоровался со всеми и присел на свое место напротив Дэниса. Мы, сложив руки, произнесли короткую молитву, после чего приступили к трапезе. Бета открыла крышку латки, и по зале поплыл щекочущий аромат жареного гуся и печеных яблок. По собственному обыкновению ни на кого не глядя, она ловко разрезала птицу и разложила по тарелкам, после чего, наполнила каждому бокал. На некоторое время повисло тягостное молчание, и в предчувствии чего-то нехорошего, что должно было произойти вот-вот, я неторопливо поднес край своего бокала к губам и отпил глоток, ощутив кисловатый привкус.
Отец положил вилку, которую держал в руках, на край тарелки и, откинувшись на спинку кресла, медленно, но достаточно громко и четко произнес:
– Сегодня у нас произошла катастрофа. В десять часов вечера в доках вспыхнул пожар, охвативший наши склады, куда только сегодня утром привезли товар, в который я вложил практически всю наличность. Страховой договор с компанией «Рука в руке» я не успел подписать, и весь товар погиб в огне. Там остался только пепел – все, чем теперь владеет моя компания. Сегодняшний пожар уничтожил все наше будущее, и мы полностью разорены…
С этими словами он поочередно обвел потускневшим взглядом нас, после чего продолжил:
– По условиям заключенных договоров, за срыв сделки я обязан заплатить неустойку. Причем никого не волнуют ни экономические, ни политические, ни природные катаклизмы. И чтобы на старости лет мне не попасть в долговую тюрьму, нам придется не только выложить все наши сбережения, с адским трудом накопленные мной за все эти годы, но и избавиться от всего движимого и недвижимого имущества. Мы должны будем продать даже этот дом, в котором мы сейчас сидим. И спасибо за это мы скажем тебе, Ричард О’Нилл – мой родной сын, на которого я возлагал столько надежд…
Я спокойно смотрел в свою тарелку, равнодушно пережевывая мясо – оно было явно жестковато.
– Да-да, я говорю про тебя, Ричард О’Нилл! – почти крикнул отец и так хлопнул ладонью по столу, что зазвенели стоящие на нем приборы и даже невозмутимая Бета вздрогнула и, казалось, в первый раз осмысленно посмотрела на него.
– Если бы ты не валял дурака все эти годы, то уже давно получил бы капитанский патент, как все твои товарищи, с которыми ты вместе учился и которые уже давно плавают и ведут свободную торговлю. – Отец, все более расходясь, начал махать в воздухе ножом, описывая им фантастические зигзаги. – С моим делом я всегда ходил по лезвию ножа – только так я смог получать прибыль, и всячески пытался предупредить этот день, который сегодня настал. Да, я не скопил достаточно денег, чтобы купить собственное судно, но я сделал все, чтобы ты получил прекрасное морское образование. Если бы ты сейчас был капитаном торгового судна, то поверь – положение наше было бы не столь катастрофическое. Да, нам пришлось бы несладко, но благодаря твоему капитанскому патенту мы смогли бы уже сами вывозить товар из-за моря, не завися ни от каких чертовых негоциантов! И в итоге мы бы не только вновь поднялись, но и разбогатели бы еще больше и потом смогли бы купить собственное судно! Я устроил тебя в престижную академию, не жалея сил оплачивал твое обучение – и что же делал ты?! Вместо того чтобы взяться за ум, ты погряз в пьянстве и разврате, проматывая столь тяжело зарабатываемые мной деньги с кабацкими шлюхами, что и продолжал делать до сегодняшнего дня! Но теперь все кончено, Ричард О’Нилл! Сегодня я рассчитал почти всю прислугу, в том числе и мистера Тобиса – гувернёра твоего родного брата Дэниса! А через месяц мы вынуждены будем ютиться в жалкой лачуге посреди грязных трущоб среди нищих и воров! Твоя мать должна будет стать прачкой и до гробовой доски стирать грязное белье, твой родной брат Дэнис будет чистить башмаки на улицах, а я до конца своих дней буду латать дырявые ведра при свете дешевой свечи. А сам ты, Ричард О’Нилл, завтра будешь взашей вытолкан с академии! Да, именно оттуда, где ты держался всё это время только потому, что мне пришлось платить за то, чтобы тебя ни вышвырнули вон. И выбрось из головы мысль, что тебя возьмут приказчиком даже в самую захудалую лавку! Ты пойдешь грязным носильщиком в порт – там из тебя быстро выбьют кабацкую дурь и весь твой гонор… Или же, еще вернее, станешь водоносом и до конца жизни будешь таскать на горбу мокрый бочонок по ливерпульским улицам! Да, это будет вполне достойной платой тебе за все твое наплевательское разгильдяйство…
Задыхаясь от переполнявшего его гнева, отец, весь пунцовый, бросил нож на стол, и тот, звякнув о столешницу, сверкнул и упал на пол. Молчаливая Бета сразу же сорвалась с места, чтобы поднять его. Я молчал, дабы понять, куда отец ведет русло разговора, и не мешал ему в этом занятии. До этого момента он должен был в итоге дойти сам.
Тут в разговор вмешалась мать – она никогда не имела привычки лезть в мужские разговоры, и только лишь когда обстановка накалялась до такого момента, что грозила разразиться бурей, мать позволяла себе вмешаться, да и то только для того, чтобы развести враждующие стороны.
– Джордж, – сказала она мягко, обращаясь к отцу. – Ведь мы же можем сами зафрахтовать судно и тогда возить товары независимо ни от кого…
Даже в минуты самой горячей ярости, в которую он впадал крайне редко, отец никогда не набрасывался на мать (даже если та и была виновата). Так вышло и на этот раз, хотя по промелькнувшей у него по лицу тени было видно, насколько бесполезным было предложение человека, мало сведущего в его делах, – это вызвало у него только усиление раздражения.
– Джил, – грустно вздохнул он в ответ. – Сумма неустоек, по моим подсчетам, вышла такая, что, даже продав все, что у нас есть, мы все равно выйдем хоть почти по нулям, но должниками. Кто на таких условиях согласится хотя бы просто дать нам взаймы, не говоря уж о том, чтобы взять ссуду? Этот вариант мог бы пройти даже при самом худом раскладе, но при одном условии: если бы твой дорогой сын, которого ты так ревностно защищала все эти годы, вероятно, надеясь, что на него снизойдет вдруг озарение, был сейчас пусть даже и не капитаном, а хотя бы квартирмейстером, но не болтающимся по портовым кабакам беспутным повесой…
По-видимому, голос матери подействовал на него успокаивающе, так как его собственный постепенно стал тише, и он почти уже спокойным тоном произнес:
– Да, больше всех виноват я сам, что в свое время не взял его в шоры как следует. Да посмотрите только на него – сидит себе как ни в чем не бывало и с лицом праведника жует свою пищу, как будто у него в банке хранится не менее тридцати тысяч фунтов стерлингов. Ему и сейчас глубоко плевать на то, что происходит с нами… Или, может, ты собрался делать фальшивые деньги? А может быть, обзавелся связями в Адмиралтействе или Вест-Индской компании? Ответь нам, Ричард…
– Я сделаю предложение Элизабет, – ответил я. – Она давно уже ждет его, и мне осталось только сказать ей об этом. Я долго колебался, но сейчас понял, что час пришел.
В ответ отец презрительно усмехнулся, но по разом изменившейся его интонации я понял, что попал в цель. За столом установилась мгновенная тишина. Мать с каким-то удивлением бросила на меня взгляд – для нее это было явной неожиданностью. Дэнис с идиотской ухмылкой уставился к себе в тарелку. Безучастная ко всему Бета вновь подошла к столу, чтобы вновь наполнить наши опустевшие бокалы.
– И как ты собираешься это сделать? – поинтересовался отец. – Да, еще до недавнего времени для старика ты был вполне допустимым кандидатом на руку его дочери. Но теперь, когда все наслышаны о моем банкротстве в не меньшей степени, чем о твоих подвигах, он скорее закроет перед тобой дверь, точно так же как раньше готов был закрыть глаза на все, что ты вытворял.
– Я сделаю предложение Элизабет, а не ее отцу, – ответил я. – И секрета тут нет никакого: стоит только ей топнуть ножкой, как он полезет доставать луну с неба для единственной своей отрады.
Тон отца стал ровным, и я понял, что он несколько успокоился, когда осознал, что разговор перешел в нужное русло. Узнав о том, что я встречаюсь с Элизабет, он очень положительно отнесся к этому факту и в дальнейшем всячески старался поддержать мои начинания. В самом деле, такое знакомство было бы весьма выгодно нашей семье, а теперь превращалось в единственный шанс нашего, и прежде всего его, спасения от надвигающейся нищеты.
– Старику Блейку далеко еще до маразма, – ответил отец. – А раз так, то неужели ты думаешь, что его дворянские корни позволят ему, чтобы с помощью любви к его дочери его самого слепо вели, как барана?! Да старик согласится, чтобы его вздернули на виселице, нежели переступит хоть через один из своих принципов, которые для него выше всяких законов.
– Ты предлагаешь мне отказаться от этого? – спросил я, хотя прекрасно знал, что отец уже удовлетворился, сделав из меня то, что было нужно, и теперь занимался лишь шлифовкой.
– Вовсе нет, – ответил он, отправляя в рот первый кусок давно уже остывшего гуся. – Я даже рад, что ты наконец-то войдешь хоть в какие-то рамки и наконец-то принял первое правильное в своей жизни решение. Просто теперь все будет не так легко, как представлялось тебе раньше…
Он залпом опрокинул свой бокал вина, словно поднял сам с собой тост, и, утерев салфеткой усы, продолжил:
– Завтра Блейк дает у себя званый вечер, на который приглашены сливки общества, и, судя по всему, ты в числе приглашенных…
Здесь он мог и впрямь гордиться собственной проницательностью – не далее, как позавчера я получил от Элизабет письмо, в котором она жаждала видеть меня на вышеупомянутом мероприятии.
– Ты должен произвести на старика впечатление, дабы понравиться ему, – продолжил отец. – А это будет очень непросто, если учесть, какую память ты оставил о себе, и то, что ты теперь больше не из обеспеченной семьи.
– Я уверен в Элизабет, – ответил я. – А это уже полпути – она доконает старика. Что же касается всяких слухов, то, кто держал надо мной свечку, пусть сам явится и расскажет обо всем ему.
– Больше всего на свете ценятся сплетни, – промолвил отец. – Ими можно измазать, как заправским дегтем. И отмыться от них тяжелее, чем от чего-либо другого. Блейк всегда очень внимательно прислушивается к сплетням, другое дело, что он всегда пытается с их помощью отыскать истину про того, о ком их плетут.
И зачастую его ожидания бывают с лихвой оправданы. Твоя задача – предстать перед ним в сияющем свете, рассеивающем все темные пятна твоей и без того подмоченной донельзя репутации.
Мрачная атмосфера безнадежности, возможно, под влиянием уже изрядного количества выпитого, значительно разрядилась, и все, включая даже Бету, разом почувствовали облегчение. Возможно, что отец и не до конца был полон уверенности в успехе предстоящего предприятия, но появившаяся у него надежда подействовала на него живительным образом.
Для меня же это было единственным шансом откупиться, как от своего долга Уильямсу, так и случае, если с Мулан я потерплю полное фиаско. В последнем я сомневался самым сильным образом, но не учитывать такой вариант тоже было бы глупо, и моя свадьба послужила бы надежной защитой против всяких невзгод. При умелой манипуляции с Элизабет старик Блейк сам того не ведая оплатил бы все мои долги. Кому как ни мне было хорошо известно какие средства он, даже не глядя, выделял по первому же капризу своей дочери…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?